как же давно нам не было вместе так весело

Когда Пелагея узнаёт, с кем ей предстоит соседствовать на новом шоу, её удивлению нет предела. Градский — это да, величина. Агутин — это да, имя. Но Дима, чёрт возьми, Билан?.. Тот, который поёт эти сладкие прилипчивые песенки без смысла; не поёт даже, а натужно лает. И наверняка везде и всегда понтуется тем, что единственный выиграл «Евровидение». Она видела это выступление, смотрела телевизор — честно, Плющенко со скрипачом могли бы выпустить на сцену без певца, хуже не было бы. И вот это — в судьи? Того, кто поёт непонятно что и непонятно как — оценивать других людей? Абсурд. Поля не испытывает презрения к жанрам; скорее, презрение к представителям жанра. Псевдошик, погоня за мнимой популярностью — это совсем не про неё. Три дороги, судя по слухам, порошка, мордой в дуст — тоже. Сладкие песенки с вершин топ-чартов ассоциируются у неё с рвачеством: вот она, красивая жизнь, ну, здравствуй! Сейчас мы будем тебя старательно прожигать. Олицетворение всего этого гламурного кошмара предстаёт перед ней в один из августовских дней, перед началом съёмок. Ведёт себя отстранённо, всем своим видом показывает нечеловеческое утомление — чем ещё больше подогревает неприязнь. Разговор из вежливости получается коротким и скомканным. Градский начинает поддевать «молодое дарование» сразу же, с порога — и продолжает на съёмках; ему с высоты прожитых лет и нажитого мастерства можно. Поля слушает и победно усмехается про себя. Она вот ещё моложе Билана — но к ней все относятся серьёзно! Потому что нехрен ширпотреб всякий петь, музыкой надо жить. Видеть её в себе, а не себя в ней. И никакое Евровидение, никакие чарты — не помощники. Как бы она ни противилась, в кресла их сажают по соседству. Приходится изображать приязнь — даже немного заигрывать друг с другом. Да какое заигрывать? Они как вода и масло от мира шоу-бизнеса. И в целом тоже. А ещё Билан, судя по слухам, тяготеет к цвету неба. Сколько этих слухов! Но никогда они не берутся просто так. И от этого отыгрывать взаимное расположение — ещё страннее. Когда Пелагея ловит себя на том, что смеётся от вертящегося ужом в кресле Димы непроизвольно, понимает — ужас. Профдеформация со всеми вытекающими. Зато она хорошая актриса, слишком сильно вживается в роль. Когда Билан пьяно обнимает её на вечеринке, посвящённой окончанию сезона, и шепчет на ухо «Пооо-олечч-ка, как я рад», она кожей начинает ощущать, что вода и масло могут немного смешаться. Поля говорит себе — уговаривает себя, — что шоу закончилось, что теперь уже нечего отыгрывать до следующего года так точно, что можно уже выходить из образа. Но, видимо, актриса она не просто хорошая, а замечательная: млеет. Ей как будто пятнадцать, и она не была замужем, и вообще впервые мальчик по коленке погладил. А Дима — да он всех так обнимает, кроме, разве что, Градского; но кажется, что её на десять секунд больше. Вечный энерджайзер. Тогда они впервые остаются наедине. Ненадолго. Наверное, Билан так дружелюбен потому, что не совсем трезв. Это вовсе не как в первую встречу: Дима не кажется ни высокомерным, ни туповатым. Наоборот; они болтают о жизни, о музыке, неожиданно для Поли о том, что можно было бы записать дуэт. Куда её вообще несёт?.. Ладно, она тоже не совсем трезва. Можно себе простить. — Я обожаю твои песни, — говорит Дима. «А я твои нет». — И я твои, — кивает Поля. — Ладно врать-то. Можно себе простить и то, что где-то далеко за полночь они танцуют в обнимку, и Дима продолжает шептать ей на ухо какие-то весёлые пьяные глупости. Пелагея старается ни о чём лишнем не думать. Секундный дурман отступает ровно до следующего года. Вода и масло благополучно разъединяются, чтобы потом вновь соединиться. И сколько ещё этих вновь — «Голос» слишком полюбился зрителям, а их тандем с Димой всех очаровал. Продолжает очаровывать. Кто бы мог подумать? Фольклорная певица и попсовый мальчик-зайчик. Мамина умница и ночной хулиган. Народное достояние и… народное достояние? Что уж кривить душой: за единственную победу