Пять лет одиночества

Надо ли говорить что попытка побега была неудачной? Даже из тюремного блока не выбрался. Штурмовики охраны оттащили парализованного падавана обратно в камеру, спустя пару минут заявился дроид и защёлкнул на шее рабский ошейник, плотно, сдавив шею. Кратос, впрочем, пришёл не сразу. Дал Объекту 82 полсуток передышки, даже приказал сводить в душ, готовя финальный удар. «Ну уж это всегда помогало, – удовлетворённо думал вербовщик, – помещение подготовлю, народ надёжный позову». Быстро пробежался глазами по графику дежурств персонала, и отправился переговорить со старым приятелем, офицером технической службы.

* * *

О, Сила, как же больно! Унизительно, мучительно стыдно. И больно. Везде. В запястьях, скованных наручниками; в локтях, стянутых жёстким шнуром и привязанных к стальной рейке над столом; в плечах, занемевших от вывернутого положения; в шее, сжатой рабским ошейником; в разбитых губах; сломанном и не дышащем носу; в лодыжках, прикованных к пластостальным ножкам стола; в бедренных костях, кажется уже в кровь разбитых о край того-же проклятого стола; в коже головы, от почти выдранных волос; в прокушенном языке и шатающихся передних зубах. И меньше всего, кажется, в заднице. Больно, конечно, но как-то глухо, не так как везде. Мучительно не хватает воздуха, сердце колотится как сумасшедшее, в пять раз чаще чем толчки в зад. Маленькая передышка, и снова острый край стола бьёт по несчастным костям. Перед зажмуренными глазами вспухают и сжимаются в точки серые пространства, боль перекатывается по телу, требуя внимания то там, то тут, но хуже всего жгучий стыд растоптанного достоинства. «Он хочет убить во мне гордость», – думает распятый на столе, насилуемый падаван. Попутно удивляется, что ещё способен думать. «Он хочет убить во мне человека, чтобы я стал таким, как они. Пустым и оттого ненасытным пожирателем жизни». Кровь шумит в ушах, руки и ноги немеют. Кто-то сзади трёт спину и тискает ягодицы. Жарко шепчет в ухо: – Джадай, а джадай, жопу подставил, может и спереди дашь? Пососи, а? А я тебя бить не буду. Рот полон крови, глотать нету сил, тошнит уже. И Кэл выплёвывает её всю на ткнувшийся в губы член. И хрипло, но слава Силе, отчётливо произносит: – Ещё сунешь, отгрызу. И задыхается, вскрикивает от новой боли. Разъяренный имперец хватает за волосы, запрокидывает голову, и бьёт снизу в челюсть. Зубы лязгают, в глазах темнеет. – Сейчас слижешь всё дочиста, шлюха, джедайская подстилка! Или прощайся с жизнью! – Сделай одолжение... – стонет Кэл, и мечтает о беспамятстве. Смерть всё ещё страшит его, и злость на собственную слабость на миг вытесняет все виды боли из сознания. Инквизитор, заметив прояснившийся взгляд пленника, включает ошейник. Худое тело выгибается в конвульсиях от электрических разрядов. Инквизитор аккуратно кладёт пульт и тянется к собственному ремню. – Иди, отмойся, Шрайк, – бросает он разъярённому сослуживцу, – Сейчас я его обработаю, и может, и до минета дело дойдет. Забрак подходит сзади, проводит рукой по трясущимся ягодицам, спине, мучительно напряжённым, вывернутым рукам. Запускает пальцы в мягкие волосы на затылке падавана, и ощущает как собственная плоть поднимается, растёт вместе с желанием. «Сейчас я тебя потешу в этом гордом недоумке», – утешает инквизитор свой орган, надевает презерватив, выдавливает вдоль напряжённого члена дорожку геля и раздвинув пальцами красное, уже изрядно натёртое отверстие, резко входит в тёплую, нежную мякоть. Падаван сипло стонет сквозь зубы. Инквизитор уже не сдерживается, поддавшись возбуждению движется длинно и резко, скользит, задерживая головку у выхода, и старается протолкнуть её подальше, до второго сфинктера. Ему хорошо. Такой эрекции и страсти он давно не испытывал. Немного раздражает, конечно, непроходимая тупость этого рыженького, но его беззащитность просто восхитительна. Мысли становятся блёклыми, а вожделение заполняет сознание тягучим сладким соком. Напряжение растёт, становится невыносимым, и он кончает. Замирает, содрогаясь в толчках наслаждения, смакует, прислушиваясь к отголоскам уходящего оргазма. Вытаскивает член, снимает презерватив, неторопливо протирает салфеткой расслабляющуюся плоть, ловя последние блаженные ощущения. Пленник на столе дрожит и шумно дышит. Глаза закрыты. Щёки мокры от слёз, на губах и под распухшим носом кровь. Хочется ещё раз трахнуть его. «А почему бы и нет? Передохну, разберусь с