Над Айдзу серый дым

К тому моменту, когда старик Садакичи, вернее, уважаемый человек Иинума Садао завершил свой долгий рассказ, небо над Айдзу начало светлеть. Я молча сидел и смотрел на догоравшие угли костра, а мальчики вокруг так же молчали, будто вспоминая и переживая все заново. Я не мог вымолвить ни слова. Сказать, что я был ошеломлен, это не сказать ничего. Меня переполняло столько разных чувств и эмоций, что хотелось плакать. Плакать о жестокой судьбе этих мальчиков, таких юных, таких мужественных и отчаянных, которым пришлось совершить сэппуку. О женщинах и девочках Айдзу, гордых и несгибаемых, которые сражались или убивали себя, не в силах снести бесчестья. О несправедливости, постигшей хан Айдзу. О разрушенной крепости. О загубленных жизнях тысяч людей, о разрушенных жизнях сотен изгнанных из родного дома и разбросанных по окраинам страны. О Нарадзаки Райдзо, заклятом враге Айдзу, который спас мальчика из вражеского хана и научил его любить жизнь, а сам так рано ушел из нее. О том горестном, но прекрасном времени смелых, гордых и верных самураев, которые теперь продолжали жить в своих детях. В тех детях, с которыми я учился в одном классе, и которые с таким же рвением, упорством и верой в свою мечту учились и трудились, чтобы принести пользу своей стране и прожить свою жизнь не только ради себя, но и ради всех тех, кто погиб тогда на той войне. В тот миг я осознал величие этой страны и величие ее народа. А еще я осознал одну очень важную для меня вещь – насколько я был ничтожен и жалок по сравнению с этими мальчиками, моими ровесниками. Они были такими же подростками, когда воевали за свою землю и мужественно преодолели страх и мучительную боль ритуального самоубийства. А я, бессовестный эгоистичный поганец, тратил все свои дни на какие-то мелочные проказы, предавался безделью, учился из-под палки, все делал родным назло и при этом презирал всех вокруг, считая себя умнее, но ровным счетом ничего не достигнув в своей жизни. Бесполезное, ни на что не годное существо, хуже насекомого. Да если бы я оказался тогда, в те дни, вместе с этими мальчиками, что бы я сделал? Я не умел ничего, даже сражаться на мечах и стрелять. Я бы перепугался до смерти и сбежал при первой возможности, бросив остальных и спасая свою никчемную жизнь. И уж точно у меня бы не хватило духу убить себя даже во имя великой идеи, из преданности и самурайской гордости. Я был сам себе противен тогда, и мне было до боли стыдно. В ту ночь я повзрослел. – Светает, – вдруг раздался голос Гисабуро. – Пора прощаться. Я вскинул голову, обвел взглядом всех разом начавших подниматься на ноги мальчиков, вскочил и глубоко поклонился им всем. – Спасибо вам за то, что позволили мне узнать о вашем подвиге! Я никогда не забуду того, что вы мне рассказали! – сказал я и задержался в почтительном поклоне. Затем я выпрямился и посмотрел на них. Мальчики и старик Иинума улыбались мне светлыми и добрыми улыбками. – Обещаю вам, что отныне я тоже буду учиться и трудиться в поте лица, чтобы исполнить свою мечту! – А какая твоя мечта? – спросил, ласково улыбаясь, Иинума Садао. – Я пока не знаю. Но обязательно узнаю. Ведь у каждого человека должна быть мечта! – ответил я. – Правильно! Верно! Молодец! – загалдели мальчики, а потом в какой-то миг они затихли. – Ну что ж, пора, – произнес Гисабуро. Мальчики встали лицом к городу и крепости, глубоко поклонились и повернулись ко мне и старику. – До следующего года, Садакичи! – произнес Гисабуро, обняв старика. – До следующей встречи! – ответил Иинума, так же обнимая его в ответ. Мальчики по одному стали подходить к нему, обнимались на прощание, а затем все повернулись ко мне и поклонились. Я ответил им еще одним поклоном. Мальчики, помахав руками, направились в сторону могильных камней и по одному растворились за ними среди листвы деревьев. – Спите спокойно, великие воины Айдзу, – прошептал я, глядя им вслед, пока последний их них не скрылся из виду. Я обернулся к Иинуме Садао. Тот стоял и смотрел на город, над которым занималась новая заря. Потом старик вздохнул и повернулся ко мне с мягкой улыбкой: – Пора и нам. Мы дошли с ним вместе до первой площадки, где юные самураи Бьяккотай пролили свою кровь, а когда спустились чуть ниже, на развилке двух тропинок Иинума Садао сказал мне: – Ну что же, мне в ту сторону. Спасибо, что посидел с нами и выслушал нас. А теперь поторопись домой, наверняка твоя матушка себе места не находит и уже оплакивает тебя, думая, что с тобой