"Моё призвание - избавить их от него"

С того момента, как фигура, облачённая в тёмные, будто содержавшие в себе саму тьму веков одеяния, с руками, скреплёнными позади в незыблемом жесте холодной уверенности, оказалась в пределах чуждого ритма бытия неправдоподобно недвижимого пространства, минуло, по приблизительным, лишённым всякой надёжности расчётам, порядка двух или трёх суток. Но здесь, в глубине безмерной серой пустоты, где отсутствовал даже намёк на привычную смену света и тьмы, эти числа были бессмысленны, словно само время, обделённое волей к движению, разложилось на инертную массу мгновений, вязко тянущихся и растворяющихся друг в друге. Доктор находился в карманном измерении Мадары, в странном беззвучном мире, где каждый объект, обломок или линия горизонта, если таковую вообще можно было выделить, казались сотканными из одного и того же безжизненного серо-чёрного материала, напоминающего одновременно выветренный камень и застывший пепел. Тут не было неба, каких-либо осадков, почвы в её привычном понимании и того же ветра, дюжего пошевелить края его импровизированного плаща - только сухая, удушающая неподвижность, столь плотная, что вполне могла бы сойти за физический барьер. По первой, питая немалое любопытство к оному диковинному окружению, врачеватель перемещался по Камуи мучительно медленно, без суеты, позволяя собственным шагам глухо отдавать в пустоту, как бы проверяя её прочность. Жёлтые, хищно-спокойные немигающие очи, утопающие в тенях глубоко посаженных отверстий изысканной белой маской с клювом неустанно устремлялись в никуда и скользили по бескрайним, повторяющимся прямоугольным фрагментам пейзажа, выискивая в них малейшее отклонение, любую аномалию, которая могла бы нарушить эту мёртвую гармонию. Однако прежнее оставалось прежним, оставляя обманчивое впечатление стояния на месте, когда всё вокруг меняло своё расположение, подстраиваясь под наблюдателя, затягивая его глубже в центр некоего бесконечного лабиринта. Уже длительное время сидя на краю одной из вездесущих плит, смиренно внимая ничему и положив ладонь на твёрдую, совершенно гладкую поверхность, уходящую в беспредельность, служитель панацеи неоднократно размышлял о природе сего места. Оно не походило на природное явление, ведь в его холодной архитектуре ощущалась воля творца, способного подчинять структуру мироздания личным прихотям. Ни спор в пыли, впрочем как и её самой, ни бактерий в воздухе, ни крупиц органики, ни трещин, ни следа времени - здесь царила идеальная, непостижимая, доведённая до абсурда абсолютная стерильность, от коей веяло издёвкой над самим понятием разрушения и в которой всякий звук собственного дыхания ощущался непозволительно громким. Любая видимая плоскость была выверена, а выступ - выточенным из сплошного, неразрушимого блока, тишина же являлась неотъемлемой частью всей конструкции. Это была не просто пустота, а своего рода капкан: пространство без выхода, но не обделённое намерением, не убийственным, а сохраняющим, заключающим в вечную неподвижность, как насекомое в комке смолы, дающее веками любоваться на замершую в ней жертву. Всё вышеперечисленное неуклонно подталкивало к воспоминаниям, и вовсе не к тем мимолётным и выцветшим, что посещают разум в часы усталости, а к тем, что вгрызаются в сознание, неотвратимо возвращая к пережитому: о том, как тот попал сюда, а также о том, что ожидало его впереди. Очередной конфликт, на сей раз - Четвёртая Мировая Война шиноби… название, само по себе звучавшее как приговор целой эпохе. Знахарь ещё не был её свидетелем, но чувствовал, что она будет не обыкновенным сражением за территории, влияние или идеалы. Та станет настоящей жатвой, разящей косой по всему живому, вырезая без разбора и старое, и молодое, и сильное, и слабое. Ему приходилось видеть такие жатвы прежде. Сотни раз. В разных краях, в разные века, под разными знамёнами и лозунгами. Родная вселенная была переполнена войнами, как больной организм гноем. Целитель отчётливо помнил холодные, пропитанные гарью ветра Северного моря, когда английские и голландские суда сходились в канонаде, обрушивая друг на друга ядро за ядром во Второй англо-голландской войне. Он помнил Славную революцию, с её внешней напыщенностью, с её иллюзией бескровного переворота, за лживой ширмой коего в закоулках всё так же тихо валялись тела тех, кто не угодил новым хозяевам. Тот был свидетелем бесчисленных англо-испанских конфликтов, где кровь текла уже не по земле, а по палубам, и морская соль впитывала стоны раненых. Воспоминания текли, как река, и каждое новое было тяжелее предыдущего. Семилетняя война, когда огонь и сталь поглотили полмира. Великая французская революция - яркая, но с тем же душераздирающим животным воплем умирающих, который одинаков на любом языке. Тогда на площадях витали слова о свободе, равенстве, братстве, а в переулках и подвалах тянуло свежей кровью и