Окно упущенных возможностей

«Хорошее чтиво для осеннего чаепития.» Автор

«Совершенно оригинальная, свежая история, в которой полностью отсутствуют штампы и стереотипы.» Никто

«Развязка, достойная лучших триллеров в истории литературы!» Абсолютно никто

«Нет, мы не будем публиковать рецензию на эту работу даже за пятьсот рублей!» The Guardian

      Местечко для парковки отыскалось в небольшом «кармане» прямо напротив моего подъезда. Всегда отыскивалось. По другим жилым дворам, в которых мне приходилось бывать по делам или в гостях у друзей, можно было колесить до бесконечности. А здесь, в родном дворе, стоило только скрестить пальцы на удачу, прежде чем свернуть с дороги под сень деревьев, и заветный пятачок для моей машины находился обязательно. Срабатывало, сколько себя помню.       Выбравшись из салона, я повыше поднял воротник пальто, стремясь защититься от ледяного сентябрьского ветра, который особенно неприятно кусался по контрасту с завершившимся жарким летом. Традиционные бабушки у подъезда несли свою вахту, несмотря на погоду. Только выглядели чуть недовольнее обычного. Впрочем, завидев мою персону, старушки изрядно оживились и повытягивали шеи.       — Здравствуйте, — четко и с выражением выдал я, распахивая багажник и доставая оттуда огромный клетчатый баул.       — Здрасьте, — нестройным хором ответствовали бабушки, а потом одна из них, подслеповато щурясь, уточнила: — Андрюша, ты, что ли?       — Я, Валентина Петровна. Как поживаете?       — Потихоньку, Андрюша. Живы, и слава богу…       Обижаться на «Андрюшу», разумеется, смысла не было. Из «Андрюши» я уже много лет как вымахал в Андрея Григорьевича — двухметрового и бородатого начальника аналитического отдела, отца двух дочек и хозяина стаффордширского терьера. Но здесь я родился, вырос, школу на соседней улице окончил. Конечно, старушки видывали меня и студентом, и гордым специалистом, не имеющим за душой ничего, кроме красного диплома, и даже молодым отцом, трепетно катящим коляску по тротуару. Но тот мой образ мальчика Андрюши застыл в памяти местных бабушек, как муха в янтаре. Впрочем, в обратную сторону это тоже работало, ведь, если задуматься, у подъезда когда-то сидели вовсе не старушки…       Валентина Петровна тем временем при поддержке своих товарок посетовала на очереди в поликлинике и цены на гречку, а затем резко потеряла ко мне интерес и переключила внимание на красивый и дорогой внедорожник. Мягко шурша колесами по асфальту, он миновал старушек и замер у соседнего подъезда.       — Светка прикатила, — зашептались бабушки, наблюдая, как из машины грациозно выходит молодая, симпатичная девушка. — Опять с новым хахалем…       Мысленно отметив небывалую карикатурность сложившейся ситуации, я усмехнулся и двинулся к своему подъезду, по пути нащупывая в кармане пальто ключи.       Всего лишь несколько лет минуло с тех пор, как этот самый подъезд обзавелся железной дверью с домофоном, и это явно пошло ему на пользу: надписей на стенах поубавилось, да и запах стал куда терпимее. А вот свет по традиции не горел ввиду отсутствия лампочки. Впрочем, естественного освещения хватало, чтобы вполне безопасно подниматься по лестнице.       Я бодро дошагал до пятого этажа, насвистывая веселый мотивчик, и уже на лестничной клетке чуть не получил в лоб стальной дверью соседской квартиры. Досвистелся.       — Человек по курсу! — гаркнул я, отскакивая в сторону. — Не зашибите!       — Какой еще человек? — послышалось знакомое ворчание. — Сроду здесь человеков не водилось, нелюди одни…       — Здарова, дядь Вась, — я боком протиснулся мимо распахнутой двери и заглянул за нее.       Василий Степанович был моим неизменным соседом, этакой жизненной константой, как число «Пи». Даже не скажу, кто первым поселился в этом доме: моя семья или он. До самой пенсии дядя Вася работал слесарем на местном заводе, а по выходным разумно выпивал и поигрывал в карты с другими мужиками, зачастую отвоевывая одну из лавочек у старушек.       