Треугольники

Хесус зовёт Братишкина гулять, но Вова занят, он всегда занят, сегодня игра и это важно, вчера была девушка и это даже важнее. Хес уже и не помнит, когда они в последний раз могли увидеться без проблем. Когда в последний раз вообще разговаривали нормально, а не спорили из-за какой-нибудь ерунды. Вова не приходит на встречи, а Хесус не приходит на игры, избегает его, опаздывает, и снова они ссорятся. Вова шутит, заявляет, что найдёт для Хеса девушку и в этот раз Хесус не сопротивляется, соглашается. Он больше не хочет от этого бегать, ему надоело, что Вовины глаза ему теперь и не увидеть в живую, не спросить совета. Вова снова занят, а люди, которыми он его заменяет не то же самое и без алкоголя тоска одолевает. Хесус улыбается и смеётся, глядя на счастливого от своей же идеи Братишкина, и понимает, что тонет. Ему теперь больно от этого, ему тяжело слышать его голос и бесконечные отказы. Братишкин приходит со своей девушкой и это последняя капля, он смотрит лишь на неё и никакие свои серьёзные вопросы Хесус между ними впихнуть не может, он становится лишним и ненужным. И он никому не нужен, хоть Вова и пытается его кому-то сплавить. Хес пьёт за рюмкой рюмку и пишет Вове, да среди ночи и сообщение тот увидит лишь утром, но он уже всё решил. Хесус теперь не будет один, во всяком случае для Вовы и всех, кто спросит. Потому что он улыбается симпатичной девушке в клубе, и она садится рядом, даже кажется слушает его тупые пьяные шуточки. Номерок свой оставляет, и утром Хесус смотрит на него и пытается хотя бы вспомнить её лицо, но помнит лишь звонкий девичий смех и ледяное одиночество, которое погнало его прочь от неё. Братишкин поверить не может в то, что это происходит на самом деле, что, когда он сквозь смех говорил, заявлял так опрометчиво, что найдёт для него девушку, что она ему нужна, не ждал, что это может стать жестокой реальностью. Вова не верит, просто не может поверить, что мог так проебаться. Что смотрел на то как всё рушится и сам же подначивал. *** Хесус равнодушно смотрит, как по стеклу льётся вода настолько сильным потоком, что за ним ничего и не видно. В салоне тепло и полутьма, рыжеватое освещение лишь от приборной панели. — Почему мы на заднем? — спрашивает он, не особо желая знать ответ, но поворачивается к Братишкину. — Потому что нужно поговорить, а на улице ебанул дождь. — отвечает Вова и нервно трёт трясущуюся голую коленку. — Не знаю даже о чём ещё говорить. Да и зачем? — Просто выслушай меня. — Вова, ты не понимаешь? — Хесус снова злится, начинает злиться каждый раз, как эта тема вновь и вновь поднимается. — Ничего не изменилось. — Да всё, блять, изменилось! — в Вове больше негодования, чем злости, его всё бесит, бесит бессилие. — Хуйню какую-то несёшь. — Я всегда знал, что сколько бы мы не проёбывались друг перед другом, когда будет нужно, когда ты мне по-настоящему нужен, ты всегда будешь рядом. Но теперь это не так. — У тебя уже есть кто-то рядом, разве ты не этого хотел? Я тебе не нужен, у тебя есть с кем поговорить, даже больше, поговорили и сразу потрахались, а потом ещё раз поговорили. Охуенно же, а я никогда не вписывался. — Причём тут это? Ну вот причём? Да, я хочу говорить с тобой, ты мой друг, что в этом такого? Мне… — Вова отворачивается, переводя дыхание, и поворачивается к нему снова. — Мне, блять, никогда ни с кем не было так, как с тобой. Да сука, да если бы ты бабой был, я бы женился на тебе, не раздумывая, понимаешь? Хесу становится невыносимо тяжело это слышать, в машине будто в разы теснее стало, будто Вова дышит в самое ухо, и ощущать