Химонант ‖ 납매

В доме кисэн было довольно шумно и вино, как всегда, лилось рекой. Нежная музыка, звучащая на всю округу, ласкала слух и привлекала высунуть нос из дома даже крестьян, что тайно пересчитывали воны, пока за их спинами стояли жёны и сжимали в руках мокрые тряпки. Ярко и так красиво — местные женщины привлекали не только красотой и лукавым, лисьим взглядом, но и мягкими руками, плавными движениями и сиджо [1], покоряющий чувственные сердца юношей, пытающихся познать муки любви. Оказаться в объятиях подобного цветка и, возможно, попытаться его растоптать в порыве чувств хотелось каждому. В этот вечер, как и всегда, кто-то этим и занимается, а кто-то — подглядывает исподтишка, пока благоговейный момент не разрушается топотом копыт. В центре Кэсон становится довольно шумно — некоторые выглядывают и, предчувствуя нехорошее, сразу скрываются, хотя из любопытства всё же не отходят далеко. Никто давно не видел армию — со времён кончины прошлого вана и начала войны на северной границе. Пускай сейчас и мало людей (их было не больше шести), среди них многие увидели знакомое лицо, вызвавшее тут же ворох сплетен. Никто и не знал, что он вернулся в столицу и теперь расхаживал по улицам вальяжно, соответствуя статусу своего отца. В тёмно-синем ханбоке, с повязкой с изображением золотого тигра и мечом, человек, привлёкший столько нежеланного внимания, останавливается с остальными воинами рядом с домом кисэн и скрывается во внутреннем дворе. Оставив мерина и сжимая до побелевших костяшек в руке оружие, он поспешно движется вовнутрь, пока дорогу ему не перекрывает появившаяся на пороге женщина. Кибу [2] видят известное лицо, поэтому послушно тут же расступаются, однако кисэн, преградившая путь, даже не думает отступить. Её лицо строгое, непоколебимое и совершенное, красивое, несмотря на маленький шрам на подбородке. Мягкие красные губы, бледноватая кожа от усталости и густые ресницы. Эти изящные руки дрожат из-за волнения, а тёмные голоса выражают то, что обычно не замечают остальные — радость. Нарушитель спокойствия окидывает оценивающе кисэн с ног до головы, замирая на мгновенье взглядом на шпильке, украшенной цветами сливы и листьями бамбука, в угольных собранных волосах. — Генерал, — она приветствует твёрдо и громко, но всё же с едва уловимыми нотками неуверенности, ведь точно ей не известно, как именно лучше обратиться к пришедшему. Пришедший же наконец-то показывает меч.  — Ты меня не хочешь пропустить?  — Вам же известно, что это место неприкосновенно и находится под покровительством третьего принца. Он вздыхает от формальности и чужого упрямства.  — Вонджон давно потерял стыд и совесть. Думаешь, вана волнуют подобные вещи?  — Но он всё ещё третий принц и имеет влияние. Великому вану стоит… Генерал качает головой:  — Ынсо. Дай пройти. Ынсо слышит в этом глубоком голосе старого друга, который всё ещё стоит здесь, на пороге, только из-за старых тёплых чувств, что не смогли умереть за последний год отсутствия, предупреждение. Она слегка хмурится, но чуть отступает, открывая проход.  — Хотя бы оставишь меч? В ответ краткий кивок, полный раздражения, что Ынсо не удивляет, а скорее стыдит. Все смотрят, все слышат, — прохожие, кибу и гости, — как кисэн не впускает высокопоставленное лицо. И не просто высокопоставленное лицо — человека, что пытается стоять на своём месте твёрдо и старается заиметь в городе авторитет, несмотря на слухи и укоренившееся мнение о нём. Это жестоко с её стороны, пускай и неосознанно. Генерал же мягок к ней даже в недовольстве.  — Никто из слуг и кисэн не пострадает, если сразу покинут тот дом.  — Спасибо.  — Больше не вставай у меня на пути. Воины поспешно проходят в дом и некоторое время блуждают по коридорам, следуя на безудержный хохот. Многие кисэн поспешно расступаются и стараются им не смотреть в глаза. Как только мужчины находят нужную комнату, они наконец-то останавливаются в ожидании указаний. Это помещение полно музыки, сладостей и горечи, шума и женщин, подливающих своим постояльцам вино. Здесь сидят чиновники, смеющиеся над какой-то шуткой, поэты, известные своими похабными стихами, и торговцы, что первые поджимают ноги при виде нежданных гостей. Среди них лишь только художник, сидящий в самом углу и делающий наброски происходящего, с любопытством отрывается от своего дела и чуть склоняет голову набок. Виновник торжества, мужчина лет тридцати, сидевший во главе празднества и увидевший тёмно-синие одежды, слегка хмурится, однако, как только признаёт, что пришедший ему знаком, с пьяной и довольной улыбкой несдержанно ёрзает на подушке, пока все остальные сидят на полу и сжимаются от дурного предчувствия. Он чуть не опрокидывает грушевое вино, а затем с дрожащей рукой наливает в чарку до самых краёв и протягивает приветственно руку с напитком, при этом кое-как одновременно другой рукой поправляя персиковую чогори.  — Ох, Тэхён-а! — Мужчина доволен собой и пьяно смеется после того, как опустошает до этого протянутую чарку. — Ты пришел выпить со мной? — И снова смешок, который несмело подхватывают другие гости. Он не сразу замечает, что многие кисэн поспешно покинули комнату с опущенными головами. Лишь две женщины остались стоять у входа, чтобы узнать, что произойдёт, да художник, замерший с еле скрываемым интересом к внезапно появившемуся генералу. Ким Тэхён не улыбается — его лицо как первый снег, не выражающий ничего, кроме безразличия и холода. За ним заходят другие мужчины. При виде них виновник торжества наконец-то тушуется и осознает, что что-то произошло. Его опасения подтверждаются тяжёлым вздохом Ким Тэхёна, а после — его голосом, который раздаётся сухо, громко и совершенно равнодушно:  — Совету стало известно, что часть того, что вы должны были отправить на северную границу, осталась на складе семьи Дон за Кэсоном. Сначала ваш зять отрицал причастность к этому и указывал на своё незнание, однако его наложницы признали, что их господин не имел другого выбора из-за вышестоящей семьи и, разумеется, родственных связей. Все присутствующие хлопают глазами в недоумении, так что, не встретив какого-либо сопротивления, но обнаружив непонимание