Химонант ‖ 납매

Её пальцы нежные — они путаются в чужих волосах, скользят, как по волнам, и возвращаются обратно, чтобы бережно убрать локоны с лица. Тэхён чувствует эту ласку. Он дышит медленно, иногда прикрывая глаза, и приподнимает подбородок, ведомый заботой, мягкими прикосновениями, что скользят по его медовой коже шёлком. Так делала когда-то мама. Правда, Тэхён в этом не совсем уверен. Он пытается честно вспомнить, однако те моменты, видимо, похоронены где-то под землёй вместе с семьёй. Перед ним лишь вечно ускользающий силуэт и чётко очерченные руки, которые тянутся к нему, прижимают к себе и что-то говорят. Едва различимый шёпот, как шелест листвы. Тепло другого тела, не желающего отпускать. Маленькие пальцы, намертво вцепившиеся в синюю ткань ханбока. Был ли её голос сладким и высоким? Или тихим, совершенно непримечательным? — Тебе необходимо отдохнуть. Ынсо сидит рядом с ним — нависает и всматривается в безмятежное лицо, пока сам Тэхён лежит на чужих коленях и пытается найти покой. Её волосы распущены и стекают по спине подобно ручью, скользящему между снежных гор. В белой одежде она кажется простой и непримечательной, уставшей, поэтому именно здесь, в полумраке с запахом жасмина, вкусной едой и с ней, генерал Ким чувствует себя снова мальчиком, который наведывался к бабушке, когда плохо спал по ночам.  — Когда Чхусок закончится, мне придётся вернуться. — Он слегка хмурится от неприятных воспоминаний и осторожно перехватывает тонкое запястье. Ему интересно, были ли у матери такие же хрупкие руки. Были ли у неё такие же длинные пальцы, как у него. — Возможно, я вернусь через несколько лет. — Так долго? — Это указ Чонпхе. Пока Тэхён играется с женским запястьем, осматривая со всех сторон, Ынсо внимательно изучает его лицо. На первый взгляд, на нём нет ничего, кроме детской непосредственности из-за поджатых губ и сощуренных глаз, но на самом деле там отражаются беспокойство и чувство беспомощности перед своей судьбой. Жизнь Тэхёна всегда зависела от кого-то, как и жизнь самой Ынсо. Когда-то им помыкал отец, а теперь это делает ван. Все те, кто решал его судьбу, временами будто подбрасывали игральные кости, которые каждый раз взмывали вверх и беспощадно выпадали четвёрками. Мечты Тэхёна становились рисовым пирожком на картине [1] — настолько недосягаемой ему казались его же жизнь и стремления. Ынсо тоже лишили права выбора, когда разорившаяся семья решила отдать её в кёбан [2], чтобы развлекать вана и чиновников. Некоторое время она даже жила во дворце, танцевала на первой позиции и очаровывала принцев, которые часами в саду на тайных встречах сладко шептали о том, что могут взять её в жёны, несмотря на статус, и сбежать за пределы Кэсона вместе. Ынсо тогда была глупой и наивной — ребёнком, лишённым родительской любви. Она всё ещё играла в прятки со своими сёстрами, обиженно надувала губы и выражала своё недовольство, если что-то ей не приходилось по душе. В прекрасных шелках и золоте, была прекрасным цветущим цветком, что тянулся к солнцу быстрее остальных. Дворец всегда губит подобные прекрасные, близко к совершенству создания. Тэхён был младше на пять лет, поэтому относился к ней с особым уважением, которого обычно другие не проявляли к даже королевским танцовщицам. Он иногда учился у неё танцевать и довольно неуклюже, вызывая с трудом сдерживаемые смешки, пытался повторить самые тяжёлые движения. Ынсо тогда в нём увидела то, что не видел больше никто — несгибаемое упрямство, способное принести как небывалый успех, так и полное саморазрушение. Ей бы хотелось вернуться в те дни, когда они, только вдвоём, сидели также в полутьме и, дожидаясь первых звёзд, смотрели в небо в полной тишине. Если бы только она не полюбила тогда одного молодого чиновника, если бы не отдалась ему и не разрушила свою жизнь, то всё сейчас было бы по-другому. Но кто знает, лучше ли. — Синий дракон будет скучать, — Ынсо нарушает молчание мягко и совершенно бессмысленно. — Разве кто-то сейчас его навещает? — Я больше не ребёнок. — А разве только дети верят в синего дракона? Тэхён отпускает чужое запястье, укладывается набок, зарывается пальцам в белую мягкую ткань и прикрывает глаза. Ынсо же снова касается его волос и переводит с него взгляд на окно. Она, как и всегда, абсолютно серьёзна: — Навести его, прежде чем покинешь Кэсон. Иначе пожалеешь, Тэхён-а. Тэхён со вздохом старается кивнуть, однако в итоге лишь трётся об ноги и вдруг улыбается. — Если твоей душе станет легче. Мне нужно ещё навестить госпожу Суа… — Она того заслуживает, поэтому не забудь. — Не забуду. Я дал слово бабушки, а моё обещание… — Знаю. Тебе нужно перевести дух. Ким снова непоседливо ворочается и хитро улыбаться, точно ребёнок, что хочет выпросить у матери сладость. От этой картины Ынсо вздыхает даже слишком тяжело. — Разве этим я не занимаюсь сейчас в твоих объятиях? Кто ещё сможет насладиться временем с ильпхэ? [3] — Только генерал нашей страны. — После этих слов она некоторое время молчит, не желая вникать в чужую игру, однако всё же чуть позже добавляет: — Вы принесли много золота? — А в следующий раз принести? Ынсо смеётся и качает головой. Однажды Тэхён принёс кое-что, когда был совсем юным. Поражённый чужой красотой и изящностью движений в танце при первой встрече, единственное, что он тогда спросил, это сколько нужно девушке денег, чтобы она могла почувствовать себя счастливой. Сейчас Ынсо, не кривя душой, сказала бы, что нисколько, но тогда, будучи, как и любой человек из бедной или обедневшей семьи, жадной до золота и украшений, ответила, что осчастливить её может не то, что даже звон монет, а только самая драгоценная вещь во дворце. Мальчик всё понял и действительно принёс настоящее сокровище, цена которого превышала десятилетний запас риса в голодные времена. Ынсо боялась до него даже коснуться, поэтому