Был он, в общем-то, мужиком не вредным, исправно выручал соседей пассатижами или стремянкой, а для души занимался таксидермией. Не в квартире, разумеется. Вроде, была у него какая-то дачка за городом. Не знаю, охотился ли он сам или покупал зверье, но каждый пустой пятачок в его квартирке был заставлен чучелом какой-нибудь несчастной животины. Я часто вызывался сбегать к Василию Степановичу, если его почту по ошибке нам в ящик пихали или еще по какой причине, чтобы поглазеть на зайцев, белок и ежей. У него был даже волк. И еще полярная сова — белая, как снег, с янтарно-желтыми глазами. А однажды мы с Серегой с третьего этажа беззастенчиво увели у дяди Васи целую банку этих самых стеклянных глаз и играли потом в шарики. Правда, проявив должную осмотрительность, делали это исключительно в соседнем дворе.       — А, это ты, Андрюха, — тем временем приободрился Василий Степанович. — Какими судьбами?       — Да вот, — я потряс в воздухе своим клетчатым баулом. — Продали квартиру. За вещами заехал.       — Продали, значит, — снова скуксился сосед. — Нормальным хоть людям-то продали?       — Женщине. Хорошая, вроде. Говорит, всю жизнь педиатром проработала, а сейчас на пенсии. Ты б присмотрелся, дядь Вась.       — А-а-а… — сосед махнул рукой, мол, оставь ты эти шутки, Андрюха. Всю жизнь я бобылем прожил, бобылем и помру.       Оно и верно: какая женщина стерпит у себя в жилище такой зверинец…       — Зайдешь, дядь Вась? — для порядка спросил я, позвякивая ключами.       — Да нет, — снова отмахнулся он. — Пойду я в ЖЭК. Давеча счетчик проверяли, бумажку вот отнести надо.       — Так сейчас все в электронном виде отправляют, и ходить никуда не надо. Давай свою бумажку, помогу, — я с готовностью вытащил из внутреннего кармана пальто свой смартфон.       — Тьфу на тебя, — беззлобно вздохнул Василий Степанович. — Вам, молодым, лишь бы сидеть в своих гаджетах да носу никуда не казать. Жрачку по интернету заказываете, шмотки там же покупаете. Кости друг другу в этих своих сетях моете.       — Так экономия времени же, — пожал плечами я, смутно чувствуя за собой долг оправдаться за всех «молодых».       — И куда вам столько времени? — сосед иронично изогнул мохнатую бровь и тут же сам себе ответил: — Чтоб еще больше сидеть в интернетах! — и, не став дожидаться от меня новых оправданий, зашаркал вниз по лестнице, махнув на прощание рукой.       Тихо хмыкнув в бороду, я открыл, наконец, свою квартиру и шагнул внутрь, увлекая баул в тесное пространство прихожей. Воздух был спертый. Сколько я сюда не заглядывал? Уж пару месяцев точно. А сегодня вот в последний раз заглянул… М-да.       Крякнув, я кое-как нагнулся к старой обувнице и, хорошенько пошарив по ее полкам, извлек на свет свои тапочки с протертыми пятками и лоснящимися от старости боками. А затем прошелся по квартире, распахивая окна.       Вскоре на плите, выполняя функцию чайника, уже стояла эмалированная кастрюлька. Холодный осенний воздух колыхал синеватое пламя конфорки, а я по очереди распахивал кухонные шкафчики, обозревая их утробы на предмет полезных вещей.       Вот что из этого забирать с собой? Разномастные тарелки, которые много лет копились, бились, получались в наследство, снова бились, дарились родственниками, бились и, наконец, докупались в ИКЕЕ? Да моя дражайшая супруга, у коей на кухне чистота, как в операционной, и даже зубочистки подобраны в соответствии со строгой цветовой гаммой, немедля отправит этот разношерстный отряд семейства фарфоровых в дачный сарай пылиться и погибать в забвении. То же можно сказать и о разных открывалках, овощечистках, разделочных досках и армии вилок, среди которых завалялась одна самодельная из нержавейки, порожденная на этот свет золотыми руками моего деда.       На последней мысли я задержался чуть дольше, а затем выдвинул ящик со столовыми приборами и принялся выискивать упомянутую вилку. Конечно, пользоваться ей в собственном доме мне не придется, не считая поедания филе сельди прямо из банки под покровом ночи, пока спит жена. Но ведь память какая!       Вслед за вилкой из посудного шкафа был извлечен бокал с фотографией знаменитого биатлониста. Бокал был куплен мной в студенческие годы на стадионе «Олимпийский». Безбожно дорого куплен ввиду своей сувенирности, и уже за одно только это достойный не быть забытым на полке.       