России на «Евровидении» Диму до сих пор готовы носить на руках. Кто готов? Да все. Где-то она даже слышала — пацан пидорас, конечно, конкретный, но в две тысячи восьмом он отжёг. Даже не знает, согласиться с такой умной фразой или нет. А они продолжают отжигать: смеются, как дети. Не переключайтесь, во втором сезоне неожиданный переворот в мыслях Поли. Конечно, никто этот переворот не заметит. Слава богу, потому что она сама пытается не замечать, как дни до съёмок неожиданно тянутся, и как больше не приходится запихивать ногами внутрь себя раздражение. Как радостно и по-детски улыбается Дима, только увидев её в съёмочном павильоне. Как круто он, оказывается, может петь. Всё это скрашивается и тем, что состав на шоу складывается самый звёздный: Беляев, Кузнецова, Наргиз, Гуралиа. Своих ребят Пелагея с Димой ведут до финала самозабвенно; на волне всеобщей увлечённости песни поются, как в последний раз, чувства чувствуются — так же. До сих пор это, наверное, любимый Полин сезон. Сладкий мальчик-зайчик даёт своим подопечным такие серьёзные песни, и так сильно переживает. Наблюдать за этим занятно. Сколько тусовок случается в этот сезон! Сколько раз они снова танцуют вместе и снова обещают записать дуэт, зная, что вряд ли за это возьмутся. А ещё есть темнота туалета, сгорбленная фигура Димы над унитазом и бесконечная усталость после. Глаза, несмотря на недавний сейшн, совсем трезвые, без какого угодно допинга — пожалуй, именно в этот момент Поля разглядывает обратную сторону легкомысленных песенок. После этого сидят на диванчике обособленно ото всех — она подаёт стакан воды в слегка трясущиеся руки. Молчат вдвоём. В Билане неожиданно проглядывается настоящий человек. И это остаётся между ними. В третьем сезоне ещё больше нововведений. Дима предлагает после очередных съёмок: — Поль, а пойдём надерёмся? Как будто они старинные друзья. Затем уточняет: — Вдвоём. Она соглашается. Едут почему-то к Диме домой. Наверное, чтобы посторонние не мешали. В квартире безлико, и ощущение, что там вообще редко появляются люди. Поля немного поёживается от неуюта, но скоро всё это забывается — Дима заполняет болтовнёй всё пространство, а потолок над головой начинает немного ездить. Они сидят на полу с наполненными стаканами, и Дима обнимает её со спины, уткнувшись носом в волосы на затылке. Говорит тихо: — Мне давно не было так спокойно. Поля думает о том, что в такой момент даже неважно, какова природа этих эмоций. И млеет, млеет, ужасно, глупо млеет. Масло стремительно проникает в воду, оседает в ней и остаётся там навсегда. Она знает, это не имеет смысла даже в теории: Дима несвободен — очень много от чего. Или от кого — слухи, возможно, не такие уж и слухи. Возможно. В любом случае. Но смысл имеет то, что они вдвоём; независимо от других людей и физического присутствия. Так бывает, наверное. Как, например, едут два трамвая в противоположных направлениях — а водители машут друг другу руками и приветственно улыбаются. — Ты же понимаешь, что я не гожусь на роль спасателя, — прикрыв глаза, улыбается Поля в темноте. — Ещё бы не понимал, — шепчет Дима. — Просто. Хорошо так иногда посидеть. Они повторяют это и трезвыми; Пелагея иногда приезжает. Сладкий мальчик-зайчик aka ночной хулиган бывает разным — весёлым и мрачным, смеющимся и серьёзным, в отходняке и без. Поля думает: всё-таки занесло. Как она, вся такая правильная, умудрилась? Как руководство Первого канала смогло предвидеть то, что их тандем будет таким крепким? Настолько, что даже за болезненными гримасами и неадекватным хохотом она всё больше видит нормального человека. Слишком, видимо, нормального. В две тысячи шестнадцатом Дима говорит ей по телефону: — Лазарев на «Евро», конечно, превзошёл сам себя. Я бы отдал ему первое место. Поздравляю с замужеством. — А я думала, ты не признаёшь соперников, — смеётся глубоко беременная Пелагея. — Спасибо. Конечно, она уже давным-давно знает, что победами Дима не понтуется. И поздравляет с чем-то искренне. — Надеюсь, не обиделся, что не пригласила? Мы вообще