попросила вернуть, как считала, украденное на место, пока никто не узнал, хотя больше всего, на самом деле, хотела оставить себе. Тэхён внезапно нарушает тишину и прерывает поток старых воспоминаний: — Я видел Бо Хвана. Кисэн сразу же хмурится и мстительно дёргает чужую прядь волос. — Почему ты решил, что мне интересно о нём слышать? Тот сразу морщится, обиженно поджимает губы и неверующе окидывает взглядом обидчика. — Он спрашивал о тебе. — Тэхён встаёт с её колен и отодвигается подальше с невинным видом, хотя Ынсо чётко видит тот же хитрый блеск, спрятавшийся в уголках глаз. — Я сказал, что сообщу тебе о нашим с ним разговоре. — Ким Тэхён! Это было жестоко с его стороны, поэтому без лишних возмущений он ловит брошенную в него подушку и, усаживаясь удобнее на полу, поджимает ноги. Совсем мальчишка — не генерал тысячной армии, что проливает кровь на северной границе не первый год. В довольно простой, непримечательной одежде, с растрёпанными волосами босиком. Со стороны, при виде такого человека, может показаться, что его руки, эти длинные пальцы не способны держать что-то тяжелее кисти. О нём ходят разные слухи — кто-то говорит много, кто-то — ничего. И эти слухи в более узких кругах не сходятся на том, насколько непутёв сын почивших принцессы и генерала. Лично Ынсо им верит с трудом, хотя иногда, видя, как её мальчик теперь держит меч, начинает сомневаться в своей правоте. Переждав, когда стихнет буря, Тэхён вдруг серьёзно говорит: — Я промолчу, если скажешь мне кое-что. — Мальчишка. Это жестоко с твоей стороны. — Думаю, вполне справедливо. Так что? — Можешь спрашивать. Он удивляется, что Ынсо соглашается так быстро. — Назови мне имя художника. — Какого художника? — Совершенно бездарного по твоим словам. — Оставь его уже в покое. — Почему же? — Прошу, перестань. Не забирай и его в эту клетку. Именно таким тоном она говорила когда-то про Юнги, поэтому Тэхён тут же мрачнеет и растерянно опускает глаза. Этот тон, тот самый тон, что ни счастлив и ни зол, ни повышен и ни низок, даже ни резок. В нём можно услышать грусть и предупреждение. Ынсо говорила так только тогда, когда готова была умолять. — Я лишь прошу имя, а ты уже его хоронишь. После Юнги-хёна я не хочу, чтобы кто-либо попадал во дворец. Ынсо тут же меняется в лице и думает потянуться к Киму руками, однако отдёргивает себя. Тот уже не ребёнок, поэтому не нуждается в подобном утешении. — На самом деле, там нет твоей вины. — Все часто говорят, что я ни в чём не виноват, но от этого чувство виновности никуда никогда не исчезнет. — Так заглуши это чувство вином. Женись. — Как у всех всё просто. — Он усмехается и наконец-то смотрит прямо в печальные глаза напротив. Возможно, она и права — в этом нет вины, или же вина лежит не только на одном человеке. Истина заключалась в том, что главный виновник произошедшего и есть жертва обстоятельств, как бы парадоксально это не звучало. Влюблённый, запутавшийся человек довольно глуп и спешен в совершении больших ошибок, поэтому Тэхёну просто не стоило идти на поводу своих дружеских чувств. Теперь Юнги странник, ищущий музу. Изгой, собирающийся вернуться домой. Ким помнит, каково это, сидеть рядом с ним и распивать вино — пить и не пьянеть научил его именно этот временами ворчливый хён.  — Так ты скажешь мне или нет? Ынсо вздыхает, но всё же шепчет, словно признаётся в каком-то секрете: — Чонгук. Что ты от него хочешь? Имя почему-то Тэхёну кажется знакомым, правда, в итоге не придаёт этому значения. — На самом деле, ничего. Честно, ничего. Просто… неважно. Я ничего с ним не сделаю и, думаю, даже больше с ним не заговорю, хотя всё зависит уже от неба, а не от нас. Тебе он так симпатичен? — У меня остался только Чонгук, Тэхён. Только он может осуществить мою мечту — увидеть мир. Запертая с детства маленькая кисэн, что вечно танцевала перед другими или восхваляла, ублажала мужчин. Закрытые двери, украшения, прижимающие к полу. В такие моменты Тэхён думает, что является даже свободным человеком, способным скакать на просторах на мерине далеко за пределами столицы. Всё было бы по-другому, думает уже Ким, вспоминая, что однажды, в особенно тёмную ночь, предложил Ынсо сбежать вместе с ним. Но кто знает, лучше ли. — Это же не его мечта. — Этот ребёнок просто ничего пока что не понимает. — Он мне не показался ребёнком. — Тебе уже нужна семья. От смены темы брови двоих приподнимаются — одни победоносно, а другие же — недоумённо. — Я мог бы поселиться на границе… просто остаться там. Построить небольшой домик, завести собаку и встречать каждый рассвет, попивая чай. Жить одному спокойней. — Ты не сможешь. Даже не спорь. Ты всегда хотел много детей. Великая вдовствующая мать всегда говорила ему, что это важно, иметь много детей, которые будут радовать его в старости. Важно иметь жену, которая будет ждать его дома и мягко улыбаться при возвращении. Важно то, на что, как кажется теперь Тэхёну, он просто неспособен. — Я уважал и любил своего отца, но сам не хочу быть как он. Когда живёшь в вечном ожидании… никому не хочу такой участи. –Мне жаль. Ким, придя сюда, в этот дом, думал, что сможет выпить вина и забыться, однако в итоге понимает, что только и ковырялся сегодня в своих старых ранах. У кисэн люди обычно любят теряться в наслаждении и тёплых, ласковых руках, игриво стягивающих ханбок. Горячий шёпот, тихие смешки и красивые лица, что смотрят настолько нежно, словно возносят выше небес. Ему бы хотелось потерять самообладание и выйти за собственные границы, как и всем другим, вот только это ложное желание, навязанное одиночеством и пониманием собственной ничтожности. На границе Тэхён хотя бы был важен и тонул в уважении, а здесь… лишь чувство растерянности. — Я же могу остаться? Ынсо указывает на второе пустое постельное место. — Я и не собиралась отпускать тебя сегодня домой.