Еще немного пошарив по кухне, я погасил пламя под закипевшей кастрюлей и заварил в бокале с биатлонистом кофеек, предусмотрительно прихваченный из дома. Вот так вот, с бодрящим напитком наперевес, я отправился более вдумчиво обозревать свои владения.       Справедливости ради стоит отметить, что они, владения, были весьма скромными, хотя когда-то мы жили тут с мамой, папой, бабушкой и то двумя хомяками, то одной кошкой попеременно. «Ребенок должен о ком-то заботиться, чтобы развивать ответственность» — говорил папа и тащил с блошиного рынка хомяка. «Одному грызуну будет одиноко, сдохнет со скуки» — сомневалась мама и тащила с блошиного рынка второго. «Я сам буду его кормить и убирать туалет, честно-честно!» — рыдал я, прижимая к груди очередного облезлого и тощего котенка, подобранного на улице.       Хомяки копошились в клетке, котенок рос и проявлял к ним все больше сугубо пищевого интереса. И в один далеко не прекрасный день происходило слияние трех пушистых организмов с переходом качества и сохранением массы… А потом цикл повторялся.       Усмехаясь собственным воспоминаниям, я обозревал свою квартиру, и воспоминания снова захлестывали с головой. Прям не расширенная малосемейка, а место силы, не иначе. Исток — для меня, русло — для моих родителей, устье — для бабушки… Наши жизни наслаивались на здешние стены, как и обои. Вон там, в отсыревшем верхнем углу большой комнаты можно рассмотреть и желтые в цветочек, и голубые с ромбами, и (модные в нулевых) полосатые.       Если бы меня просили описать мою квартиру одним словом, я бы сказал: «Франкенштейн». Что-то новое уживалось здесь со старым, а старое — с практически древним. И в моих глазах все это было естественно и гармонично.       Мы наживали все это, приращивали. Облагораживали свою обитель, как могли, когда были средства. Но до полного ремонта дело так ни разу и не дошло, так что в прихожей лежал супер-прочный ламинат, а в ванной желтела старая кафельная плитка; жилые комнаты могли похвастать пластиковыми окнами, а в кухне оставалась деревянная, крашенная-перекрашенная рама; новомодный журнальный столик сверкал хромом подле бабушкиного серванта… И вот странность: столик не жаль было оставить новой хозяйке. А бабушкин сервант — да.       Он слегка косил на один бок, был покрыт порыжевшим и кое-где облупившимся лаком и заклеен по бокам вкладышами из жвачки. В нижнем его отделении за непрозрачными дверцами бабушка прятала конфеты, а я как-то раз прятался от двоюродного брата, а потому конфеты были найдены и немедленно съедены…       Отставив опустевший бокал, я присел на корточки перед сервантом и не без труда распахнул рассохшиеся, провисшие дверцы. Полки за ними оказались забиты книгами, и я тут же плюхнулся на пятую точку и принялся радостно изучать найденное имущество. Надо же, я и позабыл, что сюда их складывал…       Чего здесь только не было: поэзия и проза, классика мировой литературы, отечественная и зарубежная фантастика, мои университетские учебники, полный сборник графических романов Алана Мура, томик Лукьяненко с автографом, буквально вырванным мной на какой-то книжной ярмарке…       Самой приятной находкой стала огромная детская книга. В ней была тысяча страниц, не меньше. Обложка отвалилась еще до меня, и отец сам соорудил переплет из проволоки и куска дерматина. В книге были сказки и стишки. И пропагандистская проза во славу Ильича, которую, впрочем, я читал с не меньшим интересом, чем буржуйских братьев Гримм.       Книга эта совершенно невообразимо пахла детством, и я уже добрую минуту утыкался в нее носом, когда зазвонил мобильник. Трепетно прижав к груди огромный том, я вернулся в кухню и принял вызов от жены.       — Как проходят сборы? — бодро поинтересовалась она.       — Медленно, — признался я, откладывая книгу на обеденный стол к дедушкиной вилке. — Кажется, я привезу чуть больше вещей, чем рассчитывал.       — Ты не увлекайся только, — тут же насторожилась жена. — Складывать их особо некуда, сам знаешь…       Я знал, конечно. Знал, что в гостиной у нас одна модерновая ваза на два квадратных метра полки. И пустая, не считая модульной картины, стенка за диваном. И книг мы не разводили, окромя детских с картинками, предпочитая электронный вариант. Минимализм, как говорила супруга. От него, мол, сплошная польза: воздуха и света больше, а поверхностей для сбора пыли меньше. И ведь не поспоришь с ней, она у меня мудрая и чистоплотная.       — … и плазму не вздумай забирать, мы же договаривались, — продолжала тем временем жена.       — Да причем тут плазма? Я про книги свои. И альбомы еще с фотографиями. Их же обязательно забрать надо, а то выкинут, да и дело с концом.       — Альбомы ладно. А книги-то зачем? Сейчас все в электронном формате читать можно.       Ну, вот. Я же говорил.       — Они мне дороги как память, — вздохнул я, включая плиту, чтобы снова нагреть кипятка. — И не переживай, я потом свезу их на дачу.       — Это уже какой-то вещизм, — обреченно вздохнула супруга. — Ты как Плюшкин.       — Сперва ты за эту же самую черту называла меня романтичным, потом — сентиментальным. А теперь вещизм, значит?       — Ты хоть поел?       — Не успел. Сейчас закажу что-нибудь.       Мы поболтали еще немного, и на прощание я пообещал вернуться домой к ужину. А после продолжил сборы. Не заезжал-то я на квартиру месяца два, а вот в шкафах, тумбах и сервантах не рылся целую вечность.       На самом деле съехали мы отсюда четыре года назад. Так вышло, что после рождения первой дочери карьера моя бодро пошла в гору, и появились средства на улучшение жилищных условий. Мы с женой немедленно этим обстоятельством воспользовались: район получше, квартира куда просторнее, парк, современный детский сад и прочие блага цивилизации. А старое жилье осталось пустовать. Не было у меня тогда ни времени, ни желания возиться с продажей или сдачей. Так что я исправно платил коммуналку и заезжал иногда проверить. А теперь вот руки дошли.       Размышляя о превратностях судьбы, я продолжал разгребать нажитое имущество. Что-то отправлялось в прихваченные с собой мусорные мешки, а что-то складывалось мной на кухонный стол. Количество вещей на нем стремительно росло, образуя внушительную гору хлама. Или драгоценных сокровищ, имевших ценность только для меня одного.       Вскоре с большой комнатой было покончено, и я переместился было в маленькую, но весь мой налаженный ритм сборов был прерван звонком в дверь. Я с некоторым сожалением отложил в сторону очередную стопку книг и пошел открывать.       За дверью обнаружился юноша бледный с взором горящим, в форменной ярко-красной одежде и с божественно благоухающей коробкой пиццы в руках.       — Добрый день, — вежливо поздоровался я.       — Здрасьте, ваша пицца, — выдохнул юноша, и сразу стало ясно, что взор его горит от пешей прогулки до пятого этажа. Эх, а выглядит раза в полтора моложе меня. Впрочем, сквозь вкусный аромат горячей еды едва уловимо пробивался запах табачного дыма.       — Оплата по карте, будьте добры, — я полез в карман висящего тут же, в прихожей, пальто за кошельком.       Коробка с пиццей перекочевала на обувницу, а мы стали покорно ждать, пока электронный терминал изволит списать деньги с моей карточки.       — Сеть плохая, — посетовал юноша, вытягивая руку с прибором к потолку. — Никак сигнал не поймается…       — Может, пройдете к окну? — предложил я. — Разуваться не нужно.       И мы двинулись в кухню, попутно перешагивая баулы и пакеты с мусором. Курьер, не переставая с надеждой пялиться в свой терминал, пробрался поближе к окну. Отвлекся лишь на секунду, чтобы бросить недоуменный взгляд на картинку, которая с незапамятных времен торчала между двумя деревянными рамами.       Это была вырезка из обложки журнала «Вокруг света» аж за 1987 год. На ней белозубо улыбалась смуглая девушка в каких-то национальных индейских одеяниях. Картинка чем-то приглянулась моей бабушке, и та вырезала ее, приклеила на фанерку и сунула в недра окна. Я настолько привык к девушке-индейке, что давно перестал замечать, даже как будто научился смотреть сквозь нее во двор дома.       — Готово, — объявил курьер, когда терминал, наконец, деловито пикнул и с шуршанием выдавил из себя чек. — Ой, а это у вас что, Алан Мур?!       Я проследил восторженно-жадный взгляд юноши и кивнул:       — Он самый. Полное собрание.       Парень издал нечто среднее между вздохом и всхлипом и робко протянул тощую ручонку к стопке графических романов.       — Можно?       — Можно, — снова кивнул я.       — С ума сойти, — забормотал он, бережно снимая со стопки верхнюю книгу. — Еще до переиздания… А этот с дополнительными материалами… А вот эту версию сейчас уже вообще не купишь…       — Тоже коллекционируете? — поинтересовался я.       — Да нет, что вы. Из них самая дешевая тысячи на две потянет, а у меня стипендия чистые слезы. Да вот, подработка еще. Так, хожу иногда в одно анти-кафе, там «Хранители» лежат. Листаю.       — Ну, забирайте тогда, — я покрутил головой, отыскивая чистые пакеты.       — В каком это смысле? — прозаикался юноша.       — В прямом. Отдам вам свою коллекцию.       — Да вы что, — замахал он руками. — Если вам не нужно, так продать же можно. Найдутся ценители…       — В том-то и дело, что мне нужно, — сказал как отрезал я. — Я ведь тоже когда-то из стипендии выкраивал, от лишней банки пива с друзьями отказывался, курить бросил. Полжизни собирал. Так что мне очень даже нужно, чтобы об этих книгах заботились. И читали их. Вы же будете?       — Да я… я… — продолжал задыхаться от восторга курьер.       — Вот и забирайте. Жена моя еще спасибо бы сказала, что я всю эту стопку в квартиру не притащу. Сейчас мы их в пакет погрузим…       Пока я, шурша полиэтиленом, собирал увесистые тома, курьер не уставал рассыпаться в благодарностях и обещать мне персональные скидки на пиццу по его личному промо-коду. Я же взвесил в руках получившийся груз, окинул его тощее телосложение скептическим взглядом и вызвался проводить парня до машины.       Поднимаясь обратно на пятый этаж, я все думал, что так оно лучше — мои книги принесут еще кому-то радость вместо того, чтобы доживать свой век в дачном подвале. И жена больше не заикнется про вещизм. Наверное. А еще думал о том, как жаль, что у нас не в ходу гаражные распродажи. Ну, те, которые показывают частенько в американских фильмах и мультиках.       Из соседней квартиры на лестничную клетку долетали звуки работающего телевизора. Значит, Василий Степанович уже прогулялся в ЖЭК и благополучно вернулся обратно. Я подумал было позвонить и пригласить его на кофе с пиццей, но не стал — стрелка моих наручных часов давно упала за полдень, сборы затягивались.       Вернувшись к себе, я немедля занялся остывающей пиццей, осознав, наконец, насколько успел оголодать с момента завтрака. Оказывается, беспрестанное снование туда-сюда по квартире сжигает тонну энергии. Мне бы недельку так посновать, я бы, глядишь, скинул пару лишних килограммов, а то трудовой мозоль от офисной работы уже совершенно беззастенчиво оттопыривает свитер…       Пицца оказалась достойная. Я планомерно жевал кусочек за кусочком и вновь обходил свои владения, мысленно составляя план дальнейших сборов. Все вещи с кухонного стола еще предстояло сложить в баулы, спустить вниз и погрузить в багажник. А вещей было немало. Я то и дело выцеплял из общей кучи очередной экземпляр и рисковал сорваться в воспоминания, теряя связь с реальностью.       Вот, например, потрепанный ежедневник лохматого 2000 года. Его притащила моя мама с кабельного завода, на котором она тогда работала бухгалтером. Такие ежедневники делали для клиентов в качестве презента на новый год, а излишки раздавали сотрудникам. Я до сих пор помню, какую радость мне доставило сие приобретение: твердая обложка, обтянутая темно-синим кожзамом, шелковая лента закладки, белоснежные листы из плотной бумаги и карта мира на форзаце. Я очень долго вообще не решался чиркнуть туда хоть что-то. Не портить же, ей-богу, такую замечательную вещь закорючками о моих тогдашних подростковых делах. А потом я стал записывать туда стихи, самые любимые, а иногда даже собственные. А еще тексты песен. По этому ежедневнику можно было проследить, как менялся мой почерк и поэтический вкус.       Или вот жестяная банка из-под заварки, которая до сих пор служила вместилищем для пары сотен самых разных монет. Их реальная стоимость, я уверен, давно и значительно превысила номинальную, но для меня важно другое: их мой папа собирал. Какие-то находил (серебряный червонец с профилем Николая II); какие-то получал в качестве сувениров (медные евроценты, японские йены с дырочками, египетские — мои самые любимые — с маленькими фараонами); какие-то сохранял на память (тяжелые олимпийские рубли из 80-х и забавные ГДР-овские марки из алюминия).       