в пьяных головах, генерал Ким Тэхён добавляет: — Великий ван недоволен вашим поведением, Тхэджо-щи. Сону Тхэджо теряет всё своё радушие и, сбросив грушевый дурман, теперь не просто улыбается, а скалится подобно волку, который учуял овцу. Он чуть подаётся вперёд, цокает языком и слегка покачивает головой, словно не верит, что тот, кого считает никчёмным мальчишкой, явился по его душу. — Опустился до того, что опрашиваешь чужих наложниц? Может, свою хоть одну заимеешь, чтобы понять, насколько эти змеи остры на язык и способны своими сладкими речами оклеветать ни в чем неповинного человека? — Мне хватило с ними вырасти, — в этот раз генерал с трудом скрывает раздражение. — Ваша супруга также подтвердила произошедшее. Тхэджо-щи должен понимать, что подобное сложно простить даже всемилостивому великому вану. — Точнее, тебе, Тэхён-а. Неужели твоя армия настолько нуждается в таком количестве риса? Работай как вол, а ешь как мышь [3]. Я оставил себе совсем немного. — Во время войны каждое зерно на счету. Присваивать себе то, что принадлежит не просто государству, а тем, кто его защищает — самое худшее, что… Сону Тхэджо, наплевав на формальности и чужие слова, тут же перебивает с таким тоном, будто вкушает нечто запретное или недозволенное другим простым смертным: — Почему же ты тогда здесь, наш бравый генерал Тэхён-а, а не на границе? Разве твои люди не нуждаются в тебе прямо сейчас? — А затем, замечая чужую растерянность, мягко добавляет: — Всегда красив на слова и так благороден, как те женщины, что тебя воспитали. Великая мать наверно горда, как и весь королевский гарем! Художник вздрагивает и округляет глаза то ли в удивлении, то ли в искреннем ужасе, пока кисэн сбегают в другое крыло, чтобы только не попасть под горячую руку разгорячённому генералу Киму, обнажившему меч. Тхэджо покрывается дрожью. Он вздёргивает подбородок повыше в страхе, что меч, приставленный к горлу, всё же заденет кожу, и, поджав губы, злостно смотрит в глаза противника, который с трудом сдерживает всё своё отвращение. — Ты можешь купать меня грязью столько, сколько пожелаешь, но разве вправе ли ты что-либо говорить об королевском дворце? Особенно в своем положении, когда было бы лучше расположить меня к себе и снова попытаться доказать свою преданность. Семья Сону никогда не отличалась сообразительностью, но мне кажется, что тебе она, к сожалению, не досталась вовсе. — Да как ты смеешь! — Я смею всё с приказом вана. Сомневаешься во власти нашего правителя? После этих слов вся былая уверенность спадает с надменного лица, что вызвало бы в противном случае у притихшего художника удовлетворение, ведь господин Сону никогда не славился кротким и покладистым характером, если бы только не страх перед возможной резнёй. В его памяти до сих пор сохранился рассказ одной изуродованной шрамами кисэн Со Дохи, которая пострадала во время разборок знати с военными. Она шёпотом вспоминала о случившемся и тихонько покачивала головой, когда слышала чьи-то крики, напоминающие ей о том злосчастном дне. Словно вечность спустя смирившийся со своей судьбой Тхэджо наконец-то подаёт голос: — Что за приказ? — На моё усмотрение. — Из-за какого-то риса?! — Один вор может погубить целое государство, — почти нараспев и с истинным удовольствием генерал Ким убирает меч. Он смотрит на чиновника с внезапно возникшим лисьим прищуром и становится на несколько лет моложе, похожим на мальчишку, чья шалость удалась на славу. — Разве ты не отрезал руку крестьянину, что посмел подобрать за тобой вону, упавшую из твоего мешка, пока ты расплачивался за вино? Тхэджо-щи был строг, но, по его словам, справедлив. Если рука крестьянина стоит вону, то сколько же будет стоить шея чиновника? Склад риса? В конце концов, Тхэджо, переполненный ненавистью и негодованием, переворачивает бутыль с вином и вскакивает на ноги с желанием начать драку, однако, как только воины подаются вперёд с целью защитить своего хозяина, потерянно отшатывается. Он видит, как его гости поспешно уважительно кланяются генералу Киму, которого совсем недавно за глаза называли непутёвым мальчишкой, что посмел встать рядом с глупым ваном, и без лишних слов покидают комнату. Растеряв последние останки чужого и собственного уважения, господин Сону разочарованно цокает и снова заваливается на подушку, при этом припоминая, что когда-то Тэхён-а был милым безобидным в вишнёвом ханбоке ребёнком, свободно бегающим по королевском у гарему и ничего из себя не представляющим. Теперь этот ребёнок, не отличимым, как многие любили говорить, от принцесс и наложниц, смеет стоять над ним надменно и диктовать свою власть. Тхэджо хочет посоветовать, по старой дружбе, не подавиться этой властью, но в итоге лишь облизывает с губ остатки вина. — Как ты смеешь сравнивать меня с крестьянами? И как этот мальчишка может стоять так высоко? Только недавно ловил лягушек в пруду и помогал наложнице Ё украшать вазу цветами по сезону, а теперь держит меч так же крепко, как и его отец когда-то. — С кем мне тебя сравнивать? С вечно пищащим комаром? — Великий ван давно хотел от меня избавиться, вот и нашёл глупую причину… Другие чиновники этого так просто не оставят, Тэхён. Генерал Ким вздыхает и кивает своим людям. — Это решение не только Совета, Тхэджо. Прошу, найди в себе достоинство и закрой свой лающий рот. — Надеюсь, ты в полной мере насладился моментом. — Ты не женщина, чтобы этим моментом наслаждаться. Забирайте. Господин Сону не сопротивляется — сам встаёт, отмахиваясь от помощи, и влачит в сторону выхода ноги, дрожащие то ли от крепкого, не отпускающего дурмана, то ли от страха за свою жизнь. Тэхён же, проводив того взглядом, думает тоже покинуть комнату, но неожиданно замирает при виде юноши в углу с кистью в пальцах. Они смотрят друг на друга довольно долго — один с любопытством, другой — с непониманием. Генерал Ким подмечает чужие приятные черты лица, широко-раскрытые глаза и крепкое телосложение даже в сидячем положении. Ему хочется узнать имя этого художника, затерявшегося в цветнике, вот только, как только с губ срывается вопрос, на пороге появляется Ынсо. — Даже без крови, — она улыбается мягко и