***

Тэхён просыпается довольно рано. Он некоторое время бессмысленно лежит, рассматривая потолок, стены и мебель, и подмечая знакомые вещи, привычный порядок, а затем встаёт и подходит к окну. На улице дождливо и непривычно тихо — никого и ничего. Единственный звук, который слышен, это тихое сопение Ынсо, сжимающейся под одеялом. Она всегда спит безмятежно и так, словно ей не хватает тепла, поэтому Ким мягко улыбается, смотря на неё, и бесшумно одевается, чтобы не потревожить её сон. Запах свежести отрезвляет, сгоняя остатки грушевого вчерашнего вина, а холодная вода в бочке окончательно позволяет прийти в себя. Прежде чем наконец-то покинуть комнату, Тэхён собирает волосы и долго с нечитаемым взглядом всматривается в шпильку на столе с бамбуком и со сливой. В коридорах довольно тихо и безлюдно, так что Тэхён по памяти бредёт на кухню. Когда-то он здесь бывал часто — уже почившая одна старшая ильпхэ раньше продавала в этом доме качественные ткани, привезённые с запада. Наложницы, услышавшие о такой диковинке, разумеется, покинуть дворец по своей воле и купить что-то подобное никак не могли, так что с небывалым удовольствием каждый раз втайне посылали за покупками своих служанок, способных проскользнуть куда угодно за несколько монет. В девять лет Тэхён был любопытным ребёнком, уставшим уже ловить лягушек и учиться, поэтому однажды решился с умоляющими глазами присоединиться к особо болтливой служанке, что всегда баловала его и никогда не могла ни в чём отказать. Тогда впервые он и оказался среди сверкающих кисэн, посматривающих на него с особым, оценивающим интересом. Спустя некоторое время Ким всё-таки находит кухню. Он заходит, на ходу поправляя одежду и сгоняя наступившую дрожь от прохлады, а затем неуверенно движется в сторону запаха только что приготовленной еды. Удивительно, что рано утром кто-то встал и решил приготовить себе завтрак. Если Тэхён правильно помнил, местные кухарки вставали примерно позже часа кролика [4] и терпеть не могли на своей кухне посторонних, хотя за столько лет всё могло измениться. Из глубины кухни также раздавался приглушённый, но всё же чистый юношеский голос, напевающий незамысловатую детскую песенку, которую обычно напевают матери детям для того, чтобы тех развеселить. Разные тона — восходящие и нисходящие, низко взятые и высокие. Тэхён вспоминает напевающую ему бабушку перед сном и внутренне сияет. Рядом с онги [5] возится тот художник, который, словно по судьбе, пританцовывает и раскладывает в своём горшочке сверху риса кимчи с говядиной, что остались, видимо, со вчерашнего ужина. Эта еда вызывает тошноту, ведь подобное любил есть третий принц, но Ынсо уверяла, что гостями были родственники покровителя со стороны жены, оттого и столько шума. Чиновник Мин тоже навещал кисэн — видная фигура, любящая молодых и распутных девушек, а также вкусное мясо и вино. Тэхён имел с этими людьми личные счёты, поэтому прокрался вчера в дом быстро и раньше остальных посетителей. И вот, совершенное везение или необходимая случайность, однако они сталкиваются снова. Художник оказывается не только не немым — его голос чарующ и прекрасен, а движения плавные и завораживающие. Тэхён всматривается в чужие лопатки, прикрытые уже знакомой синей одеждой, и понимает, что не может оторвать взгляд. Кто знает, сколько бы он наблюдал за беднягой, если бы наконец-то сам юноша не обернулся и не увидел неприглашённого на своё выступление зрителя. — Тэхён? Чонгук совершенно растерян — глаза раскрыты так же широко, как и рот, что вызывает приступ неуместного умиления. Возможно, Ынсо была права. Этот человек всё ещё тот ребёнок. Он понимает, что сказал, только после того, как генерал Ким внезапно расплывается в странной улыбке: — Так ты знаешь моё имя? — Прошу прощения, — Чонгук тут же извиняется и отворачивается. Наверняка пытается скрыть своё смущение, поэтому начинает дальше бессмысленно возиться со своим уже готовым плотным завтраком, тем самым удивляя Тэхёна ещё больше. Совершенно мальчишка, никак иначе. Теперь понятно беспокойство Ынсо, неспособной выпустить птенца из своего курятника. Этот птенец негоден для улиц, ведь там полно голодных змей. — Подожди. — Тэхён подходит ближе и ровняется рядом с юношей. С одной стороны ему не хочется чересчур того смущать, однако с другой — пустой желудок и отсутствие слуг не даёт права выбора. — Что здесь можно стащить? — Стащить? — Снова растерянность, а затем понимание: — А. Вот это. Таких жертв генералу Киму никто никогда не преподносил — Чонгук, пребывая в смешанных чувствах, без особых раздумий двигает рукой по столу угольный горшок, полный собственной еды, составленной с таким трепетом и такой любовью, что смотрящему до этого невозможно было оторвать глаз. На самом деле, бессмысленный дар, ведь снова третий принц, да и острое тому не по душе, однако это настолько трогает сердце, что желудок, не раздумывая, соглашается на ответную жертву. — Ты же ещё не ел? Чонгук вздыхает. — Нет, генерал Ким. — Мне было приятней, когда ты просто назвал меня Тэхёном. Поешь со мной? — С