сладковатым трупным духом. Наполеоновские войны, охватившие континенты, шли, как перманентный марш смерти, и в их поступи лекарь узнавал жестокий ритм войны. Он помнил всё: дальний звон оружия под Севастополем в Крымскую войну, зычный рёв пушек в Китае во время Опиумных кампаний, и кровавые поля Франко-прусской резни. Тот видел, как в начале многообещающего двадцатого века Европа скатывалась в мясорубку Первой мировой, где новые гусеничные машины перемалывали солдат тысячами изо дня в день, видел Вторую мировую, где вся планета страдала под сапогом миллионов военных и истязалась пламенем их столкновений, и ни один уголок планеты не остался чистым от пепла и праха. Войны всегда были и оставались одними и теми же. Независимо от времени, стороны или идеологии. Люди шли убивать и умирать, прикрывая свои самые примитивные инстинкты благородными словами. И он, как наблюдатель, мог из раза в раз зрить, чем это кончается: не триумфом и не поражением, а равномерным, непрерывным тлением, когда под слоем обугленной травы лежат одинаково мёртвые победители и побеждённые. Некромант знал, что грядущая бойня не будет иной. Да, там будут техники, которых он не встречал, силы, достаточные, дабы за секунды стереть целые армии, однако суть останется прежней. Бесконечные ряды раненых и умирающих, боль, что будет гнить внутри ещё долго после эпилога кульминационной битвы, и вязкий страх в глазах тех, кто ещё дышит, но уже чувствует ледяное касание рокового конца. Существо протяжно воздело взгляд к безликому невзрачному небесному простору. То не менялось, не раскалывалось от грома, но в своём воображении оно наблюдало его окрашенным в красное, разорванным вспышками техник ниндзя и взрывами, следило за тем, как земля дрожит от бега тысяч ног, как воздух густеет от грязи и дыма, и, что самое печальное, видело, как эта будущая картина сливается с теми, что уже живут в его памяти - с Бородино и Соммой, с Маньчжурией и Инчхоном, с Норфолком и Фаллуджей. Война всегда была одной и той же болезнью. Доктор знал оное лучше, чем кто-либо. Проказой без лекарства, в которой он парадоксальным образом был и врачом, и свидетелем, а иногда и участником самого процесса заражения. Не испытывая страха перед надвигающимся, повидав слишком многое, чтобы бояться, тот, однако, испытывал в текущую пору то, что редко разрешал себе хоть когда бы то ни было - тихое, ледяное сожаление. Не о судьбах отдельных живых или их поселений, не о смене эпох, а о том, что поветрие никогда не исцелится без его вмешательства, ибо заложено оно в саму сущность рода людского, приходясь искомой частью его природы, опрометчиво дарованной им при сотворении их создателем, став источником всех зол, исходящих от человека, несущим вред и погибель всем его собратьям. Потому, от сего скверного недуга суждено избавиться их новому богу, помощь в восхождении и становлении которого отныне возложена на плечи врачевателя. Данную задачу значительно облегчило его недавнее приобретение, времени на тщательное исследование и освоение коего в реалиях добровольного заточения в замкнутом измерении хватало с избытком. Долгие часы, а может и дни, тот изучал его устройство, учился действовать методично, словно проводя лабораторный эксперимент. Ему было свойственно осваивать новое так же, как и редкие патогены в далёком прошлом - без спешки, но со свойственным своей натуре дотошным вниманием к каждой мельчайшей детали. Впервые заметив возможность разъединять конечности, свободно удерживать их на кровеносных нитях и направлять те в какую угодно сторону, мысль была почти неприятной. Сейчас же тому ничего не стоило распоряжаться этой способностью с хирургической точностью, всё благодаря вовремя осознанной им собственной досадной ошибки в выборе подхода к работе с тушкой Какузу. Пересмотрев его и перенастроив процесс, служитель панацеи сделал то, что должен был сделать с самого начала: не "обживаться" в оболочке наёмника, а подчинить её по уставу ремесла, так, как когда-то в лондонском мраке была подчинена плоть Данте. Его пустотелый сосуд в форме керамического изделия, из чьих внутренних клапанов сочится живая, вязкая, как дёготь, чёрная секреция, пускающая корни, прорастающая в каждый нерв, пучок мышц иль чакровую магистраль, превращая чужой организм в послушный инструмент. И посему, в тот миг, как стальные нити Джионгу наконец содрогнулись под его волей, это не было компромиссом двух сущностей, то было слиянием, где карнавальный атрибут вступил в главенствующую роль в выстроенной корневой системе с нитями в виде единой сети управления, явив собой единую анатомию в которой любой импульс мгновенно найденным путём добирался до необходимого узла. Ради достижения оного потребовалось заняться подробным картографированием и реконструированием всей схемы тела: кожного покрова из шрамов, швов и инородных вставок; мускульных лент, усиленных старческими, однако