его получается каждой клеточкой тела. И он этого не выдерживает, нет, ни слышать об этом, ни думать нет желания ещё долго. Это всё бред, Вова первый перестал быть рядом, когда это нужно, они больше не друзья, такие что будут часами слушать о проблемах, сидеть рядом и поддерживать. Хесус не желает слышать и уходит, и ни льющий дождь, ни выкрик Братишкина его уже не останавливают. Вода бьёт по лицу, сминает башню, заливает под воротник, кофта тут же мокрая, кроссовки утопают в лужах и мерзко хлюпают. Неприятно, но внутри куда хуже, больнее, и страшно от непонимания. Не в первый раз его друг выбирает возлюбленную, это даже очевидно, на это даже злится тяжело, но с Вовой иначе, на Вову он злится, обижается и мстит, так лживо и отчаянно врёт. Братишкин догоняет, неожиданно, хватает за руку и разворачивает, по его лицу вода ручьём, глаза в темноте светятся от уличных фонарей, и сам он недовольный, не злой, но разочарованный. — Почему мы не можем нормально поговорить? — спрашивает он и вытирает лицо рукой, что совершено бесполезно, он действует на автомате, как отгоняет назойливую муху. — Потому что ты просишь невозможного. Потому что так друзья не поступают. Потому что ревнуешь меня, и не позволяешь мне ревновать тебя. Потому что мы не друзья с тобой. — Хесус впервые так чётко строит в голове последовательность, впервые видит картину целиком. — Потому что мы нужны друг другу полностью, Вов. А это невозможно. — Не друзья? Хес, ты и правда не считаешь нас друзьями после всего? — Вот после всего и не считаю. Но ты как всегда не слышишь меня. Ты же вечно в облаках, вот и сейчас чуть что отвлечёт, и ты как ебучий кот забудешь, что охотился за прутиком, и прыгнешь за листочком. Хватит притворяться идиотом. Братишкин обижается, но притворяться действительно решает перестать, он понимает всё и злиться больше не получается. Он вздрагивает, когда над головой сверкает молния, видит, как округляются глаза Хеса, и закрывает свои, крепче обхватывая его за шею. Небо оглушительно трескается, а Вова сильнее прижимается к губам Хесуса, и ему наконец-то спокойно, как раньше, раньше, когда не было ничего этого, когда они могли болтать сутками, когда не было бесконечных срочных дел и совершенно других людей рядом. Хесус отвечает, точно отвечает, Вова чувствует его руки на своей спине, чувствует малейшее движение губ. Так нельзя, но только так и выходит расставить наконец всё по полочкам. Братишкин отстраняется осторожно, сдвигает налипшую к его лбу чёлку набок и проводит пальцами по мокрой щеке, сейчас всё мокрое и воды только больше становится. — Её нет. — говорит Хесус, лишь на секунду сумев взглянуть в его глаза, и утыкается носом ему в плечо, сжимая объятия сильнее. — Нет у меня никого, я всё выдумал, всё нахуй выдумал, чтобы тебя позлить и задеть. — Что? — не понимает Вова, его голова ещё занята эйфорией от поцелуя и смысл слов доходит туго. — Её никогда не существовало, а фотки… Знаешь, как просто в клубе любой предложить что угодно, и они соглашаются, так что сфоткаться было не сложно. Всё было ложью, и я врал, чтобы больше не пришлось придумывать причин для отказа, чтобы больше не было вопросов, чтобы… Чтобы ты наконец понял каково это, когда уходят постоянно к кому-то другому. — Соврал, ты соврал! У тебя нет девушки. — Да. Братишкин отодвигает его от себя, сжимает пальцами подбородок и приближается к его лицу. — Стой… — Хес уворачивается, уткнувшись носом ему в щёку. — У меня никого нет, но у тебя есть. Вова и сам это знает, но терять голову так просто, столько времени нужно было именно это, как можно было