действует как всегда успокаивающе подобно целебным травам, которые лично заваривает своим особым посетителям. Юноша в углу немного хмурится, удивляясь, что эта женщина может быть с другими людьми такой ласковой, и неловко встаёт, когда замечает уже направленный на себя строгий взгляд. Тэхён чужой побег, разумеется, замечает, поэтому кивает бедному художнику в знак прощания и напоследок ловит не только неуклюжий кивок, но и старается сдержать смешок от того, как на ровном месте из-за растерянности тот спотыкается и пытается удержать равновесие, прежде чем наконец-то уйти. — Я же дал слово. — Обещания так же вечны, как и горы. Может, останешься? — Возможно, в следующий раз. Ынсо слишком хорошо знает своего посетителя, поэтому мелодично тянет: — Понравился художник? Такие люди генералу Киму по вкусу… кому, как ни ей это знать. Каждый раз она старалась спрятать интересных людей, хотя когда-то, напротив, в первую очередь показывала своё найденное сокровище старому другу и ценному посетителю этого дома. Путешественники, картографы, философы и даже музыканты — Ынсо знакомила их, показывала самое уникальное, ведь других людей при себе не любила держать, однако каждый раз после оценивающих глаз Тэхёна они пропадали во дворце и начинали служить великому вану. Он словно пытался их сохранить себе, забрав в золотую клетку, — не потерять, пока скачет на мерине на просторах северной границы. Теперь Ынсо всегда молчит о ценных гостях. — Вспомнил, что великая мать пытается найти хорошего художника для написания портретов всей королевской семьи. — Он слишком бездарен для такой чести. К сожалению, Ынсо видит совершенно другую реакцию на свои слова, хотя ожидала, что чужой интерес тут же затухнет, — глаза Тэхёна загораются сильнее. — Ты никогда никого так не ругаешь. — Значит, понимаешь, что это правда? Тем более, великая мать не обрадуется, если узнает, откуда пришёл этот художник. — Так он не гость? — Он живёт здесь, Тэхён, поэтому это скверная идея. Однажды ты уже подразнил королевский дом, когда привёл туда нашего музыканта. До сих пор по ночам мне слышится крик перепуганных наложниц. Генерал совсем по-мальчишески закатывает глаза. — Кто бы мог подумать, что Юнги-хён настолько двору не придётся по вкусу? Да и не стоило ему пытаться стащить ту вазу. Она была дорога наложнице Ё. — Ты притащил вора в королевский гарем. — Как оказалось, ценителя. Где он, кстати? — Благо, что далеко от тебя. Он отправился в странствие. Сказал, что вернется, возможно, к концу осени. И ещё добавил, что ищет… какое-то иностранное слово… — Муза. Он ищет музу. Мин Юнги был тоже ценным экземпляром когда-то, привлёкшим своей музыкой узкий круг людей. Теперь же он жалкий странник, неспособный даже снова вступить в столицу, чтобы не оказаться привязанным за ногу к бегущей лошади. — Верно. Ты лишил меня хорошего музыканта. — Его музыка нравилась только мне. — И поэтому ты бывал здесь чаще. Мы потеряли ценного клиента. — Ценный клиент никогда не видел того бездарного художника. Ынсо раздражённо вздыхает и укоризненно качает головой. — Снова о нём? Он здесь с рождения. Ничего больше не спрашивай и иди. Возвращайся только с полным кошельком. — С рождения? — Ты слышал меня. Тэхён хочет задать другие вопросы, однако Ынсо толкает его к выходу всё сильнее и сильнее в желании сейчас же выставить на улицу. — Выгоняешь генерала? — Хочется ли тебе встретиться с третьим принцем? Тот в ответ морщится точно так же, как когда ест острую еду. — Я всегда ценил тебя за твой ум. — Так уж и быть, не дам девочкам рассказать о произошедшем. Все слышали твоё мнение о нашем покровителе. — Это мнение великого вана, тебе же это известно. — Только мне это и известно. Разве можно что-то поделать с тем, что ты… Ынсо замолкает, когда чужие длинные пальцы чуть не касаются её губ в приказе остановиться. — Я пойду, — его голос мягкий и низкий, уставший. Уголки губ слабо приподнимаются. Такой притягательный и далёкий одновременно — Ынсо смотрит ему в спину и понимает, что не хочет уходить, даже если пойдёт снег и сдвинутся горы. Однако, как только Ким Тэхён скрывается из виду, она поправляет рукава и возвращается к сёстрам. Ведь скоро придёт третий принц.

***

Генерал Ким возвращается во дворец совсем поздно ночью. Ван не спит и долго выслушивает о произошедшем, и лишь потом отпускает. Совсем выбившись из сил, Тэхён думает только о том, как бы лечь спать, однако, по старой привычке, послушно движется в сторону знакомого дома, находящегося в противоположной стороне от его ханока [4]. Он вспоминает те моменты, когда совсем ребёнком бегал по этим садам и однажды чуть не утонул даже в глубоком пруде, в котором ещё его прадедушка разводил карпов, чтобы любоваться ими под луной и ловить их под скверное настроение среди дня. Наложница Ё тогда спасла мальчика, вытащила своими тонкими руками из воды и сидела с ним после с ложкой куриного бульона у кровати, пока тот метался в горячке. Она всё время говорила, что ему нельзя сдаваться ради почившей матери, что ему нужно встать на ноги и больше никогда ничем не болеть. Говорят, она даже отправилась в Кёнджу, чтобы посетить Соккурам, поклониться Будде и помолиться за него, чтобы только всё обошлось. Кто знает, возможно, молитвами, а возможно и нет, но часто болеющий Тэхён после той самой тяжёлой ночи ни разу за эти годы больше не заболел. В старом доме, куда Ким проходит, довольно шумно. Слуги, опустив низко головы, разбегаются и опасливо посматривают на генерала, замирающего у порога и внимательно, словно сквозь туман, смотрящего на комнату, в которой когда-то проводил много времени. Много мягких подушек, старинных ваз и самое главное — запах жасмина. Ему на мгновенье кажется, что его мама жива. — Тэхён? Подойди ко мне поближе. Когда ещё я смогу полюбоваться тобой? Такой красивый, взрослый. Голос великой вдовствующей матери сразу смягчается при виде знакомого лица. Она в приятном удивлении распахивает глаза и сразу же похлопывает ладонью по свободному месту рядом с собой в ожидании. Слуги, заметив радость на лице госпожи, тут же спешно удаляются, чтобы оставить их наедине. Арым — старая женщина, пережившая своего