делами, и снова займусь сладеньким. Он крепкий, выдержит». Инквизитор выключает ошейник. Падаван резко выдыхает, распахивает невидящие глаза и хватает ртом воздух. Эх, хорош. – Так, светлый джедай, я пойду займусь делами, а ты пока доставь удовольствие ещё парочке добрых парней. Забрак кивает троим техникам. – Он ваш, ребята. Сильно не калечьте, бакта заключённым не положена. Если придёт Шрайк, пусть забавляется, но не пробует дать в рот, этот парнишка тупой, как пробка, откусит ему пипку и поминай как звали! Усмехнувшись, инквизитор уходит, а высокий худой техник расстёгивает штаны и начинает подрачивать член. – Ну, кто первый? – спрашивает он. Второй, маленький суетливый человечек, слегка краснея, шепчет: – Слыш, Герр, а давай вдвоём, всегда хотел вдвоём... – А что, давай! – высокий широко улыбается, чувствуя, как наливается упругой тяжестью причинное место. «Хороший у нас инквизитор, всё же», — думает техник. Гладит прохладную спину беспомощного пленника, ощущая под пальцами напряжённые мышцы и выступающие позвонки. Мнёт ягодицы, предвкушая удовольствие. Но, реальность жестока, и пристроиться так, чтобы просунуть два члена одновременно не получается. Животы и ноги мешают. И, разозлившись, они насилуют затихшего пленника по очереди, а третий, толстенький, дрочит и просунув руку под впалый живот падавана теребит и мнёт мошонку, оттягивает, крутит, и пленник всхлипывает и невнятно бормочет что-то сквозь зубы. Кончив, толстячок целует влажными губами крупно вздрагивающую спину своей жертвы, посасывает побелевшие и холодные, как ледышки, кончики пальцев, чувствуя последние отзвуки удовольствия. Но тут приходит переодевшийся и злой Шрайк. Накидывает на шею падавана ремень. Начинает душить, одновременно вталкивая свой немаленький член в красный, изрядно стёртый, несмотря на релаксант, анус. Пленник хрипит, выгибается, отчаянно борясь за глоток воздуха. Кровь шумит в висках, глазам горячо и тесно в глазницах, все прочие боли отступают перед выплеском адреналина. – Вот, – удовлетворённо выдыхает офицер, – теперь ты достаточно горяч для папочки. Он говорит тихо, чтобы не услышали техники. Заводится от этого ещё сильнее, и жёстко трахает отчаянно сражающееся за жизнь тело мальчишки, распятого на столе. Сейчас ещё под током попробую, мечтает имперец, оттягивая наступление оргазма, отпускает ремень. Голова пленника стукается об стол. Он шумно вдыхает и скрипит зубами. От этого звука желание спадает, и Шрайк раздражённо дёргает рыжие волосы. Кэл вскрикивает и слёзы сами катятся из-под век, боль, унижение, жгучий стыд. «Да, когда же это кончится, – молит он Силу, – Приди же, и помоги мне, предательница!» Но Сила молчит, и снова боль в бедрах, стучащих о край стола, руках, шее, захлёстнутой ремнём, и меньше всего, как ни странно, в анусе... Инквизитор пишет рапорт, поглядывая на датапад. На картинке с личной видеокамеры всё без изменений. Техники ушли, Шрайк играется с ремнём, придушивая мальчишку. Инквизитор немного раздражён. Этот мелкий недоумок настолько туп, что ни в какие ворота не лезет. Из за этого, видать, ничего его не берёт. Ни побои под стимуляторами, ни лишение сна на трое суток, ни изнасилование. Бормочет под нос, ревёт, орёт, и не сдаётся. Вот и сейчас, опять плюнул на Шрайка. – О, Император! – Инквизитор срывается из-за стола и бежит к лифту. – Убьёт же мелкого засранца, и мне тогда премии не видать! Успевает как раз вовремя, падаван в отключке, но ещё жив. – Ты рехнулся, придурок?!! – кричит палач, – Ты чуть не задушил его! Мне тебя сдавать потом вместо падавана?! Пошёл вон отсюда! И ремень свой забери! Инквизитор распускает петлю, швыряет ремень в офицера. Торопливо набирает команду вызова IT-O. Прибывший дроид выдает сводку состояния, делает пару инъекций, даёт кислород. Инквизитор развязывает верёвки, и тюремный дроид тащит заключённого в камеру. Кэл окончательно приходит в себя по дороге, и когда мерное гудение силового поля возвещает уход мучителей, сворачивается клубочком и тихо, без слёз, плачет. Потом встаёт, по стеночке добирается до умывальника. Осторожно, стараясь не глотать, пьёт воду. Шея так болит, что и дышать трудно, а руки трясутся и не гнутся, но он старательно пытается смыть с себя кровь и соль. Шепчет слова медитации спокойствия, и дрожит от холода. Он уже так истощён, что несмотря ни на что, проваливается в забытьё, как в чёрный вакуум меж звёзд, которые уже не надеется увидеть.