Настольные игры: набор шахмат ручной работы, подаренный маме каким-то знакомым за какую-то помощь; нарды из слоновой кости; шашки, побывавшие не в одном походе с дедом, которого я не застал…       Я бы уже зашел на очередной виток воспоминаний, но за окном ливанул дождь. Вдруг и сильно. Двор за стеклом растворился в потоках воды, а индейская девушка наоборот проступила четче и снова улыбалась мне крупными, белыми зубами. Я смотрел на нее какое-то время, потом отвлекся, чтобы включить свет: из-за дождя как-то резко стемнело.       Оставшиеся сборы заняли у меня еще полтора часа. Я взял себя в руки и больше не поддавался ностальгии, только один раз залип в ванной комнате на кафельную плитку. Она отваливалась от стены из раза в раз, будто место это было проклято, а папа лепил ее обратно. Но плитка продолжала упорствовать, и в конце концов мы завели традицию писать на обратной ее стороне дату очередного падения. Теперь она висела на месте вот уже четыре года, с тех самых пор, как мы съехали. Складывалось впечатление, что упрямый кусок кафеля потерял в нашем лице непримиримых врагов и уже не видел смысла отваливаться. Или просто плиточный клей со временем стали делать лучше…       Как бы то ни было, вскоре я снова стоял в кухне и пересчитывал получившиеся баулы, прикидывая, сколько ходок придется сделать до машины. Еще ведь и мусор предстояло вынести. Дождь поутих, стучал теперь в стекло редко и лениво, а индейская девушка стала еще заметнее на фоне дворовых сумерек.       Я поколебался полминуты, а затем полез открывать форточку. Мне вдруг стало казаться, что на обратной стороне фанерки бабушка делала какую-то надпись. Вдруг она еще не окончательно выцвела? В любом случае новой владелице квартиры может и не понравиться такое украшение, так уж лучше я сам его достану.       Пришлось немного попотеть. Например, отодвинуть кое-как от окна обеденный стол, который я к счастью уже успел освободить от вещей. Потом еще пришлось долго тянуться к заветной цели, ибо расстояние между рамами никак не было рассчитано на толщину моего предплечья. Испытывая гордость пополам с досадой, я отыскал в одном из ящиков щипцы для мяса и достал, наконец, заветную фанерку. Бережно уложил плашмя на столешницу.       Картинка неплохо сохранилась, выцвела только почти до черно-белого, а пестроту наряда девушки, видать, дорисовывала все это время моя память. Я аккуратно перевернул фанерку и действительно увидел с обратной ее стороны надпись, сделанную толстым грифельным карандашом.       Ничего особенного, какой-то рецепт. Скорее всего, тесто, судя по «2 ст. муки» и «1 ч.л. гашеной соды», но что бы я понимал в кулинарии… Однако, память-то не подвела — есть надпись!       Усмехнувшись своему же ребячеству, я отложил картинку в сторону и тут только заметил, что из межоконного пространства я извлек не только ее. Прямо передо мной на столе лежал конверт.       Я взял его в руки. Конверт был довольно тяжелым, из плотной желтоватой бумаги. Из-под пальцев моих что-то посыпалось, дробно стуча по клеенчатой скатерти. Взяв пару крошек и покатав их между подушечками, я определил непонятное вещество как красного цвета воск, крошащийся от старости.       Удивленно хмыкнув, я перевернул находку и обнаружил с обратной стороны восковую гербовую печать, наполовину осыпавшуюся. На сохранившейся ее части довольно отчетливо проступали изображения льва и змеи.       Я хмыкнул еще громче и снова перевернул конверт. Ни марок, ни других опознавательных знаков на нем не было, только от руки написанный изумрудно-зелеными чернилами адрес:       Mr. A.Simonoff       The kitchen       Apartment 90       36 Lenin Street       City ​​N       Russia(1)       Так-так-так. Цитируя классика, все чудесатее и чудесатее. Но меня терзают смутные сомнения, что тут неуместно цитировать Кэрролла. Кажется, речь идет совсем о другом авторе…       Гонимый любопытством, я вскрыл конверт и извлек оттуда лист бумаги. Или правильнее будет сказать пергамента? Он был такой же желтоватый и плотный, исписанный тем же почерком:       HOGWARTS SCHOOL of WITCHCRAFT and WIZARDRY       Headmaster: ALBUS DUMBLEDORE (Order of Merlin, First Class, Grand Sorc., Chf. Warlock, Supreme Mugwump, International Confed. of Wizards)       Dear Mr. Simonoff,       We are pleased to inform you that you have been accepted at Hogwarts School of Witchcraft and Wizardry. Please find enclosed a list of all necessary books and equipment. Term begins on September 1. We await your owl by no later than July 31.       