по-прежнему безупречно эластичными волокнами; пяти сердечных камер с их капризной иерархией. Знахарь отыскал и промыл всё чёрной смолой, укрепив вокруг них тончайшую решётку из секреции, подобную хитину насекомого, с практической целью увеличения защиты и правильной развязки каналов чакры, дабы при потере хотя бы одного узла не допустить проседания давления в остальной системе. Затем он переключился на навыки захваченного им ренегата, проявив особый интерес к его технике укрепления Датона и огромной массе нитей, служившим грубым, но крайне эффективным скелетом для своего владельца. Смазав субстанцией, их удалось усовершенствовать и превратить в продвинутую породу одного и того же материала, поскольку жгуты нитей различной толщины, выпускаемые из швов, спины или межрёберных участков корпуса теперь выполняли задачу силовых кабелей, способных пробрасываться на длину десятков метров, хватать, пришивать и резать всё до чего дотянутся, входя в ту же каменную глыбу как нож в масло. Помимо этого было здраво решено оплести чёрной тканью шейный ствол и проникнуть ею в мозжечок, взяв под контроль моторные рефлексы, чтобы полностью исключить дрожь и задержки. Залатав старые рубцы, уродливые швы обрели функционал выходных отверстий для нитей на постоянной основе без нужды их разрыва и развязывания. Сухожилия и грудная клетка аналогично претерпели изменения, в последнюю встроились безопасные коридоры для сердец, на случай, если придётся резко менять их дислокацию под ударом противника. Правда, отдельной практикой стали манипуляции над элементалями. С учётом всего накопленного опыта наблюдений за весьма действенной, надёжно проверенной в боях тактикой их применения охотником за головами, целитель счёл обязательным только обучить монстров слушать его, а не инстинкты бывшего хозяина, а заодно перевести в новую формацию: не в рассыпную для беспорядочных обстрелов, а в своеобразную орбиту, где каждая, оставаясь автономной боевой единицей, держалась вблизи от главного ведущего, поводком из нитей связанная с ним. В этом свежем строе он тестировал и пробовал комбинированные разряды стихий, сродно тому, как искусно ими жонглировал казначей: бурный порыв ветра и тут же за ним прожигающее дыхание огня, создающее ударную волну, либо дождь и в него абстрактный укол недоступной пока молнии, поражающий всё, что оказалось внутри импровизированной электропроводящей завесы. Лекарь по многу раз повторял и чередовал разработанные связки техник, стремясь довести их воспроизведение до автоматизма. В результате экспериментов тот прошёл через всяческие анатомические крайности, и всё во благо получения ценных знаний и установления собственных пределов в рамках наличествующего у него причудливого, но выдающегося тельца, что даже после отсоединения головы, опираясь на спинальные дуги, сумело бы вести потенциальное сражение без центральной коры мозга. Этого было вдоволь, чтобы считать подготовку приемлемой. Заключительным штрихом стало возвращение себе рабочего, не косметического, а сакраментального облика. Секреция стянулась в длинный и статный костюм, с дланями, привычно заведёнными назад, когда правая ладонь легко, едва ощутимо касалась запястья левой, а края одетого вновь убранства, мягкие и в то же время плотные, слабо и искусственно колыхались. Столь прекрасный расклад вселял духовное удовлетворение выражаясь в собранном воедино наряде и тонко настроенном теле грешника, ставшего его скальпелем, коим он извлечёт заразу. И первая процедура обеззараживания состоится совсем скоро. Сегодня же. В безмолвной и затхлой пустоте Камуи, сотканной будто бы из затвердевших теней и искажённых бликов, в возникшей вдруг из ниоткуда спирали неторопливо образовывался расплывчатый силуэт, что по мере приближения, обретал всё более отчётливые и узнаваемые очертания. Прибывшая извне персона носила длинную бандану, свисающую ей до поясницы, и нейтрального оттенка маску, прикрывающую её лицо и верхнюю часть головы. На ней имелся причудливый узор, напоминающий собой Риннеган, и три отверстия в форме томоэ Шарингана, два из которых служили прорезями для глаз. Также вторженец был облачён в фиолетовую робу, с соответствующим символом клана Учиха на спине и широким поясом обтянутым ремнём. В качестве финального элемента экипировки у того выступал массивный нескладной боевой веер с продолговатой деревянной ручкой, к коей была присоединена цепь, прикреплённая к телу владельца сего легендарного агрегата - Гунбая Мадары, вырезанного из уникального древа священного духа и обладающего за счёт этого особыми свойствами, делающими данный чудесный экземпляр оружия чрезвычайно эффективным по своему функционалу и крайне полезным вспомогательным инструментом в бою. Внезапный посетитель остановился в нескольких шагах от другого гостя оного таинственного места, сидящего в расслабленной, но отнюдь не беззащитной позе. — Вы