что-то случилось. Спускайся осторожнее! – Спасибо вам, Иинума-сан! Я никогда не забуду этой встречи! И спасибо вам за ваш подвиг, за все ваши труды на благо страны, и за все ваши хлопоты, чтобы увековечить память ваших товарищей, – почтительно поклонился я ему. Иинума Садао улыбнулся в усы, довольный произошедшими со мной переменами, мы распрощались и разошлись в разные стороны. Когда я примчался домой, там и правда царил хаос. Матушка металась и плакала, так и не сомкнув глаз. Глава семьи, в чьем доме мы жили, вместе с несколькими соседями еще ночью отправились на мои поиски и до сих пор не вернулись, а брат и сестра испуганно молчали, потому что знали, что я остался на горе, а матушка категорически запрещала нам уходить туда одним. Если бы она узнала и нажаловалась отцу, нас ждала бы большая головомойка. Я бросился к матушке, выбежавшей мне навстречу, обнял ее и долго и искренне просил прощения. Я сказал, что заблудился на горе и меня пустили переночевать в храме, на который я там набрел. Впервые в жизни я смотрел в полные слез и тревоги материнские глаза и чувствовал вину за то, что так напугал ее. Теперь я знал, что чувствуют матери, теряя своих детей, и я не хотел, чтобы моя матушка пережила подобное.

***

С того дня во мне действительно что-то круто изменилось. Я стал прилежно учиться, помогать матери, по-доброму относиться к одноклассникам и вскоре даже обзавелся друзьями. Я всерьез заинтересовался историей, а спустя несколько лет вернулся в Америку, поступил в университет, но началась Вторая мировая война, и я, как и многие американцы, пошел воевать. Возможно, на мое решение в большей степени повлияло то, что я когда-то повстречал юных самураев, прошедших сквозь ад войны и героически отдавших свои жизни за родину. С той самой ночи я не переставал думать о том, каким по сравнению с ними я был бесполезным человеком. Мы были ровесниками, но они были великими воинами, а я… Возможно именно поэтому я и пошел на войну, я просто был должен это сделать. На войне мне пришлось повидать много страшных вещей, но всякий раз я говорил себе – они были детьми, когда прошли через такой же ужас, а ты взрослый человек! Ты не имеешь права быть слабым перед их памятью. Разумеется, из-за войны я не мог попасть в Японию несколько лет и даже не знал, что с моими родными. Но когда все закончилось, и мир пришел в относительную стабильность, я поспешил в Японию, где узнал, что и отец, и матушка, и сестра с братом пребывают в здравии. Отец, будучи уже в преклонном возрасте, хоть и не трудился больше на строительстве железных дорог, однако был приглашен преподавать в один из университетов, и был вынужден перебраться в Токио, но матушка моя, беспокоясь, что я могу приехать и не найти их, осталась в Айдзу. За всю жизнь из-за постоянных отлучек отца она настолько привыкла жить одна, что уже и не хотела переезжать в шумный современный город из тихого и уютного Вакамацу. Она коротала дни со своей подругой, нашей бывшей домработницей, которая стала компаньонкой, и ее хромой дочерью, они частенько выбирались гулять в новый парк в крепости и ухаживали за садом у дома. Мои брат и сестра настолько обжились в Японии, что не хотели возвращаться в Америку. Брат учился в университете, где преподавал отец, намереваясь продолжать его дело в строительстве железных дорог, а сестра, решив стать учителем, тоже поступила в университет, где познакомилась с японским студентом и уже собиралась за него замуж. После войны я тоже вернулся в университет, успешно закончил его и стал преподавать историю Дальневосточных стран и японский язык. Пока я еще жил в Японии, и даже после моего возвращения на родину, когда я раз в год приезжал навестить семью, так и оставшуюся в Вакамацу, за исключением тех лет, когда шла война, каждый год двадцать третьего августа на закате я поднимался на гору Иимори к девятнадцати могилам. Но мне больше никогда не довелось увидеть ни ребят из Бьяккотай, ни Иинуму Садао. Я не понимал, почему. Пусть то, что я увидел погибших много лет назад мальчиков, было чудом, чем-то удивительным, сказочным, невероятным, но почему старик Иинума перестал навещать своих товарищей? Возможно, он был болен, и у него не было сил приехать, возможно, он тоже умер. Но я не переставал надеяться на новую встречу. В тот год, когда мне исполнилось сорок лет, я, как и все эти годы, снова приехал в город, который теперь стал называться Айдзувакамацу, и взошел на гору Иимори. Я навещал могилы мальчиков из Бьяккотай