Немного красного на белом

      Ханахаки.       Это слово на вкус, как сладковатый лавандовый лимонад, что распадается на языке крохотными пузырьками. Как нежный лепесток первого весеннего цветка, что упорно тянется к солнцу, хотя ему еще слишком рано. Это слово похоже на саму любовь, или, скорее, влюбленность: оно такое всеобъемлющее, но пока тихое, совсем робкое. Это слово на вкус, как кровь и как боль. Как стоящая у порога смерть.       Но это всего лишь слово, но...       В начале было слово.       Гермиона знала, что бесконечно обманывать смерть у нее не выйдет.       Первые симптомы появились около трех месяцев назад. Она взяла в руки свежий номер “Ежедневного Пророка” и увидела на первой странице его.       Малфой сдержанно улыбался, глядя прямо ей в глаза. Если бы не Астория, стоящая рядом и демонстрирующая всем присутствующим на каком-то благотворительном вечере кольцо на безымянном пальце, Гермиона подумала бы, что это обычная фотокарточка, сделанная на маггловскую камеру, настолько неподвижным казался ей Драко. Но это была колдография, а крупный заголовок над ней гласил, что самый завидный холостяк магической Британии, наконец, обручился. Огромный бриллиант на изящной руке Гринграсс поблескивал во вспышках камер.       Тем вечером Гермиона впервые почувствовала то странное першение в горле, а к ночи у нее начался кашель. Бодроперцовая настойка почему-то не помогла, и Грейнджер решила, что это реакция организма на переутомление.       Она даже не стала брать больничный на работе, — конечно, глупая простуда не могла помешать ее планам по защите малочисленных групп волшебных существ. Гермиона рассчитывала в ближайший год вынести на рассмотрение дело о смягчении условий работы для домашних эльфов. Она так долго трудилась над своей главной идеей, что и представить не могла, что все это так быстро оборвется. Как и ее жизнь.       Но тогда еще не было ни лепестков, ни ран по всему телу. Она еще могла спать по ночам, могла дышать полной грудью. Гермиона слишком поздно отправилась к врачу, но даже если бы сделала это сразу же, это ничего не изменило бы.       Сейчас она стояла у окна в своей палате в Мунго, разглядывая собственное отражение в зеркале. От прежней, жизнерадостной и лучащейся энергией девушки практически ничего не осталось.       Волосы стали тусклыми, кожа ужасно бледной, словно нарочно, чтобы подчеркнуть красные полоски, сочащиеся кровью. Под глазами лежали темные круги, а уголки губ теперь почти всегда были опущены. Всё это было очень больно, так что, как бы Гермиона ни пыталась не пасть духом, на ее лице все равно отпечаталась тень тоски и ежедневных страданий.       Но, глядя на себя в зеркало, Грейнджер не смотрела на волосы, глаза или губы. Она не сводила взгляда от маленькой ранки над бровью, которая пока еще не кровоточила. Это было первое проявление болезни на лице. Совсем скоро там появятся первые лепестки, шипы вопьются в череп, а затем поразят и ее мозг.       Розы. Белые розы, совсем мелкие, но с очень острыми колючками. Поначалу Гермиона думала, что они ярко-алые, но потом выяснила, что это оттого, что они всегда были окрашены ее собственной кровью. На самом деле белые. Практически цвета волос Драко Малфоя.       Драко…       Грейнджер всегда знала, что ее влюбленность в него не принесет ей ничего хорошего. Она, казалось бы, надежно спрятала это чувство в глубине своего сердца, научилась жить с ним и вопреки ему.       Но оно все-таки проросло и дало свои плоды. Ее безответная любовь начала медленно, но верно убивать ее, стоило ей узнать, что теперь Драко потерян для нее навсегда. Словно когда-то не был.       Ханахаки. Нежность и жестокость. Какое удивительное сочетание.       — Гермиона! — дверь в палату распахнулась неожиданно.       Ее друзья никогда не приносили ей цветов — это было бы слишком, — поэтому всячески старались радовать фруктами, сладостями, шоколадными лягушками. Гермиона с благодарностью принимала дары, зная, что, скорее всего, избавится от них тем же вечером вместе с очередной порцией кровавого месива из лепестков и ошметков собственных легких.       И сейчас Джинни держала в руках пару гигантских порций мороженого от Флориана Фортескью. Гермиона уже давно забыла, какое оно на вкус.       Девушка приветливо улыбалась, протягивая Грейнджер ее рожок, и делала вид, что не замечает невесомой магической завесы между ними, которая была создана колдомедиками во избежание заражения посетителей.       — Ты сегодня выглядишь гораздо лучше! — Джинни говорила это с огромным энтузиазмом, как и всегда, словно и правда верила в свои слова, но всячески избегала смотреть на то место на лбу Гермионы, где начинала очерчиваться новая рана.       — Спасибо, миссис Поттер, — как можно беспечнее отозвалась Гермиона. Она предпочитала поддерживать иллюзию друзей, что с ней все будет в порядке. Что ж, по крайней мере, Гермиона успела побывать на свадьбе Гарри и Джинни. Эта мысль дарила ей утешение.       — Что-нибудь новенькое читала? Гарри зайдет чуть позже, он принесет книги, которые ты просила.       — Опять задерживается на работе? — уточнила Гермиона, зная, что ответ будет положительным. Она слегка коснулась языком прохладного сливочного крема с легким оттенком лимона во вкусе. В груди что-то болезненно сжалось. До следующего приступа осталось совсем немного.       — Да, ты ведь знаешь, в аврорате все кувырком, он пытается наладить…       — Это Малфой. Драко Малфой.       Джинни замерла с открытым ртом.       Гермиона никому и никогда этого не говорила. Друзья давно перестали пытаться спрашивать — решили, что это кто-то из их погибших на войне друзей. Они не знали, что ханахаки так не работает. Она умирает от неразделенной, невзаимной, несчастной любви, но никак не омраченного скорбью и потерей чувства.       Сейчас она выпалила это в надежде хоть немного унять боль. Словно его имя, произнесенное вслух, могло подарить облегчение.       Гермиона опустила взгляд на мороженое и обнаружила на воздушной шапочке взбитых сливок три алые точки. Рана над ее бровью открылась и начала кровоточить.       — Гермиона, это…       Джинни не сразу нашлась, что ответить. Гермиона же тем временем успела пожалеть.       Слишком не вовремя она решила исповедаться; уже слишком поздно, чтобы что-то предпринять, но недостаточно, чтобы ее друзья не воспряли от новой надежды.       — Поклянись, что не скажешь Гарри или Рону.       — Но мы можем…       — Джинни.       — Хорошо. Не скажу.       Гермиона очистила взмахом палочки свою голову и привычными движениями обработала рану, чувствуя кончиками пальцев, как сквозь порез пробиваются первые лепестки.       Они сидели какое-то время в тишине.       — Может, Амортенция…       — Ох, Мерлин, сделаю вид, что я этого не слышала, — закатила глаза Гермиона. — Почему сразу Империус не предложишь? Это не сработает. Сработает только взаимная искренняя любовь.       — Я знаю, просто…       — Я сказала это только потому, что знаю, что мне осталось совсем недолго…       Это было слишком жестоко по отношению к Джинни. Внутри Гермионы, в глубине ее грудной клетки, начали зарождаться первые после короткой передышки позывы к кашлю. Она чувствовала, как легкие сковывают колючие шипы, как семена бегут по венам, а побеги зарождаются в разных частях тела, чтобы потом превратиться в бутоны и прорезаться наружу маленькими кровавыми цветами. Она с ужасом и смирением ждала этого момента.       — Ты достигла… Последней стадии?       