явились, сэр. — Сухо констатировал некромант, поворачивая и чуть склоняя голову в приветствии, при этом ни на мгновение не изменив приглушённого, невозмутимого тембра речи. — Неужели настал тот самый момент? — — Верно. — Негромко подтвердил визитёр низким, лишённым эмоций голосом, попутно оценивая внешне солидно преобразившегося с их встречи собеседника. — Ты возглавишь крупный отряд Белых Зецу, вкупе с парочкой воскрешённых. Вам надо пересечь море, обрушиться на Союзные войска на западном побережье Страны Молний и занять тамошний плацдарм. В случае успеха, мы начнём оттуда наступление вглубь позиций Альянса и нанесём удар в тыл, включая их штаб. — В ответ на сказанное, аномальное существо явно заинтересовавшись услышанным предложением, скрестило руки вместе, слегка подавшись вперёд. — Вы упомянули неких “воскрешённых”. Расскажите о них. Кто они? — Попросил оно, выказывая скорее научное любопытство, чем настороженность, тем не менее, его просьба прозвучала больше как требование. Обито помедлив и помолчав, начал таки перечислять имена тех, чьи деяния вошли в историю и чей приход на поле битвы может перевесить чашу весов в их пользу, вкрадчиво добавляя к ним краткие характеристики. Наравне с этим, в его рассказе нарастало лёгкое напряжение, но маска скрывала физиономию нукенина от анализа невзначай пристально разглядывавшего и ясно желавшего поближе рассмотреть замаскированную личину доктора, зависшего напротив и предвкушающе впитывающего как губка поступающую ему информацию из уст отступника. — Техника Нечестивого Воскрешения. "Проклятый недоносок" Кабуто вывел её на новый небывалый уровень, как итог: мертвецы, бессмертные и почти что неуязвимые, с неисчерпаемыми запасами чакры, не знающие усталости, боли или страха, беспрекословно следующие приказам, покуда не будут запечатаны или освобождены их души, находятся под исключительным подчинением его воле. — Вставил тот по окончанию перечисления. — Выходит, эти воскрешённые поддерживаются душами умерших. Если всё обстоит именно так, как вы говорите, то я уверяю вас, забрать эксплуатируемые вашим "партнёром" души людей для меня не составит никаких трудностей. В этом можете не сомневаться. — Смело заявил врачеватель. — Так ты можешь их обезвредить. — Произнесённое ближе к утверждению, чем к вопросу. — Могу. — Выпрямляясь молвит "Какузу". — Вы ведь рассчитываете на то, что я... устраню проблему при необходимости, не так ли? — Лидер Акацуки выдерживает паузу, как бы обдумывая ситуацию. — Ежели придётся. — Коротко бросил он, и в этом признании сквозила осторожность: к нему лихо успела закрасться идея для будущей партии, которую ещё предстоит сыграть против коварного змеиного выскочки и поднятого им из усопших учителя. Служитель панацеи кивнул, вслед за чем процедил с ледяной уверенностью: — Каков бы ни был смертный, живой или мёртвый, для меня сие не имеет значения. Его естество всегда будет открыто пред мною. — Эта фраза, изречённая без тени бахвальства, вызвала у красноглазого дьявола внутреннее облегчение, как если бы один из тяжёлых камней, давивших на разум, стал чуть легче. Тот подумал, что данный жуткий индивид дюж оказаться куда полезнее, чем предполагалось изначально, вне нынешней операции. Учиха, конечно, не подозревал, что для знахаря его подлинное имя ровным счётом ничего не значит. Перед ним был “Мадара”, и этого вполне достаточно, дабы разговор продолжался в деловом и продуктивном ключе. Берясь за перемещение наружу, босс всемирной преступной организации отступает на шаг, а взор его очей принимает привычный хладнокровный и расчётливый блеск. — Время выдвигаться. — — Что ж, сэр, — Отчеканил некромант, вставая на ноги уже посреди зелёной растительности. — Надеюсь, мы оба исполним свои части плана без излишних… осложнений. — Обито чутка прищурился, будто хотел прочитать за неподвижной маской то, что обычно не узреть в чужих глазах. Однако бессменная гримаса дружественного субъекта оставалась такой же флегматичной, с присущей ей академической отстранённостью, малость издевательской в собственной монолитности. — Удачи. — Махнул на прощание мужчина, в тот же миг втягиваясь в разверзшийся водоворот, оставляя за собой лишь слегка тревожащуюся от перемены давления листву, а также удачно и искренне втеревшегося ему в доверие приспешника.