вами? — А тебе разве нравится завтракать в одиночестве? В итоге через некоторое время они сидят вместе за столом и едят в совершенной тишине. Тэхён, заскучавши, засматривается на Чонгука, когда тот не видит или же только делает вид, что не замечает чужой пристальный интерес, а затем они меняются местами. Тэхён подмечает всё новые приятные черты, которые не заметил в последнюю встречу, а сам Чонгук, что у Кима — разные глаза. Когда их взгляды наконец-то встречаются, старший первый нарушает молчание: — Я здесь не был всего несколько лет, но, кажется, словно прошёл уже не один год. Ты же не работаешь здесь слугой, как остальные мальчики, рождённые от кисэн, верно же? Чонгук небрежно откидывает вечно попадающие в рот волосы на спину и кивает. — Все говорили, что мне нельзя быть слугой. — Твой отец из богатой семьи? — Я никогда его не знал. Тэхён, о чём-то задумавшись, слегка покачивает головой, а потом, цокнув языком, резко встаёт, чем пугает беднягу. — Ох, давай я, — он пальцем указывает на распущенные волосы и, не дожидаясь разрешения, подходит вплотную, касается чужих тёмных локонов и зачем-то добавляет: — Интересно. — Тэхён-щи? — Хотя бы хён. Правда, меня так ещё не называли. — Тэхён проводит сначала пальцами по волосам и мысленно посмеивается с того, как напрягается от явно приятных движений Чонгук. Тот словно проглотил язык — лишь потерянно сжимает в руках палочки и смотрит в еду. — Вы с Ынсо довольно забывчивые, — замечает Ким и со вздохом роется в своих рукавах, пока не находит нужную ленту. С лёгкостью он быстро убирает чужие волосы зачем-то в высокий пучок, точно как у женатых мужчин, и крепко вяжет саму ленту. Сохён обычно заплетала его волосы или убирала в хвост, поэтому Чонгуку было непривычно от новых ощущений. Чон недоумённо проводит пальцами по мягкой ленте и тихо говорит: — Спасибо, хён. Тэхён отмахивается и усаживается на место. С собранными волосами художник ему кажется взрослее и строже, видны тёмные густые брови и чистый лоб. С одной стороны подобное лицо так подходит сыну кисэн — некоторая утончённость, нежная форма губ, но с другой — взросление делает его черты грубее, мужественнее, оттого и появляется похожесть на молодого учёного, готового сдать государственный экзамен. — Говорят, ты бездарный художник. Эти самые чонгуковы брови приподнимается, однако в этот раз без какого-либо удивления — исключительно возмущение и желание доказать обратное. — Не волнуйся, я тоже сам по себе бездарный. Когда тебе это часто говорят, то ты даже перестаешь обращать внимание. Правда, моя бабушка всегда говорила, что подобные слухи распускают либо завистники, либо соперники. Ну и, конечно, будешь усерден — будут и успехи. После этой тирады брови юноши опускаются, а на лице появляется едва заметная улыбка. — Хён довольно болтлив. — Удивлён? — За едой нельзя вести беседы. — То есть после еды можно будет? Чонгук усмехается. Чужая наглость приятно поражает, а сам Тэхён видит, что начинает нравиться своему собеседнику. Былые опасения исчезают, уступая место искреннему интересу. — Я должен уйти, прежде чем все остальные проснутся. — У тебя много работы? Или это из-за Ынсо? — Госпожа здесь не причём. — Я так не думаю. Она строга, но не жестока. Будь снисходительней к ней. — Я послушен. — Если бы это было так, то мы бы сейчас не разговаривали, верно? Чонгук слегка тушуется и строго напоминает: — Завтрак. За подобное поведение любой бы хён напомнил о своём старшинстве, однако этот лишь забавляется происходящим и принимается снова за еду. Когда-то так строго с ним себя вела только Суа, воспитанником которой Тэхён и являлся. Суа, великая мать, ныне — вдова, стоящая за спиной Чонпхе-вана. В молодости она была прекрасным утончённым бутоном, а сейчас же стала распустившимся пышным пионом. Её качхе [6] всегда было украшено нежными цветами тёплых оттенков, ничуть не сочетающихся со строгим, лишённым эмоций лицом. Также она с особым вниманием подбирала ханбок, останавливаясь исключительно на светлых, но в то же время неярких тонах, словно пыталась перечеркнуть собственную холодность и закрытость. Странная, властная женщина, которую почивший ван за глаза называл ошибкой богов, ведь той стоило в этой жизни просто родиться мужчиной. — Хён, ты… что происходит на границе? Тэхён вздрагивает от неожиданного вопроса и хмурится. Суа… он не может игнорировать её вечно. — Всё, как и всегда, — война. — Ким откладывает палочки, толком не поев, и подпирает рукой подбородок. Вряд ли Чонгука действительно интересовало происходящее на границе, обычно столичные редко интересовались тем, что находилось так далеко, однако Тэхён от скуки всё же отвечает: — Торговый конфликт просто перерос в целую проблему. Мой отец стоял у начала, а я и ван пытаемся с этим покончить. Чонгук задумывается для того, чтобы, скорей всего, придумать ещё что-нибудь. — Можно же просто заключить мир? — Заключить мир не так просто, как помирить рассорившихся женщин. Две стороны предлагают разные условия, альтернативы, но никого не устраивает ни то, ни другое. Раньше я тоже полагал, что можно