мужа и многих сыновей. В белом, с длинными распущенными волосами и мягкой улыбкой она следит за тем, как её внук с долей неуверенности движется к ней и садится рядом, только, правда, не так близко, как когда-то в детстве. Арым вспоминает те года, когда Тэхён не был уткой в курятнике — или же был, но, по крайней мере, никогда этого не понимал и не ощущал ничего подобного. Среди других детей он отличался непоседливостью и любопытством, особенно к красивым людям либо вещам. Если сыновья великой матери скромно стояли в уголке или же прижимались к ней, то этот ребёнок влетал к вдовствующей матери, нежно говорил «бабушка», обнимая её, и вызывал смешки своей счастливой улыбкой, такой непохожей, как и весь сам, на другие. Тэхён иногда часами даже мог помогать перебирать украшения вместе с ней и с восхищённым голосом спрашивать, можно ли что-нибудь забрать себе. Давно не мальчик, уже не юноша, но ещё и не мужчина, сидит совсем тихо. По привычке его руки тянутся к чужим рукам и, останавливаясь на половине пути, просто нервно скользят по коленям. Арым, разумеется, всё исправляет и делает нужное сама. — Госпожа, — наконец-то выдыхает Ким и дарит сдержанную улыбку. Он чуть разворачивается к женщине и внимательно всматривается в её черты лица. — Вы ничуть не изменились. Изменилась — после похорон сына потеряла десять лет. Морщин стало больше и не осталось ни одного тёмного волоска. Арым больше не хочет вставать, так как с каждым днём это даётся всё тяжелее и тяжелее. Иногда ей даже хочется умереть, но при виде детей она понимает, что стоит попытаться хотя бы недолго ещё пожить. — Ты же хорошо питаешься? — Да, госпожа. — Хватит так говорить. Неужели чувствуешь до сих пор свою вину? Ты здесь не причём. Ты предупреждал Монино [5]. Он виноват в том, что не послушал тебя. Арым немного злится, поэтому Тэхён сразу успокаивающе поглаживает большим пальцем её кожу. Это единственное, что осталось от него прежнее, поэтому она снова расслабляется. — Не хочу больше беспокоить вас такими скучными вещами. Может, мне что-нибудь привезти с севера? — Ты снова отправишься на границу? — Так нужно. Я быстро вернусь, госпожа. Не успеете даже перебрать все свои украшения. Она успеет перебрать несколько сотен раз все свои украшения, однако молчит. Многие часто говорят, что Тэхён похож на своего отца — иногда говорит так даже он сам и всегда старается этому соответствовать, хотя те, кто знал его мать, понимали, что почивший генерал Ким не оставил и следа в этом мальчике, кроме некоторых черт. Тот мужчина был сдержан и холоден, без изящества и какой-либо особенности — похожим на тысячу других мужчин на этой земле, а та женщина была красивой и уникальной, как цветок на самой высокой горе, который невозможно найти под слоем снега. Арым видела во внуке свою дочь, поэтому её нельзя обвинить в желании того лишний раз побаловать и попросить как-нибудь станцевать, чтобы поднять в особо тяжёлые дни себе настроение. Прекрасный ребёнок, который вырос слишком быстро и которого после стольких лет отсутствия во дворце отец решил забрать к себе в служение на границе, чтобы сделать из него настоящего воина. Здесь Тэхён цвёл и расправлял свои ветви даже среди самой холодной зимы, а оттуда вернулся иссохшим с вестью о том, что займёт место генерала. — Хм, ты постоянно отсутствуешь во дворце. Разве тебе не жаль всех своих сестёр? — Будь моя воля, я бы не покидал никого из вас. — Я всё ещё вдовствующая… — Так что бы вы хотели? Женщина мысленно качает головой. Упрямый мальчишка. — То же, что ты мне подарил ребёнком. Помнишь? Тот сначала хмурится, а потом с забытым воодушевлением вспоминает: — Конечно. Я привезу вам самое лучшее, что найду. Они ещё некоторое время говорят о том, какая приятная в этом году осень, как обстоят дела во дворе и что им подавали на завтрак, обед и ужин — совершенно бестолковый и в то же время такой важный разговор. Спустя даже час без тени усталости Арым начинает говорить о скором празднике, к которому готовятся все наложницы. — Ты же останешься на Чхусок [6]? В прошлом году ты не совершил сонмё [7]. Этим занялась наложница Ё, как и всегда, но ты же должен понимать, что с каждым годом ей всё тяжелее даётся успевать делать все дела. Она соответствует своему рангу, верно же? — Наложница Ё действительно образец великолепия и близка к идеалу. О такой наложнице любому вану лишь мечтать. — Мой сын выбирал хороших наложниц, но вот мой внук… — Монино стал правителем совсем недавно и выбрал только свою первую наложницу, которая вам понравится, госпожа, со временем, если не будете судить слишком строго. Она послушна, скромна, умна и ничуть не уступает наложнице Ё в молодости. Я видел её — она ещё и красива. Будьте к ней снисходительнее. Арым отчего-то хмурится, всматривается в лицо внука и вдруг начинает смеяться. — Она тебе так понравилась? Может, стоило забрать себе? Тэхён же сразу тушуется и с долей возмущения смотрит на бабушку. Та часто его дразнила, когда видела с какой-нибудь танцовщицей, выросшей во дворце, или когда слышала от него похвалу о ком-либо. — Не стоило. Какой женщине понравится постоянное отсутствие мужа в её постели? — Любой. Правда, я бы к твоей женщине относилась строже, чем к чьей-либо ещё. Она должна быть идеальна. — Идеального человека нет. — Мой внук идеален. — Вы просто слишком мягки ко мне. В ответ лишь покачивание головы. Некоторое время они молчат, пока великая вдовствующая мать не вспоминает: — Суа скучает по тебе. Она никогда не говорит об этом, но я то знаю. — Я её навещу завтра. — Почтительный сын. Почтительный сын не выглядит довольным и Арым, разумеется, понимает почему. У Суа всегда был сложный характер — слишком сухой, скупой, строгий и, самое главное, искренне любящий. — Проведи время с семьёй на Чхусок. Вдруг это в последний раз, когда я буду сидеть вместе с вами. — Не говорите так, госпожа. Впереди у вас ещё много лет. Суа часто говорит, что Тэхён — излишне ранимый приёмный сын, не способный растерять детской наивности и веры в лучшее. Он совершенно невинный. Эту черту, несмотря на свою хмурость, она любила в нём больше всего. В том числе и больше своей жизни. — Кто знает.