***

Отрываясь от точки взлёта при подъёме в воздух верхом на двукрылом монстре с голубыми полосами на щеках доктор не испытал дискомфортного толчка. Подвластный ему зверь скользил по небу, словно невесомый призрак, опираясь на сверхзвуковую подушку чистого воздуха. Полёт был не только быстрым, но и медитативным. Леса под ним сливались в единый зелёный покров, реки превращались в серебряные нити, а скорость позволяла пренебречь мелкими деталями, минуя горные хребты, где туман цеплялся за вершины. Это было время для осмысления, для анализа грядущего первого мазка на огромном холсте войны, потому хищный взгляд врачевателя, выпорхнувшего из логова по воле избранного им божества к эпицентру её обострения, был устремлён за край видимого простора. Вскоре под ним раскинулась бескрайняя водная гладь. Перелёт сего пространства был иным: здесь отсутствовали ориентиры, только зеркальная поверхность, отражающая низкий, серый небосклон. В этой монотонности он вновь погрузился в свои расчеты, в уме доводя до автоматизма сочетания техник. Спустя, по его оценкам, несколько часов, впереди, на стыке морской синевы и суши, начало формироваться нечто, рушащее идеальную линию горизонта. Это была прибрежная зона, но не просто влажная песчаная отмель, а бушующий, хаотичный шторм, сотканный из грязно-белых, каменистых цветов. С каждым мгновением, по мере приближения, картина обретала ясность. Западное побережье Страны Молний, место, выбранное для высадки, уже походило на театр кошмарного абсурда, где вода бурлила и пенилась не только от волн. Из её кромки, как уродливые, грибовидные наросты, тысячами вытягивались под лучи солнца Белые Зецу, похожие на вышедшую из-под контроля и пробивающуюся наружу плесень. Их примитивные, размноженные тела приходились лишь расходным материалом, мясным тараном, не знающим ни страха, ни усталости, тут же начинающим коллективное движение к берегу. Там их уже ждал оборонительный рубеж Союзных Сил. Первые линии ниндзя Альянса храбро сдерживали натиск, поливая наступающих шквалом базовых техник: земляные стены, потоки ветра, огненные шары. Однако Зецу было слишком много. Убыль белых тварей вмиг замещалась новыми, выходящими из под толщи бесперебойно льющихся вод. Служитель панацеи завис в сотнях метров ввысь над этим побоищем, ведя собственный импровизированный транспорт так, чтобы его тёмный контрастный силуэт оставался на фоне низких облаков, подобно дурному предзнаменованию. Разумеется всё его внимание привлекли не белые отродья. Тот сканировал поле боя, выискивая ту самую, особую патологию, о которой говорил Обито. И он её нашёл. Среди массы Зецу выделялись фигуры воскрешённых, чья одежда была разорвана временем, а черты лиц искажены трещинами. Они двигались с совершенно иной, почти механической грацией, очи их были пустыми, а чакра неиссякаемой и аномально холодной. Подытожив текущую расстановку сил и ход сражения, воплощение Футона, послушное приказу господина, резко снизилось у верхних ярусов скал и воспарила над обороняющимися формациями солдат, беспрепятственно залетая к ним в тыл, где командные пункты и медики готовились суетится с ранеными, активно поступающих с горячей точки соприкосновения. Нависнув над удобным ландшафтом и сея панику в стане врага, коего застали врасплох, а попутно отпустив вдоволь порезвиться ещё двух стихийных чудовищ, дабы пуще дезорганизовать засевшие в мнимой безопасности группы поддержки и сенсоров, знахарь плавно соскочил с парившего элементаля и с солидным грохотом приземлился на усиленные Дотоном ноги, вонзившиеся в грунт с такой силой, что образовали небольшой кратер и взметнули фонтан пыли, осыпавшей ближайших растерянных шиноби. Сумрачная сущность, с дланями, уже выведенными из-за спины, неожиданно возникла в самом сердце защитников, точно Ангел Тьмы, явившийся с инфернальных небес. Она не тратила время зазря, и первый на очереди к очищению воин смолк на полуслове, когда глаза остекленели, обращаясь в предсмертный шок. Тот не успел даже вскрикнуть, как его судьба была решена единственным касанием ладони. Оное прикосновение стало лаконичным проводником в загробный мир, будучи мягче шёлка, то тем не менее привело к тому, что погибший рухнул наземь схоже деревянному манекену. Второй и третий, осознав происходящее, незамедлительно атаковали. Один сбросил накидку и метнул сюрикены, другой взялся за судорожное складывание печатей. Железки с глухим стуком отскочили от плотного костюма, поглотившего удар, не оставив на себе ни царапины. В отместку, из-под рукавов целителя, аналогично резвому хлысту, вырвались щупальца из нитей, проткнувшие готовящего технику мужчину и его напарника, обездвиживая обоих, как булавка прокалывает насекомых. Подскочив к корчившимся от боли бедолагам, губитель без труда оборвал их жизнь. Прочие бойцы впали в краткий ступор, узрев скоропостижную и аномально странную кончину товарищей по вине некой личности в безупречной маске ворона, наславшей на их ряды троицу тварей и вдруг ворвавшейся в совсем недавно стартовавшую схватку противоборствующих сторон. Затишье продлилось недолго, ибо перекошенный агрессивной гримасой человек родом из Кумогакуре на инстинкте атаковал недруга, стоявшего в диапазоне его прямой видимости: — Стихия молнии: Электрический Кнут! — Тонкая, беспокойная дуга едва не задела того, прежде чем он, осведомлённый о фатальности Райтона против уязвимого к нему Земляному Копью, рефлекторно увернулся от нацеленной на него жгучей плётки, лихо пронёсшейся мимо