было бы обойтись и взаимным соглашением, только вопрос встал слишком остро и затянулся на пять лет. Теперь просто так никто не захочет отступать. — Я никогда не слышал об этом. Все говорят лишь о ване да возможном голоде. Тэхён тут же теряет свой скучающий вид и хмурится. Именно такое выражение лица видел Чонгук в их первую встречу. Удивительно, как в одном человеке может сочетаться ребёнок и генерал страны. — Голоде? Был же хороший урожай? — Не совсем. В этом году было хуже, чем в прошлом, поэтому крестьяне решили, что небеса злятся, что ваном стал Чонпхе, а не пятый принц Конмин. — Небеса будут злиться всегда, вне зависимости от того, кто станет ваном, — глубокий голос постепенно смягчается, когда приходит понимание, что всё, как и всегда, надуманно крестьянами. — Неужели Конмин так приятен людям? Чон снова задумывается и вспоминает своих заказчиков. Многие действительно недолюбливали Чонпхе-вана и называли того оскорбительными словами. Никто не ожидал, что почивший ван захочет поставить вместо себя именно его — невыдающегося и совершенно непримечательного человека в королевской семье. — Все знают о его достоинствах и никто не слышал о недостатках. Чонпхе-ван же довольно известен тем, что жесток и расточителен. — Всего два года, а уже так считают люди. А ты как думаешь? — Я далёк от политики и сплетен, честно говоря. У меня есть хороший друг, торговец, который всё знает. — Неплохо было бы с ним познакомиться. Сокджин бы вряд ли обрадовался, думает Чонгук. Этот хён отзывался о Тэхёне, как о непутёвом ребёнке. — Как считает хён? — Я? Чон кивает и снова напоминающим тоном добавляет: — Ты же сейчас в этих стенах не генерал страны. — Я не видел ещё достойных. Чонпхе-ван действительно может быть жестоким и расточительным, но его жестокость объяснена страхом перед чиновниками и потерей власти, а расточительность — нежеланием прошлого вана тратиться на нужды образования и армии. Про принца Конмина мне сложно что-либо сказать, так как детство мы провели в разных кругах, которые пересекались только на семейных праздниках. Я слышал только от принцесс, что он добр и недурен собой. Первый принц в земле, второй же живёт за Кэсоном с обожжённым лицом по глупости служанки, а третий… Вонджон слишком своевольный и раскрепощённый для правителя, что должен совершать множество обрядов и соблюдать традиции. Такого бы вана назвали развратником, позорящим все свои поколения. — Это настолько плохо, быть покровителем дома кисэн? — Нет. Но всегда есть мнение народа. Чонгук тут же морщится, чем забавляет Тэхёна. Кажется, в этом они действительно схожи — мнение других людей всегда трудно учитывать. — Мне казалось, что ты ненавидишь третьего принца. — Я просто бы не хотел с ним общаться, — тут же поправляет Ким, поучительно выставляя указательный палец. — К сожалению, Ынсо всё ещё здешняя ильпхэ, так что мне остаётся лишь надеяться каждый раз, что мы с Вонджоном никогда не столкнемся. — Разве вы не сидите за одним столом на Чхусок? Чонгук понимает, что сказал что-то лишнее, когда замечает чужую растерянность, быстро сменяющуюся серьёзностью. — Разве ты не хотел позавтракать в тишине? Болтливый хён может и помолчать, чтобы не приносить больше неудобств. Похоже, Сокджин был действительно прав. Генерал Ким совершенно не готов сидеть за одним столом вместе со своей же семьёй, даже на Чхусок. Чон находит это грустным, ведь сам всегда проводил это время с Сохён и остальными кисэн, богато накрывающими стол и танцующими исключительно в своё удовольствие. В этот день никому нельзя быть одному. Они снова едят в тишине. Если быть точнее, Чонгук ест, а Тэхён ковыряется в острой еде и, через некоторое время всё же окончательно сдавшись, говорит: — У нас небольшая разница в возрасте, так к чему всё это? — Я просто так привык, — пожимает плечами художник и смотрит, как Ким отодвигает стул и встаёт. Вся странность заключается в том, что обычно старшие требуют к себе уважения, а не того же равного отношения. Юнги-хён всегда указывал на своё старшинство и в любой ситуации припоминал возраст. Сокджин-хён долго ворчал и применял самые различные эпитеты, если младший забывал о формальности. Об Ынсо можно и вовсе промолчать. Чудаковатость генерала Кима заключалась в его любви к простоте и открытости, а также в совершенном непонимании чужой консервативности. Отчего-то он решил, что сможет быть понятым именно этим юношей, но тот, впитав в себе всевозможные устои, только хмурится. — А хён хорошо знает инспектора Чона? Тэхён нервно смеётся, что снова даёт понять Чонгуку, что разговор завернул не туда. — А ты всё-таки любопытный? — Я просто наслышан о нём, — мягко поясняет Чонгук и, устав наблюдать за чужими неуверенными движениями, тоже встаёт. — Сядь, хён. Я сам сделаю чай. Тэхён послушно возвращается на место, хотя, судя по виду, явно считает себя оскорблённым. Он пытался сам разобраться с водой и травами, однако в итоге это ловко делает со сдержанным лицом младший, не высказывающий ни недовольства, что приходится просто так обслуживать чужого посетителя, ни возмущения. Это