уже много лет, с той самой первой встречи, прервав свой ритуал только во время войны, приходил к ним, как к близким друзьям, рассказывал о том, как я прожил этот год, что вообще случилось в мире за это время. Они действительно стали мне друзьями, и память о них не покидала моего сердца. А когда я возвращался назад, подсвечивая себе дорогу фонариком, у той самой развилки, где мы тогда распрощались с Иинумой Садао, мне вдруг стало интересно, куда же он ушел ночью, если к городу вела только та тропа, которой спускался я. Все эти годы я не предавал этому значения, но именно в этот раз я вдруг вспомнил и задумался. Я прошел немного в сторону по дорожке, по которой ночью ушел Иинума Садао, и обнаружил там еще могильные камни и небольшую кумирню. Сколько я ни лазал по горе, я никогда не заходил так далеко, и даже представить себе не мог, как много там было захоронений. Казалось, там, среди старых храмов и леса было одно сплошное кладбище. Хотя немудрено – храмов там тоже было очень много, и при большинстве из них хоронили людей. Конечно, за прошедшие годы и обе площадки, и могилы мальчиков, и окрестности привели в порядок, замостили хорошие дороги, построили лестницы, выровняли и присыпали мелким гравием площадки. На том месте, где погибли мальчики, поставили кумирню, памятные камни и даже каменную статую мальчика, напряженно и тревожно вглядывавшегося вдаль из-под ладони. Казалось, он и сейчас видит тот серый дым над Айдзу, и в глазах его застыла боль. Неподалеку даже создали музей Бьяккотай, в котором хранились кусок красного войлока «кюукэтцусэн», немногочисленные личные вещи мальчиков, летопись отряда, записанная юным Ибукой Шигетаро, их фотографии, сделанные на древнюю камеру незадолго до осады крепости. На этих фото мальчики совершенно не были похожи на самих себя и выглядели намного старше. Уж я-то точно знал, какими они были на самом деле. Как это ни странно звучало, но я был единственным человеком в этом мире, кто тогда, в середине двадцатого века, мог сказать, что видел их своими глазами – юных, красивых, с еще нежными лицами, что так свойственно японским юношам. Я подошел ближе по ровной, засыпанной гравием площадке, уже не боясь подвернуть ноги или споткнуться о корни и камни в сумерках, как вдруг, выхваченная лучом моего фонарика, мне бросилась в глаза надпись, выбитая на могильном камне под деревянной крышей кумирни. «Иинума Садао Дата рождения: Двадцать пятый день Третьего месяца Седьмого года Каэй (25 марта 1854 год. Дата смерти: Двенадцатого дня Второго месяца Шестого Года Шёва (12 февраля 1931 года)». От изумления я открыл рот. – Три года назад… – растерянно пробормотал я. В тот день, когда я повстречался с ним на горе, он уже три года как умер! Так вот почему он больше не приходил на встречу с товарищами! Вернее, вот почему именно я больше не видел ни его, ни мальчиков. Иинума Садао наверняка тоже не видел их, пока сам не покинул этот мир и не ушел к своим товарищам. Но с тех пор, как его не стало на этой земле, он наверняка по-прежнему приходит к своим друзьям, и они все так же радостно встречают его, а он опять плачет и просит прощения за то, в чем его товарищи не винили никогда, но сам он себя простить не смог до последнего дня. И они снова сидят и вспоминают те времена, глядя на восстановленную крепость Вакамацу, на которой гордо стоит недавно отстроенная заново ягура. И так будет до скончания веков. Когда я встретил их в тот памятный августовский вечер, это было невероятным, необъяснимым чудом, но такое не могло повторяться каждый раз. Чудеса, к сожалению, так не работают. Такое бывает раз в жизни, а может и не быть никогда. Мне посчастливилось. Но с тех пор, когда я приходил на гору Иимори каждый вечер двадцать третьего августа, я мог стоять на том же самом месте в те же самые минуты, что и юные бойцы Бьяккотай, и старик Иинума, и так же как они смотреть на крепость с высоты, но мы всегда находились в разных мирах, в разных измерениях, и пересечься им больше не было суждено. Я мог только надеяться, что даже если я не видел и не слышал их больше, они видели и слышали меня. Потом я разговаривал с двумя священниками храма Мёкокуджи, уже пожилым сыном и молодым внуком того самого Иимори Масанобу, который хоронил мальчиков, и они рассказали мне вот что. Незадолго до своей смерти Иинума Садао срезал волосы, положил их в коробочку вместе с несколькими выпавшими зубами, которые хранил специально для этого случая, и попросил своего младшего сына Иссэя