Пять лет одиночества

Кэл открыл глаз. Второй не желал открываться, да и первый сразу зажмурился, свет резал сетчатку, такой яркий, такой безжалостный... Металлический потолок. Перекатил голову набок, и снова приоткрыл глаз. Силовое поле, а за ним темнота. Перекатил в другую сторону – ага. Надо добраться как-то до крана над дыркой в полу... Злость мешалась с удивлением, как можно не суметь подняться с первого раза? Почему руки так трясутся а ноги подгибаются? Это удивление придало сил, и хоть слабость не отпускала, но он добрел до крана, умылся, утолил оба вида жажды. Уселся у стенки, тяжело дыша. Хорошо, наручники сняли. И камеру предоставили с «удобствами». Хоть тут не заставили унижаться. Падаван вздохнул, и привычно погрузился в утреннюю медитацию, проговаривая про себя слова, ставшие второй натурой. Душе полегчало, но телу становилось всё хуже, видимо, анестетики переставали действовать, и очень хотелось есть. Вздохнув, Кэл оглядел себя. Нагота очень смущала его, несмотря на самоубеждение, что все мы голые под одеждой, и что естественно, то... Осторожно ощупал лицо, и порадовался, что не видит во что оно превратилось. Нос явно сломан. «Ну хоть зубы целы. Ненадолго, наверное, – грустно подумалось избитому падавану, – странные у них методы вербовки... Чего он от меня ждал, этот затянутый в чёрную форму вонючий забрак? Что я как-то исхитрюсь призвать Cилу, несмотря на блокираторы и то, что с ума схожу от боли?» – Кэл опять перевёл дыхание. Нос не дышал, опять захотелось в туалет. «С чего это? – вяло удивился падаван, – а, я же крови нахлебался...» Прошло полчаса, или больше, в безуспешных попытках добраться до Силы. Боль вернулась в полной мере. И стало не до раздумий. А потом явилась «сладкая парочка», потащила и без того полумёртвого мальчишку в допросную. – А вот теперь потолкуем по-взрослому. – сообщил инквизитор, пока защёлкивались захваты допросного модуля, – Да, неважнецки ты выглядишь, неженка. Даже не верится, что ты джедай. Может охотница ошиблась? И ты обычный парень, а падаван или сдох, или прячется где-то? Палач взял Кэла за подбородок, и уставился прямо в глаза. – Ага, прячется. В самой большой мусорной куче Бракки, могу пойти поискать – хотел сказать Кэл, но голос зазвучал так слабо и сипло, что он замолчал, не договорив. – Так ты согласен служить Империи, и присягнуть на верность Императору? Кэл мотнул головой: – Сам ему жопу подтирай, садист, – он внутренне сжался в предчувствии ещё больших издевательств. И не ошибся. Холод и отсутствие сна. Тело уже не отзывалось, превратившись в затёкший навеки источник боли. Невыносимо. Это невозможно вынести. На секунду закрыть глаза, только на секунду! И опять мучительная судорога электрического разряда. – Все ломаются, – равнодушно вещал чёрный силуэт на краю поля зрения, сознания, вселенной... – Все. Покорись, и будешь жить. Никто больше не причинит тебе боли, ты сам будешь миловать и казнить. Кого захочешь и когда захочешь. Даже меня. «Сдайся, и всё закончится, – шептал, орал, хрипел голос в голове, – ведь это невыносимо. Невозможно терпеть! Нельзя больше, никак, никогда, я умираю?» ... И, срываясь на крик: «Почему я не умираю?!!» Сколько это продолжается, не важно. Время ничего не значит в этом персональном аду. Какие-то дальние рубежи сознания еще действуют и удивляются, как это можно пережить? Какие резервы еще дают силы сделать вдох и не умереть на выдохе? Время предательски растягивается в бесконечность, а та в другую бесконечность, и они плодятся, как мушки на летних яблоках, умножением. Стена. Блики на башке дроида. Ненавистная чёрная тень. Свет режет глаза, но моргнуть нельзя, медленное моргание принимают за сон, и тогда мучительная судорога продолжительностью до Внешнего Кольца пешком… Сначала было ещё ничего, тело затекло и только. Его пять раз поили и позволяли сходить по нужде. Ещё одно отдельное унижение. А потом пришла усталость, и поехало. Все трехзначные числа перемножены, песни спеты, Кодекс забыт и сочинен вновь, а только три часа прошло. От неподвижного положения тело болело похлеще, чем от побоев. К концу вторых суток мир стал как отражение в грязном зеркале. В нём была только камера и всего одно желание: – Спать. Нет, не так, СПАТЬ. После электрошока сначала подолгу не хотелось закрывать глаза, потом всё меньше и меньше, а потом веки слипались, не дожидаясь конца судороги. Слёзы высыхали на ресницах, оставляя соль. Кэл держал глаза открытыми, сколько мог, и кажется иногда засыпал прямо так, с открытыми, потому что видел сны. К середине третьих суток Кратосу стало скучно, и он решил вколоть что-то, что превратило мозг Кэла в обнажённый комок нервов. «Сенсорная гиперпатия» – вплыл термин в остатки сознания. А потом реальность взорвалась, затопив океаном ревущего пламени. Свет резал глаза и обжигал лицо. Собственное дыхание как раскаты грома било по ушам. Сопение Кратоса над датападом было как падающие на макушку камни, а ложе модуля казалось раскалённым до температуры плавления. И тут дроид включил оглушительную сирену. «Ооо, Сила, да где же ты бродишь, сучка пугливая… я ведь с ума схожу, я не хочу стать трясущимся недоумком, да что же они делают??? Какой будет прок от меня, если я стану овощем?…» Дальше мысли закончились. Кратос наконец услышал тревожное биканье IT-O. С досадой оторвался от просмотра смешного клипа, глянул на пленника. Тот бился в захватах, широко распахнутые потемневшие глаза заливала краснота. Кэл хватал воздух ртом, лицо горело лихорадочным румянцем. – Да что за дрянь! – инквизитор глянул на сводку дроида – эй, температуру сбивай, дерьмо сарлачье, я, вижу, что гиперпирексия, какое кровоизлияние в мозг? У него нет мозгов! Да что хочешь вводи, сдохнет, так сдохнет! Но терять пленного не хочется: – Ладно, тащи в медблок, но как только стабилизируешь, продолжим! Всего-то двое суток прошло, как не спит. Результатов никаких. Бесит! Кратос уходит и злится. Очень злится. Через три часа падаван снова в допросной, реальность выглядит получше и уже не бъет по голове молотком. Но по стенам бегают какие-то прозрачные овальчики, у них красные глазки и Инквизитор похож на именинный торт. Кэл закрывает глаза. Не помогает. Инквизитор стоит как стоял, на подставке, а овальчики растеряли глазки и хихикают. Очередная судорога сводит тело, а глаза отказываются открываться, и его бьёт, бьёт током, выворачивая наизнанку, мир меркнет, похожий на неумелый набросок тушью, но не желает гаснуть. Нет сил для гнева. Нет сил для страха. Это невозможно выдержать, но губ уже не разлепить, чтобы прошептать: «Убей меня, рогатый имперец, я больше не могу, я сдаюсь. Уже не стыдно, уже не страшно, убей»...