этого не понимать? — Давай вернёмся в машину, мы промокли. — предлагает Братишкин, берёт за руку и тянет его на себя. Хесус уверен, что должен отпустить руку и уйти, не рисковать, не доводить, но ему холодно и мокро, а на губах ещё ощущается чужое тепло. Вова оборачивается, разглядывая его, Хес с мокрыми волосами, с расстроенным лицом и в липнувшей к телу одежде выглядит нереально трогательно, поэтому прижать его к машине и засосать просто необходимо. Всё это неправильно, нельзя так, нужно остановится прямо сейчас. Вовины руки ледяные, и Хесус теперь задыхается не только от настойчивых поцелуев, но и от его ладоней под кофтой. Они снова оказываются на заднем сидении, мягкая обивка пропитывается влагой по ногам льёт дождь из-за незакрытой двери. Хесус старается сконцентрировать взгляд на Вовином лице, когда он начинает копошиться на нём сверху, захлопывает дверь и нависает в сантиметре от его лица. Братишкин гладит пальцами его щёки и касается ими губ. Хес зажмуривает глаза и призывно приоткрывает рот, и они снова целуются. В машине тесно, и когда Хесус пытается стянуть с него футболку, Вова ударяется затылком об потолок, шипит и хихикает, Хес его смех подхватывает, обвивает шею руками и прижимается к покрасневшим губам. Ему никогда не было так хорошо, так тепло, и Вовина кожа под ладонями хоть и влажная, холодная, но обжигает, и Хес тянется коснуться поцелуем хотя бы плеча. Они тяжело дышат, сцепляясь в объятиях, обмениваются поцелуями, и Братишкин кусается, задирая мокрую вдрызг кофту, и согревает замёрзшую кожу поцелуями. Тереться друг об друга обнажённой кожей во время поцелуев с ума сводит, и оба уже возбуждены до предела. — Вов, Вова… — шепчет Хесус и ловит его голову ладонями, но любые разумные мысли растворяются, когда он смотрит ему в глаза и тянется вверх, целуя нежно, так как хотелось, наверное, всегда. Он больше ничего не говорит, проводит ладонями по его груди вниз, расстёгивает шорты и спускает их вниз с бельём, чтобы обхватить горячий член холодными пальцами, и этого тоже хотелось. Вова так стонет, так резко толкается в его кулак, такой родной, такой нужный. В машине всё ещё тесно и темно, за её пределами, льёт дождь и сверкают молнии, а здесь мир лишь на двоих, жарко, даже душно и стекла точно вспотеют прям как в киношках. Прямо как будто между ними страсть и огонь. Братишкин обессиленно утыкается лбом в его плечо, дрожит, но взыгравшая гордость заставляет его перехватить инициативу, он хватает его за руку и прижимает запястье к сидению рядом с головой. Хес дёргается от ощущения чужого члена, плюхнувшегося ему на живот, закусывает губу и пересекается взглядом с Вовой, они снова сливаются в поцелуе. Вова, не отрываясь, пропихивает руку в его штаны, ловит скулёж своим ртом и сжимает их члены уже вместе, водит резко ладонью. Хес крепко обхватывает его руками, интенсивно ёрзает под ним и откидывает голову назад, чем Братишкин неминуемо пользуется, скользит по шее сначала языком, а потом сразу прикусывает зубами. — Вов… — невольно шепчет на выдохе Хесус, проводит ладонь по Вовиному позвоночнику, заставляя прижаться к себе сильнее, и вцепляется пальцами в волосы у него на затылке. Братишкин рычит ему в ключицу и так резко закручивает ладонь, что их обоих током прошибает, он соскальзывает чуть набок с распростёртого под ним парня, обтирает перепачканную в сперме ладонь об свою футболку и бросает её обратно на пол. Совершенно ничего не хочется, ни двигаться, ни говорить, ни тем более думать, дышать хочется, потому Вова тянет руку и чуть опускает окно. — Хес… — начинает Вова, но