***

Чон Чонгук просыпается лишь к полудню — когда солнце высоко висит над Кэсоном и с нижних этажей раздаются женские голоса да топот их ног. Он прилежно одевается в сиреневый ханбок, туго затягивает пояс, за которой закладывает кисть с пустым мешочком, умывается холодной водой из бочки и выходит из спальни. К кухне его ведёт запах пряностей и жареной говядины, доступной только богатым постояльцам. По пути ему встречаются многие девушки с приветственной улыбкой желающие хорошего дня, некоторые слуги, бурчащие о вчерашнем шумном госте, устроившем погром и испачкавшем весь пол, и дети, вприпрыжку догоняющие их от скуки и желания чем-то заняться. Голова Чонгука раскалывается словно на части после плохого сна, поэтому находится не особо в хорошем расположении духа. Как только удаётся проскользнуть к еде, он счастливо распахивает глаза и, пока никто не видит, стаскивает рисовое пирожное, искусно сделанное в виде тыквы. Ян Юнхуа, вспоминая о своих корнях Серединного государства, готовила подобные сладости только по особым дням — либо трагичным, либо знаменательным, но какой именно сегодня выпал день Чон понятия не имел. Ему удаётся в рот отправить второе рисовое пирожное, прежде чем раздаётся насмешливый женский голос: — Ты сегодня поздно. Сохён посмеивается, когда замечает, как быстро бедный юноша пытается прожевать стащенную на вечерний стол сладость. Она чуть толкает его в спину плечом и качает головой. Они одного возраста, поэтому могут понять друг друга как с полуслова, так и с полувзгляда. Правда, Сохён бы сказала, что, несмотря на то, что Чонгук её старше, тот был временами сущим ребёнком. Они росли здесь по сущей случайности или настоящей судьбе — один по рождению, а другая — по долгам отца. Играли в этих стенах, стаскивали еду по ночам у уснувших служанок и даже переносили порки за своё порочное поведение. Иногда, в особо холодные и безлюдные дни, когда Сохён не нужно было развлекать гостей, а Чонгуку писать картины за деньги, они лежали вместе в его спальне и рассматривали потолок, мечтая о лучшей жизни. Она брала кисть, подносила свечу и выводила на его руках известные только ей узоры, а он с сожалением смывал их на следующее утро, хотя хотел бы, чтобы они остались не только под кожей, но и на ней. — Вчера было довольно шумно, так что я поздно лёг. — Ох, Гук-и, тебе не стоило тогда соглашаться писать картинки. Они наверно тебя напугали. Он недовольно супится и тянется к остывшей каше, которую ему милостиво оставили на завтрак. — Я уже давно не ребёнок. — Почаще делай такое лицо, и, кто знает, возможно, кто-то из нас поверит. Чонгуку хочется сказать что-нибудь колкое в ответ, однако кухню успевают заполнить служанки и кисэн, среди которых появляется Ынсо. Как всегда, когда Ынсо обращает на Чона внимание, тот растерянно утыкается лицом в еду и, чувствуя пальцы Сохён в волосах, понимает, что совсем забыл собрать волосы. Если Сохён в прекрасном расположении духа и не ходит с опущенными глазами, то, значит, Ян Юнхуа всё же приготовила пирожные на знаменательный день, а не на похоронный. Судя по обилию пищи, надвигающегося шума женских голосов и самой Ынсо, появившейся на кухне, сегодня будет много посетителей из богатых семей. Возможно, даже снова чиновники или кто-то из королевской родни. Ложка с едой в руках Чонгука замирает прямо перед губами. Просто интересно, придёт ли сегодня в таком случае генерал Ким? — Так что там у тебя с работой? — голос Сохён заставляет очнуться и наконец-то доесть завтрак. Она заканчивает возиться с его волосами, отходит в сторону и, удовлетворившись результатом, тянется украдкой к винограду под пристальным наблюдением Ынсо, уже уставшей что-либо говорить по этому поводу. — Я успел сделать несколько набросков, но в итоге зря только потратил время. Сомневаюсь, что Тхэджо заплатит мне из тюрьмы. — Точнее, с того света, — Ынсо всё же вмешивается и, подойдя к ним, хлопает по чужим рукам, тянущимся снова за едой. Привыкшая Сохён даже не морщится, а как можно быстрее отправляет остатки украденного в рот. В разговор включается другая кисэн, услышавшая часть разговора: — Думаете, великий ван казнит его за какой-то рис? — Не просто рис, а еда, благодаря которой мы ещё стоим на ногах, — поясняет Ынсо. Несмотря на своё недовольство, она быстро и без лишних слов кладёт в опустевшую тарелку Чонгука сочную грушу, за что тот совсем тихо её благодарит, хотя знает, что не стоит этого делать. — И не просто еда для крестьян, а для армии на границе, где, как и сказал Тэхён-а, каждое зерно на счету. Великому вану не хотелось бы терять влияние семьи Сону, только вот мнение генерала Кима тоже необходимо учесть по понятным всем причинам, да и об этом случае уже пустили слух крестьяне. Что будет, если государь оставит виновника безнаказанным? Некоторые чиновники только и ждут, как бы сместить Чонпхе-вана и поставить во главе пятого принца. Чон удивляется, когда слышит, с какой нежностью госпожа произносит имя генерала Кима. Все знали её холодный и строгий характер, поэтому подобные обращения к кому-либо и тихий голос вызывают только непонимание происходящего. — Пятый принц Конмин довольно хорош собой. Разве плохо будет, если он станет ваном? — Да, так хорош! Хотя, мне больше нравится наш третий принц. Он такой бесстрашный. — Точнее, распущенный. — Да разве можно так говорить о покровителе? Перебранку служанок прерывает уставшая от чужих бессмысленных разговоров Ынсо: — Им уже является Чонпхе. Придержите язык за зубами, особенно с нашими гостями. Все сразу же разбегаются по своим делам в страхе разозлить ещё больше. Чонгук тоже время не теряет даром — убирает посуду, остаток груши и думает со всеми сбежать, однако его останавливает тот же нетерпящий возражений жёсткий голос: — Эй, Чонгук, не попадайся больше генералу Ким Тэхёну на глаза. Ему бы стоило согласиться, поклониться и вернуться поздно ночью, когда все уснут и можно будет забрать себе в спальню остатки обещанного богатого ужина, вот только это не в характере довольно взрывного Чона, который ненавидел, когда им помыкают или заставляют что-то сделать. — Почему? — Его интересы всегда имеют не самые лучшие последствия. Этот человек странный и непредсказуемый, с подобными не стоит возиться. — С подобными? — Он искренне не понимает. Разве эта женщина не приподнимала уголки губ, когда называла столь сладко чужое имя? — Да. С подобными. Обычно кисэн говорят лишь о красоте генерала, не упоминая ни его личность, ни его прошлое. Чонгук чаще слышал о его отце, которого в быту хвалили за многие заслуги, а вот самого сына попрекали за скверное воспитание. Всё-таки Ким Тэхён загадочная личность, окутанная сплетнями и тайнами, хотя скорей всего, ничем на деле собой не представляет. — Генерал Ким мне показался вчера строгим и холодным человеком. — Пускай таким кажется и дальше. Мне не понравился его интерес к тебе, поэтому