и шибанувшей в никуда. Снова высвободив нить Джионгу, лекарь зашвырнул её в промахнувшегося и, секундой после раздавшегося вопля, притянул его к себе, чтобы расправиться с обладателем наиболее опасного таланта. Устранив пользователя неприятной стихийной предрасположенности, что посмел напасть на него, он обнаружил себя в окружении отряда элитных Джонинов, которые, несмотря на всю излучаемую им угрозу, собирались биться скоординированно и намного профессиональнее павших ранее коллег. Проигнорировав их четные первоочерёдные попытки связать его лесками и ослабить бдительность кунаями, некромант в собственной контратаке решил не полагаться на полумеры, а призвал нынешнего носителя продемонстрировать свою истинную анатомию. Корпус и конечности пробил резкий мышечный спазм и из зашитых, уродливых рубцов отовсюду вылезли десятки "верёвок", ощущаемых как полноценные осязаемые части организма, ведомые указом микроскопического манипулятора. Четверо смертных подступивших к нему чересчур близко были одновременно пронзены и обвиты этими жгутами. Кому-то сбоку прошили грудную клетку и позвоночник, парализуя и высасывая жизненную энергию, как насос. Чью-то башку обмотали и сдавливая её виски в тисках, мощно впечатали в пол, чуть ли не ломая шею. Где-то пройдя сквозь твёрдую поверхность, плеть вымахнула из-под стоп ни о чём не подозревающего парня, подсекая его и прижимая к низу. Это была не драка, а чистое и безэмоциональное обезвреживание. Сам же его исполнитель при этом держался неподвижно, лишь поворачиваясь и хладнокровно следя за процессом. Куноичи, отброшенная со сломанными от удара клуба нитей рёбрами, перед тем как потерять сознание, постаралась напоследок создать шип, но увы, та ожидаемо была прервана вовремя заметившим её потуги существом. — Расслабьтесь, вам это ни к чему. — Донёсся до неё через рокот боя его ледяной шёпот. Накрыв девичье задыхающееся личико дланью, он забрал свою добычу, чьё усваивание сопровождалось очевидным приливом удовлетворения от верного выполнения долга. В сей казалось бы самый располагающий для внезапного комбинированного выпада момент тандем из двух ниндзя, вооружённых катаной и вакидзаси, сокращали дистанцию и обходили доктора с флангов, замыслив разорвать его одним чётко выверенным и отработанным за годы совместных заданий манёвром. Тот лениво и нерасторопно встретил их, когда те проворно ринулись на него. Сперва ему нанесли косой удар сверху, направленный в незащищённое плечо, рассчитывая рассечь мышцы, кости и отделить руку. Затем, судя по поведению иного оппонента, его короткое лезвие должно было пройтись по горлу, где наверняка защита могла быть слабее, и далее срезать голову. Впрочем, их тактика не сработала, ввиду того, что когда закалённые клинки со свистом достигли цели, те напоролись не на податливую плоть, а на непреступную преграду. Последовал скрежет и оглушительный звон, а за ним орудия вдребезги разломало, расколов на блестящие на свету металлические осколки. Военные, потрясённые тем, что оружие не смогло нанести никого вреда, замешкались. В тот же миг, врачеватель прытко вцепился в их глотки обеими крепкими хватками, не дав им и шанса на отступление. Уже слишком поздно. Поначалу, упорно брыкаясь, те старались бороться, однако их итог был предрешён и неотвратим, что наглядно доказывали выпавшие из ослабевших пальцев рукоятки мечей. Финальные проблески жизни в их глазах тотчас погасли и грузные туши, закономерно отпущенные, грохнулись к лежащим обломкам стали. Вторжение служителя панацеи спровоцировало неизбежное стягивание сил неприятеля к нему, мотивированных нейтрализовать проблемного супостата в собственном тылу. Серия вспышек концентрированных зарядов ознаменовала массовый обстрел со стороны прибывших специалистов Райтона. К их немалому всеобщему удивлению, антагонист потворствовал части из них поразить его. Теперь тому таки надобно было подтвердить пределы и живучесть своего обновлённого обличия. Молнии танцуя стегнули по нему без сожаления, вызывая конвульсивные подёргивания. Искусственный покров взорвался дымящимися брызгами крови, и под ним обнажилась бледная жжёная кожа с шипящими пузырями и волдырями. Но реакция потерпевшего пришлась кардинально противоположной от той, что хотели бы увидеть его недоброжелатели. В нём не прослеживалась ни болезненная агония, ни слабость, а экстаз от немыслимых возможностей управляемого им биомеханического аппарата. Зрачки хищно сузились, словно у животного, наслаждающегося притоком адреналина, и его тело по сигналу перешло в трансформацию. Руки вытянулись и значительно повысили радиус поражения главного козыря знахаря. Из всех щелей, пор и швов, кои были заботливо "отреставрированы", вышли длинные плетения нитей. Половина из них корнями проникли в почву под ним, мгновенно прорастая под поверхностью. Отныне ему было плевать на какой-либо теоретический урон, повреждения