Хесус хватается за него, вжимает в спинку кресла и утыкается носом в шею. — Молчи, пожалуйста, ещё немного, всего минутку. — просит Хес, трётся об влажную кожу и вдыхает терпкий мужской запах, такой каким пахнет только Братишкин. — Позволь так немного. Вова, наверное, впервые в жизни действительно молчит, гладит его по спине и чмокает в макушку. И так они лежат несколько минут, слушают мерный стук дождя по крыше и редкие уже раскаты грома. Хесус слушает Вовино сердце, лениво водит пальцами по его ключицам, смотрит полузакрытыми глазами, иногда задирает голову, и они медленно целуются, лижутся по сути. Но так хорошо, спокойно, если бы можно было, Хес бы прям так и уснул в объятиях Вовы. Только нельзя. Через десять минут они уже сидят по разные стороны, смущённые, неловко молчащие. Хесус мёрзнет нестерпимо в сырой кофте, Вова и вовсе не удосужился футболку надеть, повесил её на переднее сидение и выкрутил на полную печку. — Блять. — ругается Вова, нервно треплет влажную чёлку и пялится в окно. Хесус поджимает губы, цепляясь за свои коленки, ему говорить не хочется и обсуждать это тоже, он чувствует себя виновато, да так сильно, что биться головой о стену хочется, бетонную какую-нибудь, чтобы мозги от удара вытекли. И он старается не думать, ни о том, как же хорошо с Вовой просто лежать в обнимку, ни о том, как ему теперь страшно. Хес дрожит, и увидев это Братишкин не решается заговорить, но и что-то с этим сделать тоже. Так они молчат, переглядываются только, а время идёт неумолимо. Хесус достаёт мобильник, пальцы еле гнутся, разбитый экран глючит, чудом не утонул в дожде. — Что ты делаешь? — спрашивает Вова, заметив более активные действия с его стороны. — Я сейчас вызову такси и уеду, и… Ну, мы не будем ничего говорить. — Хес бьёт ногтями по экрану, злится, его раздражение растёт с каждой секундой. — Сука! Ну же! Работай, сволочь! Вова вырывает у него из рук телефон, пока тот окончательно не сдох, он вдруг так за него волнуется, Хес выглядит растерянным, его колотит. Братишкин притягивает вырывающегося парня к себе, без особого труда на самом-то деле. — Тише, Хес, всё, успокойся. — шепчет ему на ухо Вова и гладит руками по спине, стараясь согреть. — Не психуй. — Да как не психовать? Блять. — но Хесус уткнувшись носом в его плечо, больше не бьётся так в агонии, только вовсе перестаёт двигаться и руки не поднимает, чтобы коснуться Вовы. — Такой я мудак. Пиздец. — Ладно, подожди, сейчас я приду в себя и… Придумаем что-нибудь. — Придурок, долбаёб ебучий. Вов, отпусти. Вова ослабляет хватку, но постепенно, с опаской заглядывает ему в глаза и отстраняется окончательно. Хесус трёт лицо ладонями, приходя в себя, и откидывается на спинку. — Давай мыслить трезво. — по-деловому начинает Хес. — Мы совершили глупость, даже поцелуй измена, но что с этим дальше делать, лишь твоя проблема. Я… Я уйду, я не хочу вставать между вами. Не хочу рушить твою жизнь и свою. — Это я тебя поцеловал, Хес. — голос Вовы сипит, но взгляд уверенный. — И что? Мне просто забить на это? На то, что это в принципе неправильно? Послать всё нахуй, потому что мне это пиздец как нравится? — Нравится? Хесус отворачивается и качает головой. — Не тебе об этом думать. — говорит Братишкин, гладит его по коленке и двигается ближе. — Я решу это сам, тебе не о чем волноваться. — Лишь о том, что я интрижка на стороне? Что ты ничего с этим не сделаешь, что и не можешь ничего сделать? Вов, подумай сам. — Я не могу, не могу, когда ты в таком состоянии, когда, блять, цепляешься за меня и просишь не отпускать. — Не пизди, не было такого! — возмущается