не выходи сегодня из комнаты или не возвращайся домой. Это возмущает ещё больше, поэтому, стараясь сдержаться, юноша крепко сжимает пальцы в кулак. — Придёт генерал Ким? — Конечно. С полным кошельком. Ты меня услышал, Чонгук? — Я не понимаю, почему мне нельзя… — Перестань быть упёртым буйволом и послушай меня. У меня плохое предчувствие, поэтому сделай, как прошу. А пока что я прошу, а не приказываю. Всё-таки ты помнишь, почему всё ещё живёшь здесь? На какие деньги ты ешь или лечишься, когда болеешь? Она так говорила каждый раз перед поркой. Властная, непоколебимая женщина, что поучала местного мальчишку каждый раз за любую провинность без разбора — наказывала сразу и беспощадно, даже если в итоге оказывалось, что вина лежала на другом человеке. Чонгук привык, но иногда чувствовал обиду и что-то сродни ненависти. — Я заболел всего лишь раз. — Но заболел же. — Я накоплю деньги и уйду. Просто дождитесь этого дня, госпожа. — Такой же нахлебник, как и Юнги-хён когда-то. От того был, правда, хотя бы толк… пусть и сомнительный. В этот раз Чон сжимает зубы и направляется к выходу. Уж Мин Юнги никогда не был нахлебником — тот был добрым, пускай временами и закрытым человеком, который всегда протягивал ему припрятанные сладости. И зачем Юнги сдался тот дворец? Если бы не произошедшее, то всё было бы совершенно по-другому. — Эй, не смей уходить посреди разговора! Ты же услышал меня? Только заговори с ним — сразу выгоню! Чонгук резко отмахивается и тяжёлой походкой покидает кухню. Служанки, наблюдавшие за произошедшем, одновременно выдыхают. — Нуна слишком строга сегодня. Ынсо отчасти соглашается. Именно, отчасти. — Чонгук хороший ребёнок, которому пора давно покинуть Кэсон. Я не вынесу, если его что-то заставит остаться здесь. — Боитесь, что всё повторится, как с Хосо… — Не стоит. Не хочу говорить о нём, — госпожа поправляет волосы с желанием себя успокоить и, настроившись на работу, сразу же притихшим отдаёт указания: — Готовьтесь к гостям. Позовите самых молодых девочек в правое крыло — там будет чиновник Мин, а постарше — в левое крыло. В левое крыло принесите больше вина, там будет много людей, а также говядины. В мою комнату принесите грушевое вино и больше фруктов. Пускай ко мне зайдёт ещё Сохён и принесёт гуцинь. Одна из кисэн, что ладила с Ынсо и знала ту много лет, понимающе уточняет: — Что насчёт ладана, госпожа? — Ему не понравится, лучше жасмин. В комнате не должно быть слишком ярко. Он предпочитает тусклый свет. — Тэхён-щи так давно здесь не был, что никто уже и не помнит его предпочтения так же отчётливо, как вы. После этих слов на красивом, пускай и суровом для многих лице, мелькает вымученная улыбка. — Я всего лишь кисэн, прилежно исполняющая свою работу. Ынсо думает, что когда-нибудь Чонгук её поймёт, но на деле, тот и не хочет пытаться понять. Прихватив необходимое, он уходит к своим заказчикам и думает, что хуже этот день быть не может, пока в разгар самой работы не раздаётся: — Мне не нравится. — Но вы так выглядите. — Нарисуй по-другому! — Но как же? — Так, чтобы мне понравилось! У тебя из какого места руки растут, а?! — У меня их хотя бы видно. Он убегает, когда в него летит его же краска. Всё довольно прозаично и, стоит признать, довольно справедливо. Чонгук усвоил этот урок ещё в пять лет, когда складывал камни вместе с другими кисэн, что помогали проводить в добрый путь того, кто дал ему жизнь в неволе. Если хочешь есть — прислуживай. Если собираешься прислуживать — делай это без лишних слов и так, как того захочет человек с полным мешочком за поясом. Сделаешь же всё скромно, хорошо и не забудешь о чужих требованиях — в твоём мешочке окажется что-то ещё, помимо пустоты. Чонгуку стоило бы научиться только понимать, что это всё — правило, а не рекомендация. В хорошие дни с хорошими людьми он писал картины быстро. Особое удовольствие ему приносило, когда его просили по чьей-то памяти нарисовать пропавшего человека или даже преступника, ведь в каком-то смысле это придавало чувства важности. В другие дни, например, как этот… Ему приходилось часто убегать или драться. Всё всегда зависит от ситуации и расстановки сил, хотя временами не останавливает даже это. Заказчики бывают разными — бедными, богатыми, худыми, толстыми, особо привередливыми или не очень. Одни довольствуются красивой картинкой, соответствующей действительности, ведь сам художник, несмотря на дух авантюризма и склонности к романтизму, предпочитает саму жизнь без прикрас, какой та и является. Другие же вечно любили всё исправлять и доводить до такой степени, что, в конце концов, получается совершенно не тот человек. Иногда Чон терпит. Иногда — не очень. Из-за Ынсо и плохой ночи он не следит за своим языком и теряет за день уже второго заказчика, которому следовало бы просто заглянуть в рот и исполнить все просьбы, ведь это несложно и, главное, за деньги. Однако нет, ведь в голове до сих пор слышится приказной женский голос и мелькает напоминание о своём положении, схожем временами с положением собаки. Жизнь с дворовыми мальчишками сделала мальчика из дома кисэн довольно драчливым и упрямым, особенно в тех случаях, когда-то кто-то затрагивал обыденные принципы сельских граждан, выживающих с большим трудом. Так что ни удивительно, что когда кто-то начинает напоминать ему о статусе, он резко забывает о своём. Эта женщина, Со Юнсо, неповоротливая и некрасивая даже Чонгуку, который находил во всех людях хоть что-то прекрасное. Она ела всё то время, пока он делал эскизы, а потом расхаживала по комнате и жаловалась на недостаточную их достоверность. Худее руки, круглее и бледнее лицо, шире глаза — первое время художник честно пытался послушаться и всё исправить, однако как только раздаётся вечно раздражающее «Вы точно умеете рисовать?», в голове что-то обрывается. Возможно, это «что-то» люди называют «здравомыслие». Так и так, с Со Юнсо выяснить отношения на кулаках невозможно, так что Чон поспешно покинул один из районов Кэсона, который стоит ему обходить ещё несколько месяцев наверняка, и направился по знакомой дороге к единственному человеку, что точно способен его сейчас понять. — Что, снова плохой денёк? Сокджин, человек без семейного имени и настоящего прошлого, с понимающей улыбкой чешет подбородок и подмигивает. Он, как и всегда, в серых крестьянских одеждах, с повязкой на лбу и собранными волосами в пучок. По сравнению с ним Чонгук выглядит как принц или, по крайней мере, дворянин, но не художник из дома кисэн, и оно ни удивительно. Сокджин был то ли рыбаком, то ли торгашом, то ли вовсе попрошайкой — каждый раз его роль сменялась с одной на другую, поэтому проще прийти к тому, что тот просто сумасшедший, от которого отказалась даже семья. С щетиной и часто прищуренными глазами в желании что-то увидеть, этот человек бессмысленно скитался по улицам и останавливался примерно под вечером неподалёку