Yours sincerely,       Minerva McGonagall,       Deputy Headmistress(2)       Безусловно, моих знаний языка хватило, чтобы понять написанное. К тому же я несомненно видел перевод этого текста раньше, как и многие дети моего поколения, и многие поколения детей после меня.       Написанное-то я понял, а вот как реагировать — нет. Конечно, это розыгрыш. Вот только какой-то запоздавший. В мои одиннадцать лет это письмо привело бы меня в неописуемый восторг. Хотя…       Схватив телефон, я полез в интернет. Одиннадцать мне исполнилось в 1997 году. Тогда же вышла первая книга. Вот только в России она появилась лишь в 2000-м. В те времена вряд ли кто из моих друзей мог провернуть такую шутку. Сейчас, несомненно, есть интернет-магазины со всякими приколами. Они приторговывают и письмами из Хогвартса, и волшебными палочками, и световыми мечами, и еще бог знает чем. Но в начале нулевых подобного еще и в проекте не существовало.       Значит, письмо подкинули позже. Вот только какой в том был смысл? Я стал старше и в его подлинность не поверил бы ни на секунду. Не поверил бы даже больше, чем не верю сейчас, ибо в молодые годы, каюсь, был склонен к максимализму и нигилизму.       Задумчиво почесав затылок, я еще раз изучил письмо и конверт. Уделил повышенное внимание адресу: кухня квартиры 90. Кстати или наоборот некстати мне вспомнилось, что свой одиннадцатый день рождения я действительно праздновал на этой самой кухне. В гостях тогда было немало родственников, соседей и друзей, застолье для которых организовали в большой комнате. А детей разместили в пищеблоке. Тут же я потом и спал на диване-уголке, поскольку кое-кто из родственников остался на ночь.       Еще мне вспомнилось чучело дяди Васи. Та самая полярная сова, которая, как я теперь понял, изрядно выбивалась из общего ряда обитателей средней полосы…       — Бред, — хмыкнул я, складывая письмо и засовывая обратно в конверт. Сохраню его, пожалуй. Скоро старшая дочь дорастет до Гарри Поттера, и тогда я ее впечатлю. В любом случае, кто-то постарался, чтобы меня разыграть, а я привык уважать чужой труд.       Еще через час баулы были погружены в машину, мусор — вынесен, все краны в квартире — перекрыты. Усталый, но довольный я уселся в салон и блаженно потянулся в водительском кресле. Да, в ближайшие дни мне предстоит еще разобрать все эти вещи, но сегодня я просто вернусь к жене на рафинированную кухню, обниму своих дочек и съем вкусный ужин.       В кармане пальто немедля зазвонил телефон. Любимая супруга явно почувствовала, что я о ней вспоминаю.       — Да, — ответил я, заводя мотор и кидая последний взгляд на темные окна уже не своей квартиры.       — Как дела?       — Закончил. Машину грею. Сейчас гляну на пробки и в путь.       — Ясно. Много получилось?       — Нормально. Часть на лоджию, а часть я даже из машины вынимать не буду, свезу потом на дачу.       — Устал? — сочувственно поинтересовалась жена.       — Устал, — подтвердил я. — Но доволен.       — Давай, приезжай. После ужина разомну тебе спину.       — Тогда заскочу в «Крендель». Привезу тебе пирожных.       Супруга для порядка поломалась, заставив меня вообразить, каких габаритов бы она была, если бы потребляла все предложенные ей сладости. Я для порядка горячо заверил ее, что габариты меня совсем не волнуют, и, если она располнеет, мне хоть не так стыдно будет за свой трудовой мозоль. В итоге мы сошлись на самой маленькой коробочке самых легких пирожных, и я вырулил с родного двора, плавно встраиваясь в вечерний автомобильный поток.       Дождь снова усилился, заставляя дворники на лобовом сходить с ума. Я пощелкал кнопками на панели, вылавливая какую-нибудь ненавязчивую радиоволну без болтовни и рекламы, но с приятной музыкой. Нашел и принялся даже подпевать, нещадно фальшивя. Настроение было спокойное и умиротворенное с капелькой светлой грусти. А потом на очередном светофоре мне попался на глаза работник коммунальных служб в ярко-оранжевом жилете. Он прятался от дождя на автобусной остановке вместе с парочкой других прохожих и сжимал в руках метлу.       