Хес, и щёки у него пылать начинают. — Ты хочешь сказать, что для тебя это ничего не значит, ничего не значу я? — спрашивает Братишкин, хватаясь за его плечи. Хес подаётся вперёд и прижимается к его губам, что манят чертовски, но быстро отстраняется, Вова тянется за ним, глаза у него затуманены, и руки на его плечах он сжимает сильнее. Они прижимаются лбами, трутся носами, и это внутри них, сильное, что тянет друг к другу, чему так сложно сопротивляться. Вова больше не знает, как отказать, готов идти на поводу этих чувств, готов слушаться Хеса. Когда они смотрят друг на друга, внутренности сжимаются, страх одолевает, а смелым быть нужно, нужно быть честным. Братишкин хочет поступить как положено, но положено отпустить, и целовать эти губы нельзя. Вова трогает потеплевшие щёки ладонями, вглядывается в голубые глаза и не верит, что они на самом деле не могут быть вместе, ведь не может такого быть, ведь люди справляются и не с таким. Так почему им должно быть больно, когда так хорошо? Хесус смотрит уже увереннее, снимает с плеч его руки, сжимает на мгновение ладони и отпускает. — Я расклеился, прости, впредь я буду держать себя в руках. Не допущу такого, и ты тоже постарайся, Вов. Нам есть что терять. — И ты хочешь потерять друг друга? — спрашивает Вова. — Просто чтобы не рисковать? — А ты хочешь рискнуть всем, чтобы что? Поразвлекаться на заднем? Потерять хорошие отношения, и ради чего? — Ради тебя. Хесус задыхается и верит, верит, что так может быть на самом деле, что теперь всё станет иначе. Ему Вова так дорог, он и не знал никогда, что настолько. Хес к нему тянется, а сейчас даже физически, сжимает в объятиях, прячет лицо в его шее, а Братишкин всё ещё без верха, и теперь его щёки горят от прикосновения к нему, чувствовать под ладонями мягкость кожи и иметь возможность её трогать. — Хес, если будешь так… — шепчет Вова, чуть подрагивая. — Так? — спрашивает Хесус и целует его в шею, впивается крепче пальцами в поясницу, ведёт руками вниз. — Да, да это оно. Хес не останавливается, чмокает, щекочет поцелуями, облизывает ключицу и кусает сосок. Братишкин выгибается, хватается за него, теряясь в пространстве, и так ебашит, что он выстанывает, сжав губы. Но этого мало, недостаточно, Хесус поднимает голову и впивается в его губы, раскрывает их языком. — Двигайся. — Хесус толкает его к противоположной стороне салона, пока Вова лопатками не упирается в дверь, его волосы треплет лёгкий ветерок из приоткрытого окна и попадают холодные капли дождя. — Чего ты хочешь? — спрашивает Братишкин, затаскивая одну ногу на сидение. — Тебя. — отвечает Хес, проводит руками по его груди вниз, сглатывает, когда взгляд достигает торчащего из-под расстёгнутых шорт стояка раньше ладоней. — Можно? — Кто я, чтобы отказываться? Хесус чмокает его в губы, спускается резко вниз, целует в солнечное сплетение, дорожкой поцелуев проходится по животу и сжимает в ладони вытащенный из трусов член. Вова хватает ртом воздух, холод пробирается в салон и оседает на затылке, контрастируя с горячим дыханием Хеса внизу обвивающее головку его члена. Братишкин дёргается, хватает его за волосы, не позволяя коснуться себя, хотя пиздец этого хочет, они оба хотят. — Хес… — бормочет Вова, но кроме его имени заплетающийся язык ничего произнести не может. — Не хочешь? — спрашивает Хесус, поднимая обжигающий взгляд, двигает резко рукой и каменный стояк, только ещё больше каменеет, всё про своего хозяина раскрывая. — Или хочешь пиздец как, что кончишь едва я его трону? Вова ёрзает, морщит нос, в глазах всё плывёт от возбуждения, и он нажимает