приятно, когда не нужно всё делать самому, вот только в этот раз Тэхён чувствует себя совершенно беспомощным. — От кого ты наслышан о нём? От крестьян или чиновников? Чонгук ставит перед ним чашу с чаем и садится за стол. — Тебе известен Мин Юнги? — Да, немного, — лжёт Тэхён, совершенно при этом не меняясь в лице. Юнги-хён всё равно никогда не признавал их знакомство и на людях, если те встречались, вёл себя отчуждённого, как при постороннем человеке. И неважно, что за день до этого они могли распивать вино и жаловаться на жизнь. И неважно, что они могли хранить секреты друг друга от близких друзей и сделать всё необходимое при тяжёлых обстоятельствах. Совершенно чужие люди, кивающие иногда формально в знак приветствия и улыбающиеся исключительно наедине. — Он мне рассказывал. Раньше Юнги-хён здесь работал музыкантом, но ему пришлось покинуть Кэсон. — И зачем тебе инспектор Чон? — Юнги-хён говорил, что хорошо с ним знаком. Я сначала не верил, пока не увидел их вместе. Они иногда проводили время здесь только вдвоём, так что… мне показалось… инспектор Чон смог бы кое-что для него сделать. Если бы только Чонгук знал правду, то никогда не сказал бы ничего подобного. Тэхён откидывается на спинку стула и нервно потирает затылок, ведь не понимает, за какие грехи Юнги-хён так наказывает его. — Если инспектор Чон увидит Мин Юнги, то того казнят. Ты эту судьбу выбираешь для своего хёна? — За какую-то вазу? — А ваза хуже риса? Чонгук испуганно широко раскрывает глаза и уставляется на свои руки, чтобы только не смотреть на генерала. Он вспоминает Сону Тхэджо, которому уготована казнь, и представляет, как угрюмого хёна таскают по земле до тех пор, пока от него ничего не остаётся. Мин Юнги был невысоким и хрупким на вид, мягким и совершенно неприспособленным к боли. Как долго бы продержались его кожа и кости? — И зачем ему только сдался этот дворец. Тэхён окидывает младшего утешающим взглядом. — Не думаю, что он о чём-то жалеет. Послушай… — Мне пора, иначе госпожа будет злиться. Чонгук подрывается слишком быстро. В его голове лишь Юнги, гордо смотрящий на инспектора Чона, который в ответ высоко поднимает свой меч. Он убирает посуду со стола, толком не слушая о чём-то говорящего Кима, и думает позорно сбежать, чтобы только не показать своей грусти, как слышит: — …значит, всё-таки ты боишься Ынсо. Она довольно мягкосердечна, Чонгук-и. Не стоит так… — Цветы прекрасны и луна полна [7], — Чон сам не понимает, зачем это говорит, и почему так злят чужие слова, поэтому хмуро добавляет: — Извините, мне нужно работать. Тэхён ничего не понимает, но кивает в ответ. — Конечно. Спасибо за завтрак. Они прощаются сухо. Чонгук спешно уходит в свою комнату, сталкиваясь с недавно проснувшимися слугами, а Тэхён, пребывая в глубокой задумчивости, возвращается к Ынсо. Ким видит, что она уже не спит и внимательно следит за рассветом. Его руки в первую очередь тянутся к шпильке, которую тут же вкалывают в уже собранные волосы. — Тебе идёт. В этот раз Ынсо смотрит на него так, словно действительно в это верит.

***

— Неужели у меня такой большой нос? — Это обычный размер носа, господин. — Откуда тебе знать? — Я видел сотни таких же носов. Пак Сомин слегка хмурится, но всё же доверчиво кивает и со вздохом возвращается на место. — Теперь понятно, почему Бао говорила мне, что вышла бы за меня, если бы не моё лицо. Этот нос всё портит, не так ли? И как же мой отец жил с таким носом. Я даже этого не замечал! Чонгук вздыхает в ответ и, собравшись с мыслями, снова приступает к работе с целью исправить несчастный нос господина. Да, Пак Сомин не отличается красотой и какой-либо уникальностью, однако некрасивым его трудно назвать. Обычно о таких людях Сохён говорила «обычные», а, по мнению Чона, обычным быть не так плохо, ведь сам считает, что не выделяется из толпы. — Возможно, я допустил ошибку, — сквозь сжатые зубы выдавливает Чонгук на радость заказчика, который тут же расцветает. — Позвольте мне её исправить. — Конечно-конечно, ты же юн и неопытен. Всё в порядке. После подобных слов больше хочется увеличить нос, чем уменьшить, но художник, посчитав про себя до трёх, благоразумно и молча выполняет свою работу. Терять Пак Сомина, видного богатого дворянина-шалопая, не заботящегося о деньгах, никак не хотелось, поэтому, проглатывая и буквально давясь своей гордостью, Чонгуку всегда приходилось оставшееся время слушать бессмысленную болтовню. Следующим заказчиком становится Мин Чонсок, который просит как можно красивее написать его старшую дочь для её будущего мужа. Девушка молода, скромна и привлекательна, поэтому в этот раз портрет выходит быстро и действительно хорошо. Напоследок она дарит печенье и долго кланяется в знак благодарности, что крайне смущает в который раз за день растерявшегося Чонгука. Ближе к вечеру он с Сокджином встречается в хорошем расположении духа. Они даже довольно улыбаются друг другу и как обычно заводят разговор у лавки с канарейками.  — Что в этот раз, хён? Сокджин отмахивается, и Чонгук понимает, что в этот раз нет ничего, даже тех странных желудей. — Ничего не вышло, так что сегодня отдыхаю. А ты как? — Успешно, — младший говорит с довольным и расслабленным лицом, что радует Сокджина. — Не потерял ни одного заказчика, представляешь? И даже не дерзил. — Растёшь на глазах. Это значит, что сегодня ты нас угощаешь? — Конечно, хён. Они ужинают вкусной, но недорогой лапшой, и болтают вплоть до заката. Чонгук слушает старшего всегда внимательно — особенно тогда, когда тот говорит о поэзии и даже цитирует кого-то, при этом активно жестикулируя руками и устраивая целое представление, на которое озираются мимо проходящие люди. Возможно, его действительно бросили шуты и наверняка пожалели об этом, ведь упустить подобный талант, думал наивно Чон, попросту кощунство. — Знаешь, нам нужна курица, — вдруг между делом говорит Сокджин и отодвигает опустевшую чашу. — Я готовлю лучше тех, кто за готовку берёт деньги. — Куры сейчас дорогие, хён, — качает головой Чонгук. Из-за нехватки зерна в этом году и эпидемии ситуация со спросом и предложением в Кэсон резко изменилась. Везло тем дворянам, которые под присмотром слуг содержали домашний скот и птицу. Сложно не знать о чём-то подобном, когда живёшь среди вечно щебечущих женщин. — А кто говорил, что мы будем её покупать? — А? Сокджин — взрослый мужчина, торговец, шут и тому подобное, и, как понимает теперь Чонгук, мелкий вор, что не боится лишиться руки. На первый взгляд довольно боязливый хён дожидается темноты и вместе с младшим, мнение которого вовсе не учитывалось, движется к ханоку одной из семей Ким, что родственно близка к королевской семье. С довольно оценивающим взглядом они обходят главные ворота и движутся вдоль каменных стен — Сокджин это делает уверенно, как будто бывал здесь и прежде, а Чон… просто следует покорно за ним. — Это плохая идея, — иногда добавляет тот и дёргает старшего за чогори. — Разве ты не доверяешь своему хёну? — Возмущение в ответ. — Мы имеем полное право сделать это. Вообще-то нет, однако Чонгук молчит и мысленно радуется тому, что быстро бегает и, благодаря мальчишеским разборкам, у него поставлен крепкий удар. Стоило бы выбрать другую семью, другой ханок, который мог бы принадлежать кому-то другому. Сокджин, видимо, совсем лишился рассудка. Они находят место под низкой хурмой, распустившей свои ветви во двор. На улице совсем тихо и, на удивление, безлюдно, хотя то, что никого нет поблизости, подмечает только Чон, в то время как его хён без какой-либо настороженности и оглядки, задирает верхнюю одежду и оголяет пачжи [8]. — Хён! Что ты делаешь? — Не шуми! Чонгук тут же закрывает возмущённо рот и наблюдает за тем, как Сокджин с брезгливым выражением лица вцепляется в выпирающие камни и пытается подняться. Со стороны это выглядит комично и совершенно бессмысленно — в итоге бедняга только сползает, царапает руку, дует на неё и со злости пинает ногой несчастную ограду. — Где твоё уважение к старшему? Достань уже эту курицу. — Да зачем она тебе? — Пыхтит Чонгук, при этом подходя к стене ближе и уже готовясь взобраться по ней. — Я могу стащить её дома, если тебе так нужна курица. Сокджин тут же мотает головой.  — Нет, мне нужна именно эта курица. — Они тебе что-то сделали что ли? — Понимает Чон. Он уже садится на верхушку и осматривает двор. — Всё равно мне не поверишь, так к чему лишняя болтовня? Во внутреннем дворе красиво и уютно — невысокие деревья, кусты и каменная дорожка, ведущая прямиком, судя по предусмотрительности Сокджина и громким звукам, к курятнику. Чонгук ненадолго замирает и осматривается на наличие слуг, однако никого не находит. Довольно тихо, слабо горит свет фонарей, освещающий местность, и чужие голоса доносятся из глубин дома, поэтому Чон набирается уверенности и наконец-то прыгает со стены. Сокджин послушно его ждёт и в недовольстве посматривает на засохшую кровь, испачкавшую одежду. Мысленно отчитывает минуты и, когда неизвестные голоса начинают раздаваться ближе, испуганно прижимается спиной к хурме и вздёргивает подбородок.  — Вот чёрт, — бормочет он и мнёт пальцами несчастную ткань. — Я… Гук-и… На миг Сокджина охватывает ужас от собственной идеи и беспечности, так не во время забывчивости о своём старшинстве, но как только слышится шорох и робкое «хён», тот сразу хватает младшего за локоть, чтобы как можно быстрее увести подальше за собой. Ему даже кажется, что кто-то кричит «постойте!» за спиной, хотя, судя по округлившимся глазам мелкого вора с курицей в руках, это был не обман слуха. Они, запыхавшиеся, останавливаются неподалёку от тихой безлюдной улочки, где в основном живут крестьяне. Сокджин вдруг почему-то начинает смеяться и падает от усталости на лежащее рядом с чьим-то домом сено, а Чонгук садится аккуратно рядом, не выпуская притихшую курицу из рук. — Нас кто-то видел, да? — Да, — голос Чона спокоен, глаза сосредоточены на маленьком создании в руках. — Он носил кат [9].  — С завязками? — Бусинами. — Скажи, что это был не чёрный цвет… — Чтобы тебя не расстраивать, хён, я промолчу. Былое веселье как рукой сняло — Сокджин мысленно взвывает и треплет волосы руками. В темноте сложно рассмотреть, что за бусины там были, да и вряд ли Чонгук осведомлён так подробно о подобном, поэтому старший лишь поджимает губы и задумывается, кто же это мог быть. — Да ладно, хён. Я достал тебе курицу. Разве ты не счастлив? Сокджин окидывает взглядом младшего и вдруг, позабыв обо всём, улыбается. Чонгук выглядит довольно спокойным, даже счастливым с курицей, уснувшей от мягких поглаживаний. Младший возится с обедом как с домашним любимцем, за что стоило бы упрекнуть, однако, как только Сокджин думает что-то сказать по этому поводу, его глаза наконец-то останавливаются на чужом пучке. — С чего вдруг у тебя так собраны волосы? — Он подаётся вперёд и хмурится. — И откуда у тебя эта лента? — Генерал Ким помог мне. — Тэхён? С чего бы? Чонгук в ответ только пожимает плечами. — Сам говорил, что он странный. Так зачем тогда спрашивать? Сокджин ещё некоторое время изучает причёску и, ничего в итоге не поняв, вздыхает. Ким Тэхён всегда был загадкой — среди наложниц и среди воинов. Обычно изначально кажется, что никакой сути в его действиях нет, но, на деле, весь смысл чаще всего все понимают потом, когда уже слишком поздно. — Он часто бывает в доме кисэн? — Генерал ходит к госпоже Ынсо. Он у неё… постоялец. — Но почему-то завязывает волосы тебе, — смеётся Сокджин. — Значит, ты ему понравился. Хотя… не удивительно. Чонгук ничего не говорит — только приподнимает брови. — Ынсо вообще красавица. В неё влюблялись даже принцы. Ты, конечно, никогда не видел её в том белом праздничном ханбоке. Представляешь, сколько шума то было? Заявиться в траурной одежде и станцевать на день рождения вана! — Ынсо и в траурной одежде? Чонгуку сложно поверить, когда Сокджин активно кивает и снова смеётся от воспоминаний. Ынсо никогда не выделялась дурным, непокорным нравом. Ровная осанка, сложенные руки, надзирательный взгляд — ни юношеского вздора, ни врождённого лукавства. В плохую погоду она с трудом передвигала правую ногу и никого не встречала из своих постояльцев. Чон часто помогал ей в особенно дождливые дни перейти из одного крыла в другой или перенести вещи. Когда Ынсо беспомощна, она более сносна и спокойна, даже спрашивает о том, как ему живётся. — Я не знал, что госпожа умела танцевать. — Она очень похожа на Тэхёна. Для них нет обычаев и обрядов… такие люди всегда плывут против течения несмотря ни на что. — Никогда бы и не подумал. Сложно её представить девочкой, танцующей под деревом или бегущей под дождём. Чонгук пытается представить и в итоге сдаётся. — Что с ней случилось? Сокджин вздыхает и мягко отвечает: — Любовь. Многие женщины страдают из-за любви к мужчине, поэтому ответ ничуть не удивляет. Чон вырос среди кисэн, сам в особенно тяжёлые дни оттаскивал неприятных гостей от них, разбивал кулаки в кровь и потом получал в наказание за вспыльчивость палками до тех пор, пока не терял сознание от боли. Обострённое чувство справедливости часто мешало ему жить. В страхе, с неуклюжим телом и щеками мальчишкой он мог только и делать, что наблюдать за тем, как к Сохён и другим лезли грязные руки просто так, несмотря на статус и оказываемую услугу. Со временем Чонгук научился драться и первым делом разбил нос одному дворянину, что пристал к Со Дохи с расспросами, откуда в цветнике разродилась такая уродина. Никогда прежде до того момента он не чувствовал собственного превосходства, пускай на следующий день не мог сидеть ровно на стуле. Ынсо говорила, что любовь разрушает, а девочки, прошедшие через предательства и насмешки, лишь подтверждали это, так что Чонгук всегда этому верил. Немало примеров, как принцы и дворяне уверяли кисэн, что женятся на них, выкупят и заберут в свой дом. В конце концов, несчастные кончали с собой, и их вспоминали сёстры с тяжёлыми вздохами на Чхусок. — Скоро Чхусок, — вслух бормочет задумчиво Чон и, чтобы расслабиться, снова поглаживает мягкую курицу. — В этом году Чхусок пройдёт шумно. Тебе уже сказали? — Что сказали? — Вас снова пригласили во дворец, выступать. Хороший повод заработать, да? Лет пять назад кисэн приглашали во дворец — прекрасный повод заработать на качественную одежду и вкусную еду. Чонгук даже играл на барабанах и болтал с кем-то из знати после своего выступления, однако из-за усталости и волнения ему сложно вспомнить, кто именно это был. — Ынсо не захочет меня брать. — Она не настолько жестока к тебе. Возьми там свои кисти да работай. Чонгук невольно задумывается, воссоединится ли Тэхён со своей семьёй в этом году, и резко качает головой, чтобы согнать лишние мысли. — Хочешь, протащу тебя с собой? Хён, ты можешь продать что-нибудь там слугам. — Не, в этот день я должен быть с семьёй. — Она у тебя есть что ли? — Совсем страх потерял? Конечно, есть! Сокджин видит чужое неверие, поэтому отмахивается и всем телом заваливается на солому. Что ж, как говорится, понять натуру быка легко, а человеческое сердце — трудно. Чонгуку сложно прочитать старшего — его чувства, смятения, жизнь, однако не то чтобы он так сильно пытается всё понять. — Кстати, хён. — Хм? — Я оставлю курицу себе.