от лавки с поющими канарейками. — Полагаю, такой же, как и у тебя, — отзывается Чон, замечая, что мужчина, судя по виду, ничего сегодня не смог продать. Сокджин со вздохом садится на притащенный с собой стул, скрещивает руки на груди и с важным видом зачем-то говорит: — У меня хотя бы есть собственный дом. Иногда Чонгука поражало, что человек, явно беднее всех известных ему служанок, ведёт себя надменнее и увереннее в собственном твёрдом положении. Даже при первой встречи, когда старший из-за своего плохого зрения сбил бедного младшего с ног, то не извинился, а сказал, что не держит зла за чужую неосмотрительность. — Жить под чужим домом не значит иметь собственный дом. — Я сын чиновника, художник. Обращайся ко мне с уважением! Сокджин всегда подобные вещи говорит таким уверенным голосом, что бывает сложно ему не верить. Возможно, его просто бросили уличные артисты из-за того, что не смогли заплатить за представления, — по-другому не объяснить столь реалистичную игру шута. — А я из семьи Ким. Когда тебе это надоест? — Когда ты наконец-то мне поверишь и отнесёшься ко мне так, как того подобает мой статус. «То есть никогда» — они оба это понимают и поэтому замолкают. Через некоторое время Чонгук, с желанием сменить тему, осматривает то, чем торгует Сокджин. — А что ты продаёшь в этот раз? — То, что тебе точно не по карману, поэтому даже не смотри, — в знак подтверждения своих слов Сокджин кидает на товар тряпку, однако благодаря чужому упрямству она тут же исчезает. В глазах художника мелькает недоумение. — Что это вообще такое? Неужели это кто-то носит? — Ты бедный, поэтому не понимаешь, что нравится богатым. — А ты как будто понимаешь? Сокджин, закипая, хватает ящик с бусами из желудей и отставляет его подальше, словно в попытки защитить самое дорогое. Подбородок этого человека вздергивается, но голос почему-то сегодня звучит больше устало, чем высокомерно: — Ты безнадёжен. Конечно, я понимаю. И они снова замолкают. Чонгук редко видит своего приятеля или даже уже друга таким притихшим — лицо расслаблено, уголки губ слегка опущены вместе с глазами, а руки перебирают один из своих товаров в спасательной попытке либо успокоиться, либо сосредоточиться. Несмотря на свои выдумки, всё же он добрый, ранимый человек. В особо насыщенные дни, когда ему удавалось продать много рыбы или своих побрякушек, со словами «кто твой любимый хён?» Сокджин всегда брал своего младшего в какую-нибудь харчевню или покупал ему заботливо новую кисть, не ожидая благодарности в ответ. Они как-то пытались вдвоём даже найти новый ханбок, обязательно нежно-персикового цвета, однако, узнавая цену, «любимый хён» только качал головой и говорил, что лапша вкуснее и дешевле. Почему именно тот самый нежно-персиковый и один из самых дорогих среди другой одежды Чонгук никогда не спрашивал. Ему почему-то казалось, что никто не ответит на этот вопрос. — Хён, ты же умный, верно? — О чём-то вспомнив, Чон всё же нарушает тишину. Сокджин вздыхает и косо смотрит. — Признаёшь это? — Конечно. Из-за уверенного ответа и мальчишеской улыбки старший тут же будто просыпается ото сна — расправляет плечи, оставляет злосчастные бусы из желудей в покое и разворачивается корпусом к своему собеседнику. — И что тебе нужно? Умный хён тебе всё расскажет. Таким этот человек и должен быть. — Знаешь что-нибудь о генерале Ким Тэхёне? Кисэн говорят только о его красоте, а другие… не любят о нём вообще говорить. К удивлению, на лице Сокджина мелькает разочарование. — С чего это вдруг тебя заинтересовала эта овца в тигровой шкуре? — Разве можешь ты отзываться так о вышестоящем… ещё и из королевской семьи. — С чего это я не могу говорить так о нём? Я до сих пор уверен, что не появляется он на празднованиях с этой самой семьёй только из-за того, что как-то опрокинул ногой стол с угощениями. — В его голосе почему-то звучит неизвестная обида, из-за чего чонгуковы брови приподнимаются в недоумении. — Все принцы сидели тогда краснее раков… и только великая мать смеялась. — Говоришь так, будто был там. — Был же! Одна из женщин, что рассматривала канареек рядом, внезапно начинает часто кивать и между делом вклинивается в разговор, чем разочаровывает бедного Сокджина ещё больше: — Тогда все там были, даже крестьяне. Кажется, генерал Ким был совсем молод. Замечая чужой злостный взгляд, она тут же разворачивается и уходит к другой лавке. Эти слова просто стали последнем гвоздём на его гробу, ведь теперь никто никогда точно не поверит о его знатном происхождении. — Это случилось несколько лет назад. Человек он неплохой, пусть и странноватый временами. И молод, но не горяч. — Сколько же ему лет? — Хм, он старше тебя всего на несколько лет. Удивлён? — И уже генерал? Сокджин в недовольстве поджимает губы, а Чонгук не может понять, почему у того такая реакция на Ким Тэхёна. — Неужели о нём так не любят говорить, что ты вообще ничего не знаешь? И если не любят, то зачем спрашиваешь? И вправду, незачем. Тот генерал лишь один человек из тысячи, который посещает кисэн или служит своей родине. Тот генерал ничего из себя не представляет, хотя его черты лица… это чисто художественный интерес. — Незачем. Просто видел его вчера в нашем доме. — О, я слышал об этом. Так тебе снова не заплатили? И взгляд этого человека отличается от взглядов других. Когда живёшь в доме кисэн, то быстро учишься читать других людей — их желания и скрытые помыслы. Кто тебя вожделеет, любит, ненавидит или хочет убить. — Так почему заинтересовался-то Тэхёном? У него был просто интерес. Словно ему на глаза попалось что-то уникальное или впечатляющее, непохожее ни на что другое, увиденное до этого. Чувство важности и особенности вылилось на Чонгука так резко, что он с трудом вчера устоял на ногах. — Хёна пугает твоё довольное лицо, — вдруг говорит Сокджин и озадаченно трёт пальцем точку между бровей — старая привычка в минуты полного непонимания происходящего. — И почему на некоторых он так влияет? Может, всё-таки жизнь с наложницами… — Его же воспитывали наложницы, верно? — Просыпается Чон и пытливо снова обращается к старшему. Тот снова чувствует раздражение, однако кратко кивает. — Его мать была сестрой прошлого вана, а отец — генералом. Госпожа Ким умерла довольно рано, поэтому Тэхён остался на воспитание в гареме. — Я слышал, его часто попрекают воспитанием. — Да кто смеет его попрекать? — Взрывается Сокджин. Чонгук, привыкший к подобным эмоциональным сценам, даже не вздрагивает, но его глаза в лёгком испуге всё же раскрываются шире. — Он из королевской семьи, несмотря на свои выходки. Наглые языки просто давно пора вырвать, если считают, что могут говорить своё мнение. Что за времена пошли-то… — Ладно, хён, спасибо. Мне наверно пора, — Вспомнив, что если не придёт до конца вечера, придётся спать на улице или дожидаться рассвета, Чонгук резко встаёт и думает уйти, однако вдруг