на его затылок, заставляя прижаться губами к своему члену. Хес и не сопротивляется, позволяет себя насаживать, а сам трётся пахом об край кресла. Они действуют синхронно, Братишкин толкается вверх, перебирая ему волосы, а Хес опускается вниз, сглатывая. Пытка, сладкая пытка, что сводит с ума. Вова всхлипывает, бьётся затылком об стекло и зажимает парня коленками, а когда достигает пика, толкает его в плечи. Хесус поднимается, утирает губы от спермы и текущей по подбородку слюны. — Я, наверное, ёбнулся, или ты реально мне отсосал? — шепчет Вова, протягивает руку и касается пальцами его щеки. — Точно ёбнулся. Это хуйня, никто в такое не поверит. — отвечает Хесус и поправляет штаны. — Есть салфетки? — Может в бардачке? Хес оглядывается, тянется через сидение и роется в бардачке в поисках чего-то полезного. Вова такую возможность упустить не может и хватается за его задницу, которая маячит сейчас перед самым носом. — Вов! Охуел? — возмущается Хесус и садится обратно. — Может продолжим? Попробуем что-то ещё? — спрашивает Братишкин. — Секс-марафон решил устроить? Долбанутый. — М, а как звучит соблазнительно. Секс-марафон. — Ты понимаешь, что мы на ебаной парковке? А если нас увидят? — Что-то тебя это не беспокоило, когда мы дрочили друг другу, и мысли об этом не возникло, когда ты мне сосал. — Вова касается его плеча, придвигаясь ближе, и беззастенчиво заглядывает в его штаны, пока тот оттирает собственную сперму. — Удовлетворился и всё? — Дождь вот-вот кончится, а мы и без того рискуем. — Хесус чмокает его в щёку и отодвигается, натягивая на себя штаны. — Отвезти тебя домой? — Я вызову такси. — Мне несложно. — настаивает Вова. Хес снимает со спинки перед собой Вовину футболку и впихивает ему в руки. — Одевайся, тебе пора домой, время уже позднее, скоро рассвет. — Такой ты деловой. — Верни мой телефон. Братишкин натянув футболку наклоняется и рыскает по полу в поисках телефона. — О, нашёл. Хесус тут же продолжает прерванный процесс заказа такси. — Ты не хочешь остаться вместе до утра? — вдруг тихо спрашивает Вова. — Где? — фыркнув, уточняет Хес, глядя на него. — В машине? У меня в квартире сам знаешь, у тебя… У тебя и так есть чем заняться дома. Братишкин отводит взгляд, ему думать о том, что происходит у него дома не хотелось, о том, как всё плохо, как стало сложно. Вова закрывает глаза и трёт виски от резко разболевшейся головы. — Ты прав, но… Я хотел бы остаться с тобой. — Я тоже, но так нельзя. — Хесус сам не решается на него посмотреть и сердце колотиться как ненормальное. Вова чихает, один раз, второй и трёт нос. — Вот же. Вымок насквозь и заболел? — ворчит Хес и прижимает ладонь к его лбу. — Что ж ты за недоразумение? — Я всего лишь чихнул, нельзя что ли? — возмущается Братишкин, отстраняясь. — Ну конечно. — Хесус тянется через него и закрывает окно. — Сейчас же домой едешь, отогреваешься и пьёшь чай. — А может ты меня отогреешь? — с ухмылкой спрашивает Вова и трётся носом об его шею, цепляясь за бока. — Я может и рад, но сейчас нет никакой возможности. Мы уже наделали глупостей, преумножать их не стоит. Только Хесус всё же целует его, не удерживается, а потом приезжает его такси. И он даже немного рад, несмотря на то как это началось, в будущем это может стать чем-то особенным. Хес и представить не мог, что хотел Вову в таком смысле, что ему он нужен был не только как друг. Что теперь ему так тяжело его кому-то отдавать, может позвонить и вернуть? Не пускать его домой? Не пускать его больше никуда. Поэтому Хесус уехал как можно скорее, ещё чуть-чуть и он бы сломался, не смог бы уехать.