заживлялись на порядок шустрее, чем раньше и его устойчивость перед ним возросла до практически полной невосприимчивости, в конце концов он нивелировал слабость сердец. Какузу был идеален. Вывести из строя толпу взявших его в кольцо бойцов выдалось довольно простым и незатейливым мытарством, занявшим парочку минут. Нежданно весь участок территории содрогнулся, дезориентируя каждого находящегося на ней. Сие были не сейсмические колебания и не взрыв, а нечто первобытное, дикое и пугающее, что потрясло сознание и органы чувств. Ощущение яда и необузданной ярости накрыло всё в округе, как внезапно обвалившийся, душный купол из чакры, но не обычной, а хвостатого зверя, отдающей пробирающей до дрожи физической злобой, выпущенной на волю и сжимающей воздух до удушающей атмосферной массы. Персона, до оного пребывавшая в экстазе от своего анатомического триумфа, оцепенела, тронутая ужасающим безудержным всплеском. Источником этой катастрофы был Кинкаку, что облачившись в алый, булькающий и пульсирующий чакрой покров, стал неукротим и непокорен здравому рассудку. Слепой, всепожирающий гнев Кьюби не делал различий. Грянул рык, сравнимый с раскатом грома, и с ним два демонических хвоста, похожих на плазменные бичи, промчались над морской окраиной. Они свалились на берег с шумом, превосходящим любую канонаду, стирая в труху всё на своём пути. Зецу, до этого бездумно шедшие на оголтелый штурм, были размозжены и раздавлены в белое месиво, испаряемое от контакта с раскалённой аурой Курамы. Целые взводы союзной армии постигла та же незавидная участь. Один из ударов, как гигантский снаряд, вмазал по раздутому торсу Чозы из клана Акимичи, отчего земля под ним лопнула, а его колоссальная фигура согнулась под дьявольским давлением. Лишь невероятные усилия удерживали того от краха, хотя по его лицу было видно, что боль зашкаливает. Вслед за учинённым погромом, вокруг златовласого сомкнулась группа шиноби, что ненадолго заперла его в оперативно построенной ими каменной клетке. Бешено клокоча он свирепо разнёс в хлам эту хлипкую структуру, унося за собой жизни её творцов и, не сбавляя остервенелого темпа, раскрепощённое жалким отпором разъярённое чудище на неуместной для собственных габаритов скорости вклинилось в насыпь, сминая и испепеляя за единственный рывок сотню жертв. Фокус целителя, зафиксировавшийся на занятном побочном и деморализующем обороняющихся событии, был возвращён назад добравшимся до сюда подкреплением с материка. В авангарде шли Чоджи в характерных клану Акимичи красных полузакрытых доспехах с накинутым поверх них зелёным жилетом Конохи и Ино в стандартной форме Деревни. Их напряжённые физиономии отличались справедливой настороженности. До них уже дошли сводки о новом, нечестивом безжалостном зле, которое хозяйничает на флангах. Действовали те отталкиваясь от имеющихся данных: соблюдать дистанцию, отвлекать до тех пор, пока блондинка не подготовит ключевую технику. Бойцы кружили везде и всюду, усердствуя в образовании заслона из ливня стихийных атак, что своим подавляющим числом вынуждали бы лекаря без продыху уклоняться, запутывая и мешая сосредоточиться. Но вопреки их стратегии, он эксплуатировал собственное тотальное преимущество в прочности и манёвренности для обхода всего предназначенного ему ущерба, или же бежал напролом, если риск критических последствий от попадания по нему чего-нибудь квалифицировался как минимальный и пропускаемые увечья могли пассивно подлатываться, не сковывая его в бою. Некромант, бессмертный и абсолютно не остановимый, вертелся как неумолимый многорукий тёмный жнец, собирающий свой кровавый урожай. Молодая Яманака, подпитываемая жаждой мести и личной ненавистью к опознанному по описанию из отчётов субъекту, отнявшему у неё и Чоджи их близкого друга и сокомандника Шикамару, а также дорогого всем сенсея Асуму, больше не способна была терпеть виновного в планомерном выкашивании её товарищей, поэтому наконец сумев словить момент для переноса разума сразу применила его. Однако в ту секунду, как неосязаемая нить её духа попробовала войти в череп мутанта, пытаясь отобрать контроль над его телом, она отыскала только бездонный колодец. В нём не были видны ни древний разум, ни логика человека, здесь, в черноте беспросветных чертогов инакового бесплотного мира плавали неоглядные тысячи истязаемых в вечных муках душ, чьим горестным рыданиям, стонам и страдальческому вою никогда не суждено быть забытыми. Девушка разглядела себя - мелкое ничтожество пред ликом трансцендентной сущности, что непременно хочет затащить её в ту адскую бездну и ввергнуть в пучину отчаяния. Истошный девчачий горловой визг заставил куноичи пасть на колени и поддаться паническому мандражу. Очи широко раскрылись, а на губах вспенилась слюна. Та обмочилась и тёплое, влажное пятно медленно расплывалось по её штанам. Тогда же, кажись в порыве вспыхнувшей решимости покарать ублюдка