останавливается и спрашивает: — А от чего умерла госпожа Ким? В ответ он получает потемневший взгляд: — Иди, а то опоздаешь. Сегодня же кто-то придёт из королевской семьи. Верно? Они прощаются лёгкими кивками, хотя Чонгуку хочется спросить о многом. Сокджин, будучи странником, знал обо всех практически всё — его знания наверняка распространялись и за пределы столицы. Ему было известно от «когда стоит выйти на рынок и не поймать блуждающего инспектора» до «сколько ещё яиц можно стащить из курятника семьи Ким, прежде чем кто-то заметит пропажу». Поразительно, что Сокджин находил любую информацию — от малого до великого — важной и необходимой, даже если какая-то крестьянка в преклонных летах приседала ему на уши и посвящала в тайну приготовления мягкого хлеба. Он объяснял весь свой интерес тем, что все знания ценны, однако Чон считал, что тот просто болтливый. Так что не стоит удивляться об осведомлённости этого человека о многих деталях, касающихся, в том числе и самой королевской семьи. У людей чаще всего язык без костей, поэтому собирать сплетни довольно просто, главное — отделять от реальности и собирать факты. Прежде чем вернуться домой, Чонгук переговаривает по дороге с некоторыми своими заказчиками, рассматривает на доске с розыском портреты, выведенные его же рукой, и покупает одну красную хризантему, не жалея денег. Он долго вдыхает её запах и не прекращает даже тогда, когда тихо движется по не освещённым пока что для посетителей коридорам. Стоило бы поспешить, но ему так хочется подарить перед сном этот цветок Сохён и увидеть счастливую улыбку, прежде чем та станет искусственной для других пришедших мужчин, смеющих распускать свои руки. Красная хризантема, как мягкие женские губы, украсит тяжёлый парик Сохён и позволит почувствовать себя в безопасности посреди постороннего вечного шума. Её комната совсем близко, Чонгук сам уже улыбается в предвкушении — вот только резко раздаётся женский удивлённый голос, принадлежащий растерянной Ян Юнхуа: — Зачем ты пришёл? Ян Юнхуа всегда говорила тихо, словно всё ещё стыдилась, что попала в Кэсон из другой страны и с трудом освоила чужой язык. Совершенно другая, вылепленная не из глины, а из хрусталя, — тёмные брови-мечи, румяна на бледноватой коже и непроницаемое лицо. Она редко развлекала гостей из-за своих скупых эмоций, соблазняющих лишь определенный круг людей, но всегда покидала свою комнату, если кто-то приходил из королевской семьи. Чонгук опускает руку с хризантемой и виновато поджимает губы. Ян Юнхуа всегда была к нему добра и желала самого лучшего, поэтому он никогда не проявлял к ней неуважения и на чужие просьбы отвечал соответствующим действием. — Я быстро проскользну в свою комнату и даже не помешаю. Я мышью. Та на его слова тяжко вздыхает и слегка качает головой. Совсем ребёнок в её глазах, непослушный мальчик, который может понести наказание. — Эх, Гук-и, госпожа же… тебе повезло, что она у себя. — У себя? Почему она не на входе или в главном зале? — У неё особенный гость, — тут же поясняет Ян Юнхуа и замечает чужое недоумение. — Генерал Ким Тэхён. Она всегда его принимает в своей комнате. Ынсо никогда никого не принимала у себя в комнате. По крайней мере, теперь понимает Чонгук, он об этом ни разу ни от кого не слышал. Это слишком дорого и, в силу характера этой госпожи, невозможно. Если только Ким Тэхён не является просто посетителем, а Ынсо в данный момент для него — кисэн. — Так вот почему мы никогда не пересекались. — Почему «никогда»? — Сначала удивляется женщина, зачем-то при этом осматривая Чона так, словно видит впервые, а потом, выбрасывая лишнее из головы, слегка толкает того в плечо. — Иди, иди уже. Не попадайся генералу Киму… — Ян Юнхуа. Они вдвоём вздрагивают от неожиданности и внимательно всматриваются в пришедшего, чей силуэт обретает чёткость под полумраком. В чёрной одежде, в этот раз без меча и людей, с лёгкой, практически незаметной улыбкой на губах. Светлые глаза смотрят на замерших мягко, совершенно спокойно. Ян Юнхуа сразу же шепчет приветственное «генерал» и чуть подаётся вперёд в изначально безуспешной попытке прикрыть Чонгука, который вместо приветствия опасливо опускает голову и смотрит в пол. В глазах Тэхёна снова горит интерес, правда, из-за усталости тот едва различим. Он давит внутренний смешок от картины, как высокая статная женщина по неизвестной причине пытается спрятать местного художника, и сначала не понимает, почему может происходить что-то подобное, пока его не озаряет. — Ынсо у себя? Ян Юнхуа слабо кивает. Она любезно предлагает сопроводить генерала, но тот отказывается. — Она наверняка забыла о себе, как и всегда. Не сможете попросить, чтобы кто-нибудь принёс хурмы? — Снова дождавшись кивка, добавляет: — Благодарю. Сегодня же вы готовили сладости? — Надеюсь, вам они понравятся. Вы же пришли с инспектором Чоном? Чонгук при упоминании инспектора Чона тут же хмурится, что не ускользает от Тэхёна. — Не думаю, что ему здесь рады. Вам он тоже неприятен? Сначала Ян Юнхуа думает ответить, но всего через пару мгновений понимает, что вопрос адресован не ей. Она подталкивает локтем практически не дышащего Чонгука, привлекая к беседе внимание. Тот же, не желая вступать в разговор, просто отрицательно качает головой. Кто знает, вдруг генерал Ким подумает, что Чон немой, и растеряет весь свой былой интерес. Если, конечно, это не работает с таким странным человеком в обратную сторону. — Красная хризантема? — Тэхён не сдаётся. — Так молоды и уже влюблены? Или родились в октябре [8]? Чонгук собирается с мыслями слишком долго, так что, как только решается что-то сказать, на помощь снова приходит его спасительница: — Этот ребёнок совсем нелюдимый и… ничего из себя не представляющий. Простите его, Тэхён-щи. — Мне кажется… — Госпожа вас уже заждалась. Она очень устала сегодня. Генерал замолкает и, всё же сдавшись, кивает. — Конечно. Не забудьте про хурму. Когда они наконец-то расходятся, Чонгук забывает поблагодарить Ян Юнхуа и сразу же ныряет в свою комнату, подальше от слуг, кисэн и того, кого следует, по словам Ынсо, избегать. Он забывает о бедной Сохён и вообще обо всём. Он тонет в тёплой постели на полу, зарывается в мягкое одеяло и думает лишь о том, что завтра его ждёт, если Ким Тэхён снова проявит свой интерес в присутствии госпожи за этот вечер. За всеми этими мучениями наблюдает лишь хризантема, аккуратно положенная на тумбу, и темнота. Правда, через некоторое время вдруг появляется вспышка света и слышится шелест. Чонгук как в тумане выводит линии и иногда прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться. Плавные движения, изгибы, губы и глаза. Не получив никакого нужного результата, он на эмоциях мнёт свои наброски и отбрасывает в стену. Кто знает, возможно, заказчики правы. Возможно, права и Ынсо. Чон Чонгук бездарный художник и сплошное «ничего из себя не представляющее».