не хотели афишировать. — Да бог ты мой, Поль. Скажешь тоже. Будь счастлива, — звучит слишком уж тепло и радостно. Всё верно. Она ему не спасательница. Диме необязательно знать, что в ночь перед свадьбой она пересматривала оба его выступления с «Евровидения» и подпевала наизусть тем самым сладким песенкам. Откровенно наслаждаясь ширпотребом. *** Узнав о замужестве и беременности Поли, Дима слушает все её песни. Под «Пташечку» приход особенно хорош. Хороша я да хороша, ой, плоха я одета, Никто замуж не бярёт мене за это. Что же ты, Пелагея, врёшь. Тебя любит столько людей. На тебе женился бы не только твой муж, а вообще кто угодно. Только не я. Дима про себя всё знает. Он далеко не Высоцкий, она не Марина Влади. Его жизнь, несмотря на творчество, далеко не всегда прекрасна. В ней вообще не так уж много прекрасного. Пелагее, в самом деле, нужен другой. Это на экране они такие волшебные и красивые — в жизни было бы всё не так. Сказочной любви, преодолевающей все обстоятельства, нет. Есть просто — любовь. Пусть она такой и будет; тогда она сохранится в немногочисленных встречах и взаимных улыбках. Все эти моменты он бережёт, как зеницу ока. Пелагея для него особенна с самой первой встречи. Он тогда был совсем не в духе, и сил ни на что не оставалось, но стоило ей громко рассмеяться на шутку Агутина, и даже зудящая головная боль куда-то отступила. Но в тот раз уже было стыдно начинать разговор. Осенью он набирает ей сообщение «с Гагариной совсем не так, как с тобой» и не отправляет. *** Любые упоминания свадеб вызывают у Пелагеи нервный тик. Она думает, старается думать, что любовь должна быть глубоко семейным и земным чувством. Что общая дочь — залог всего на свете. Что не говорить и не смеяться над чем-то целый вечер, просто сосуществуя рядом — нормально, у всех свежевылупленных яиц общества так. Она так старается думать, что даже худеет. Стремительно и не очень красиво. Где-то там, за облаками — её весёлая молодость. Пьяные танцы в обнимку, ласковый шёпот на ухо и ощущение счастья, несмотря на невозможность этого счастья. Пелагея говорит себе: хватит, ты уже выросла. Надо быть серьёзнее. Надо выбирать целую жизнь, а не маленькие моменты. Ощущение, что её забыли удобрить, растёт с каждым днём. Что-то с треском ломается и никак не выходит. Например, её попытки держать лицо. *** В две тысячи двадцатом году она жмёт дверной звонок такой знакомой квартиры. Замужней женщине гулять по чужим квартирам, где живут мужчины (особенно один конкретный мужчина), не пристало; разведённой — вполне. Они с Димой за это время успели сняться в ещё одном сезоне «Голоса» и в нескольких передачах. Общались, шутили, обнимались ненавязчиво. Посылали друг другу ясные и искренние взгляды. Что-то вроде «желаю вечного счастья и никогда не умирать». Но слишком многого не хватало. Воду и масло разлили по разным пляшкам, наказывая: против законов химии всё равно не попрёшь. Никакого смешения. Дима открывает дверь через четыре секунды и чем-то похож на постаревшего Хатико. Он уже давным-давно не мальчик-зайчик. — Ты совсем сдал, — качает головой Пелагея. Будто и не расставались. — Ты, как всегда, очаровательно прямолинейна, — расплывается в широчайшей улыбке Билан. Они стоят у вечернего тёмного окна, и Дима обнимает её со спины, как и раньше. Бережно кладёт руки на живот. — Когда ты придёшь в следующий раз? — спрашивает он. — Не знаю, — усмехается Поля. — Хочешь завтра, а хочешь — в две тысячи двадцать первом. — До него не так уж и много осталось. — Значит, скоро. Она всё ещё млеет. По каким разным причинам рушатся семьи. У неё вот такая — даже стыдно сказать приличным людям. Вода и масло снова смешиваются. Водители трамваев радостно машут друг другу руками. Что-то надтреснутое заживает. И даже наверное пара килограммов бонусом прибавляется. — А давай всё-таки сделаем коллаборацию? — предлагает Пелагея. — Споём какую-нибудь из твоих песен. — Они же тебе не нравятся, — с сомнением отвечает Дима и целует её в макушку. — Ну… ты знаешь! Многое в этой жизни меняется.