после смерти отвезти их на родину в Айдзу, чтобы похоронить рядом с товарищами. Сын исполнил его просьбу, но не сразу. Когда я повстречался с Иинумой Садао в 1935 году, его могилы на Иимори еще не было. Потому он и ушел не вместе с остальными мальчиками, а в другую сторону. В сторону Сэндая, где он умер и где был захоронен его прах. Иинума Иссэй смог выполнить просьбу отца только в 1957 году. Тогда на Иимори провели большую поминальную службу, а волосы и зубы Садао захоронили немного поодаль от могил остальных мальчиков. Тому были причиной разные соображения. И практические, поскольку вокруг девятнадцати могил мальчиков все уже было благоустроено, расставлены камни и фонари, а устроить рядом еще одну могилу означало нарушить симметрию и гармонию внешнего вида, что для невероятно тонко эстетически чувствующих японцев всегда болезненно. И духовные – ведь Садао выжил в тот страшный день, прожил долгую насыщенную жизнь и умер спустя много лет вдали от этого места, а, стало быть, посмертные пути Садао и его девятнадцати погибших товарищей разошлись. Священники Мёкокуджи позаботились о душевном спокойствии мальчиков, принявших мученическую смерть в таком юном возрасте – а вдруг они будут чувствовать неудобство из-за того, что Садао, которому повезло намного больше, будет рядом с ними. Японцы очень тонко чувствуют такие вещи и очень трепетно и вдумчиво заботятся о душевном покое своих мертвых. Но откуда они могли знать, что товарищи никогда не винили Садао, никогда не стали бы завидовать его счастливой судьбе и никогда не были бы против его общества. Но, так или иначе, священники нашли компромисс – они обустроили могилу для Садао ровно посередине между местом, где мальчики совершили сэппуку, и местом, где они спали вечным сном. Я уже много лет преподаю в университете, и каждый раз, когда встречаюсь с новыми студентами, которых мне предстоит посвятить в такие непонятные и сложные тонкости и хитросплетения японской истории, политики, культуры и менталитета, самую первую лекцию я посвящаю не введению в этот сложный для западного понимания предмет, не начинаю рассказывать, как родилась эта страна и где ее истоки, нет. Я начинаю лекцию вот с этой самой истории. Истории великого мужества, верности, чувства долга и чести. Истории, которая раз и навсегда изменила мою жизнь. И смею вас уверить, эта история изменила не только мою, но и не одну сотню жизней – ни один из моих студентов, услышавших ее, не стал никчемным и бесполезным человеком. Я горжусь ими, как сокровищем и достоянием страны, и каждый год рассказываю об их успехах девятнадцати камням на горе Иимори. Когда я заканчиваю первую лекцию и вижу глаза моих студентов, впечатленных подвигом молодых самураев, я всегда говорю им: – Вы пришли учиться новому, чтобы стать нужными для родины людьми. Так не тратьте свою жизнь попусту. Японцы, даже дети, раз уж им выпала возможность учиться, считали своим долгом делать это не просто блестяще, а непревзойденно, лучше всех. И не ради тщеславия, а ради того, чтобы каждый из них мог принести наибольшую пользу стране своими знаниями и умениями, если уж теперь не было возможности воевать и умирать за господина и свою страну. И они трудились изо всех сил во имя преданности своей стране, как когда-то воевали до последнего вздоха их предки во имя преданности своему господину. Каждый их них – и тот, кто совершал государственный переворот Мэйджи, и тот, кто пытался его предотвратить, и тот, кто потом трудился на благо страны, за изумляющее короткий срок подняв ее из средневековья до уровня других развитых стран, шедших к этому долгим путем, и даже каждый ребенок, который учился, впитывая знания как губка, не позволяя себе отвлекаться на глупости – все они стремились послужить во благо своей стране, сделать ее лучше, отдать всего себя, всю свою жизнь за свою родину, за свои идеалы, а главное – за свои мечты и за мечты своих предков. Так давайте же и мы будем учиться и трудиться не покладая рук и не жалея себя, чтобы вместе развивать нашу страну. Пока у нас есть молодость и силы, пока у нас есть время впереди, и пока нам нет нужды воевать, а над нами чистое и красивое синее небо. Давайте строить этот прекрасный мир в память обо всех, кто погиб в жестоких и несправедливых войнах, и проживем нашу жизнь не только за себя, но и за них, и за их мечты. И мечтайте, друзья мои, обязательно мечтайте! Запомните, не наука, не промышленность, не армия – двигатель прогресса. Двигатель прогресса – мечта!