Ничего необычного, конечно. В нашем жилом квартале ходят точно такие же дворники в точно таких же жилетках. Вот только метлы у них пластиковые самых разных расцветок. А у этого трудяги в руках кривоватый деревянный черенок со связкой жестких прутьев на конце.       В памяти снова всплыло злосчастное письмо из Хогвартса.       Надо же, я еще помню эту массовую истерию по книжкам о Гарри Поттере. Или истерия — это слишком громко сказано? В любом случае эти книги ждали, читали, обсуждали, попутно обогащая издателей и офтальмологов.       И я попал под эту волну. Меня гнали спать, а я — под одеяло с фонариком и очередным томом. Главное было одеяло как следует подоткнуть, чтоб свет не пробивался наружу. А когда вышла пятая часть, я вообще очень удачно простудился и читал почти без перерыва. Даже ночью, когда просыпался от мокрого кашля и крался в кухню, чтобы сделать себе чай с медом и, пока пью, проглотить очередную порцию приключений мальчика-волшебника.       А вот мечтал ли я когда-нибудь попасть в знаменитый Хогвартс? Сейчас уже сложно сказать. Хотя владеть магией — это очень заманчиво. Взмахнул палочкой, и все твои вещи влезли в небольшой рюкзак. Взмахнул еще раз, и вкусный кофе в кружке снова стал горячим. Посуда помылась сама собой, собачья шерсть исчезла с обивки дивана, а детские каракули — со стены. Цветы жене можно наколдовать вместо того, чтоб тратить деньги. А мусор левитировать в бак прямо с балкона, а то и вовсе трансфигурировать во что-то полезное!       М-да, мелко я плаваю. Гарри Поттер мир спасал, а я все о бытовухе. Хотя рутина — она и в волшебном мире рутина. И знаменитый очкарик, победив злого Волан-де-Морта, точно так же, как и я, женился, завел детей и ходил на работу. Конечно, книжку про это не написали. Кому это вообще интересно?       Да и про спасение мира, честно сказать, только читать хорошо. Побегай-ка несколько месяцев по лесам и горам, пока тебя разыскивает все Министерство магии и Пожиратели смерти в придачу! Нет уж. Это, пожалуй, не мое. И мама, и бабушка всегда вкусно готовили, так что организм мой на подножном корме быстро бы поник до состояния побитой собаки. Да и супруга моя меня регулярно радует своей стряпней. Не готов я от такого отказываться.       А ведь, поступи я реально в Хогвартс, мне бы пришлось жить в Англии большую часть года. Я бы почти не видел родных, не завел бы здесь друзей, жену бы не встретил. И не было бы у меня сейчас двух замечательных дочек. И даже, вполне вероятно, собаки.       Я бы не был с пацанами в тот день, когда мы подрались двор на двор за право строить шалаш за гаражами и с почетом это право завоевали.       Я бы не спас очередного бездомного котенка.       Я бы не слушал бабушкиных рассказов про деда-летчика и его экстренную посадку в пустыне.       Я бы не бегал после лекций в кинотеатр, где по студенческому можно было купить билет в полцены.       Я бы не любил тех книг, что люблю сейчас.       Я бы купил кольцо любимой девушке, да девушка была бы не та.       Я бы не упал позорно в обморок на партнерских родах и не прижимал бы к груди потом, нюхнув нашатыря, маленький пищащий кулек…       Сзади громко и настойчиво просигналили. Я вздрогнул и поспешно тронулся на горевший (судя по всему уже давно) зеленый свет. До дома оставалась пара светофоров.       — Ну, привет, — супруга чмокнула меня в прохладную от погоды щеку и приняла коробку пирожных. — Мой руки, ужин на столе.       — А девчонки?       — В гостях у соседки. К ним там заехал на огонек брат мужа сестры, а он, представляешь, работает самым настоящим фокусником…       И я мыл руки, переодевался в домашнее и с удовольствием слушал жену. И сам, конечно, рассказывал, что бабушки у подъезда все еще сидят, и что дядя Вася еще ого-го.       — Так что ты в итоге решил? — спросила уже за чаем жена, имея в виду, конечно же, вещи.       — Решил, что в топку это все, — ответил я, имея в виду школу чародейства и волшебства Хогвартс.