в обиде за подругу, свернувшийся в Мясной Танк толстяк на полном ходу кубарем наехал на него, всей доступной инерцией и весом вбивая в грунт, подобно гвоздю в доску. Повисла тишина, пресекаемая лишь тяжёлым, усталым дыханием доселе продолжавших попытку совладать с неведомым выродком воинов, ныне молящихся за успех кланового отпрыска в его добивании, да пусть даже и посмертно. Но к сожалению, их надежды были обманчивы. Кто-то из Облака, осмелев от торопливого довода, начал раздавать указы о скорейшем запечатывании, как вдруг увеличенный в размерах Чоджи, неподвижно разлёгшийся во всю ширь на дне выротой им ямы, с хлопком исчез. Потрёпанный, помятый и прижатый грузным трупом врачеватель дал знать о своём выживании, скинув с себя бездыханного юношу, дабы встать и банально отряхнуться, нисколечки ни измотавшись или ослабев после такого грандиозного удара. Данное зрелище окончательно похоронило и без того угасающий боевой дух и запал для дальнейшего сопротивления. Отслаивая комки бесполезной, сплющенной биомассы и отделяя скрюченные от давления дополнительные конечности, Джионгу в паре с интегрированной секрецией молниеносно герметизировали и сращивали открытые раны, предотвращая кровотечение и потребность в трансплантации в будущем. Ещё более омрачала сложившуюся обстановку суровая гибель отца парнишки, испустившего дух минутой позже него, когда Кинкаку повалил его и с мерзким хрустом размозжил голову Акимичи, прервав прославленную родословную. Нужно было впопыхах предпринять хоть что-то ради спасения гарнизона от истребления, и в результате в неравной схватке с проклятым Кьюби индивидом схлестнулись лучшие солдаты Ивагакуре под предводительством Кицучи. К несчастью, перемен в их плачевной ситуации не случилось. Ничто не в силах было тягаться с доминирующим над ними псевдо-джинчурики, крошащего камни мощью хвостов и голыми когтистыми лапами распарывающего пополам никчёмных букашек, что сдавали позиции под жёсткими набегами воскрешённых и Белых Зецу. Спустя часы кровопролитных и изнурительных стычек, постоянным фактором коих были измор и смерть, солнце уже клонилось к западу, окрашивая море и груды тел в багровые тона. К закату, неприступный бастион, где этим днём толпилась Первая Дивизия, обернулся для неё и её подкреплений из Второй единым кладбищем. Глава клана Хьюга Хиаши, Даруи, Тен-Тен и многие иные герои Альянса были растерзаны. Итогом их затяжной борьбы стали горстка убогих белёсых недобитков, настоящим методично зачищавшие окрестности от местечковых уцелевших, и ничуть не поредевшие в численности ходячие мертвецы, никого из которых так и не удалось одолеть. Только одна группа выкарабкалась из оного пекла, вырученная прагматичным приказом из штаба, чтобы Куроцучи, дочь командира Второй Дивизии Кицучи, и её телохранители успели улизнуть. Им надлежит поделиться свидетельствами о трагическом бедствии, уничтожившим весь мобилизованный контингент. Новости были неутешительными: противник завоевал плацдарм для высадки в Страну Молний. И словно по их зову, на окутанном вечерним мраком поле резни, позади взиравшего на него одинокого силуэта, разразился спиральный вихрь, откуда буднично вынырнул Акацуки. Зорко осмотревшись и к собственному изумлению поняв, что местная военная кампания завершена, причём в его пользу, лицо под маской скривилось в ехидной озорной усмешке, выражая сим поднятое как по щелчку настроение. Неспешно подойдя к замеревшему служителю панацеи, провалившемуся в думы, лже-Мадара таки услыхал своего соратника: — Вы явились, сэр. — Бесстрастно прошелестел тот, как если бы докладывал о благополучном исходе планового лабораторного эксперимента. — Поздравляю с безоговорочной победой. — Нукенин помедлил, придирчиво разбирая нехилую разруху на точке базирования канувшего в лето вражеского батальона. — Хм, ты превзошёл мои ожидания. — Деликатно, но с неожиданной нотой почтения огласил свой вердикт отступник. — Ты оказался весьма выгодным партнёром. — Знахарь кивнул, принимая щедрую похвалу с неким равнодушием. — Размещённое на побережье войско было ликвидировано в полном составе. Принципиальных потерь с нашей стороны нет, однако в какой-то момент Гинкаку был запечатан в один из артефактов Рикудо Сеннина. Его брат, Кинкаку, проявил чакру Девятихвостого и под её эффектом впал в длительное безумие. — — Вот как. Ну что ж, рад сообщить, что у тебя нет нужды утруждать себя этим вопросом. Я заберу Красную Тыкву с собой, а что до Кинкаку... он будет запечатан в Статую Гедо. Мне нужна чакра Кьюби, которую содержат в себе эти двое. Они чрезвычайно важны для завершения плана "Глаза Луны". Твоя работа на этом этапе закончена. Учитывая твою доказанную ценность, ты пригодишься мне на базе. У меня есть к тебе приоритетное поручение. — Заинтригованно переглянувшись со взором Мангекё и пурпурного додзюцу Обито, целитель рационально согласился. — Как пожелаете, сэр.