* * *

В камере двое, Рыцарь и Инквизитор. На экране датапада, который имперец держит в руках так, чтобы было видно джедаю, картинка с тюремной камеры. Там тоже пленник. Он лежит на животе у боковой стены. В ярком режущем свете всё видно очень отчётливо, даже россыпь веснушек на белой коже. Лицо скрыто под спутанными волосами. Через несколько минут он меняет положение, медленно перекатывается на бок, скручивается в калачик, обхватывает ладонями ступни. Отчётливо видны раны от захватов на запястьях и лодыжках. Пытался вырваться. Горькая усмешка. Эта дюрасталь выдержит и ранкора, не то что человеческого подростка. Потерял сознание или спит? Проходит полминуты. Быстрыми шагами, погасив силовое поле, в камеру входит палач, и без замаха, резко пинает заключённого. И ещё, и ещё, пока тот не разворачивается, и не делает слабых попыток отползти. Подросток, теперь это ясно видно, совершенно обнажён, покрыт синяками, лицо распухло, багровые рубцы покрывают и грудь, и бока. Палач хватает рукой в бронеперчатке блеснувшие красным волосы, тянет вверх. Жертва с явным усилием поднимается на ноги, пытаясь как-то опереться о стену, и не делает попыток освободиться. Рука имперца отпускает волосы и тут же хватает за горло, не давая упасть. Голова запрокидывается, открывая лицо, бледное и так же покрытое веснушками. Шрам от ожога пересекает шею переходя на щёку, под запавшими глазами тёмные круги. Губы распухли и запеклись черными сгустками, под носом и на подбородке засохшая кровь. – Открой глаза. – доносится усиленный передатчиком жёсткий голос. Видно, как дёргается под перчаткой кадык, доносится эхо судорожного вздоха. Пленник открывает и тут же жмурит воспалённые, красные глаза. – Открой свои сарлачьи глаза, джедайская мразь! От удара голова разворачивается вправо, лицом к камере. Совсем мальчишка, никаких признаков растительности на лице. Дышит тяжело сквозь стиснутые зубы. Краснеет от удушья, мокрые ресницы дрожат, медленно открываются глаза, которые ничего не видят, кажется. Неподвижные, как у слепого. И вдруг, это безвольное, замученное существо превращается в молнию, палач с хриплым шипением сгибается, схватившись за пах, а потом кулём валится на пол, дергаясь под разрядами шокера. Последнее, что успевает передать камера – яростное пламя теперь удивительно ясных глаз, и что-то, летящее в камеру, гасит картинку и звук. – Вот отчаянный! – усмехается инквизитор с датападом, – тем хуже для него. Все вы, рыцари, такие глупые. Слово "рыцари" произносит как будто в навоз наступил: – Ладно, продолжим завтра, когда этого милаху поймают и обработают. Или ты уже готов сотрудничать? Его куратор очень любит методы воздействия интимного характера, не то что я. Я женат. Молчишь? Что ж, завтра посмотришь на представление. А передумал бы сейчас, – сэкономил бы мне время. И себе бы время сэкономил, ты и сам редкостный садист, раз ничего не делаешь для облегчения участи славного падаванчика. И, после недолгого молчания: – Впрочем, зайду вечером, сообщу новости. Имперец уходит. Джедай, опустившись на колени (правильно сесть не позволяют оковы), пытается медитировать, но картинка светло-серых радужек, окружённых красным вместо белого, не желает растворяться в ничто. Избитое тело ноет, наручники слишком тугие, а долгое голодание совсем истощило его, но рыцарь знает, согласиться не равносильно смерти. Это хуже смерти. И ничего не делать так же невыносимо. Тяжёлой волной поднимается гнев, пронизанный ледяными кристаллами ненависти ко всем, разбившим его жизнь, отнявшим жизни близких, мучающим и убивающим детей ради власти. Джедай скрипит зубами и зовёт Силу, но она молчит. Нет ответа. Нет решения задачи, где в любом раскладе – проигрыш.