Принятие. Приняла ли Гермиона собственную смерть? Пожалуй, еще не до конца.       — Думаю, да. Надеюсь, у вас тоже получится.       — Очень сомневаюсь, — пробормотала Джинни себе под нос.       — Попроси Гарри прийти завтра, пожалуйста. Завтра суббота, а по утрам мне всегда намного легче. Я очень устала.       — Я понимаю.       Когда они распрощались, за окном уже начало темнеть.       Под кроватью у Грейнджер стоял волшебный самоочищающийся таз, который рекомендовали использовать врачи. Но ей казалось, что она пока еще достаточно сильна, чтобы не делать этого в собственной постели. Она может ходить, может держать свое тело под относительным контролем.       Поэтому Гермиона привычно отправилась в ванную комнату и уселась на прохладный кафель перед унитазом, ожидая, когда начнется приступ. Она уже давно перешла на двойную дозу зелий, сдерживающих проклятие, и в ее крови постепенно сформировалась резистентность. Если боль получалось хоть ненадолго ослабить, то рвущиеся наружу лепестки — нисколько.       Боль нарастала медленно. Сначала это были приглушенные, легкие спазмы, немного покалывало в боку. Те цветы, что уже проросли у нее на бедре и ногах, на пояснице и груди, раскрывались, словно следуя своим собственным биологическим часам, и раны начали кровоточить, пропитывая хлопковые бинты и легкую материю ее больничной пижамы.       Спустя четверть часа ощущения стали куда сильнее. Руки Гермионы дрожали, любое движение доставляло дискомфорт, переходящий в страдания. Она обхватила руками белоснежный ободок унитаза, и, склонившись над ним, извергла из глубин чрева первую долю крови, перемешанной с обрывками лепестков. Пытаясь отплевываться и сотрясаясь от новых позывов, Гермиона вспомнила о том, как это происходило впервые.       Она была в своей квартире на окраине магического Лондона совершенно одна. Как раз вернулась с ужина с друзьями и планировала принять душ и лечь спать, как вдруг почувствовала, что ее вот-вот стошнит.       Гермиона решила было, что съела что-то не то или перебрала с вином; она никак не могла понять, что это за странные частицы, застревающие в горле, пытаются вырваться наружу. Ощутив, что к губе что-то прилипло, она подцепила пальцем крохотный лепесток и долго рассматривала его под тусклым светом лампы, горящей в ванной комнате. И медленно осознавала, что подушечка ее пальца перепачкана вовсе не вином, а кровью, и что ее кровь медленно засыхает, сворачиваясь и меняя цвет из ярко-алого в темно-бордовый, и что в руках она держит частичку растения, какого-то цветка, очень похожего ароматом на розу, смешанную с солоновато-металлическим привкусом в ее рту.       После того случая приступов не было несколько дней, но к концу недели Грейнджер, наконец, добралась до колдомедика. Диагноз показался ей шуткой.       Кровь фонтаном хлынула изо рта, а слезы — из глаз. Гермиона задыхалась, но всячески пыталась расслабить горло, не сглатывать раньше времени — от этого она могла захлебнуться. Ее кровь, смешанная с розовыми лепестками, жутко контрастировала с белоснежным фаянсом туалета.       Еще три позыва, и Грейнджер окончательно откашляла все, что готово было покинуть ее легкие и желудок. Она привыкла к ранам, но тут открылась еще одна на плече — на свет сразу появился целый крупный бутон. Гермиона поспешно стащила с себя футболку, чтобы не задеть цветок, и роза раскрыла лепестки, обнажая белоснежную сердцевину.       Девушка быстро прибралась за собой с помощью волшебной палочки, умылась и наложила мазь на все порезы, до которых могла дотянуться. Кожу слегка жгло, но вполне терпимо. Если ей повезет, то удастся немного поспать. Если повезет чуть больше, она мирно умрет во сне, а не задохнется, давясь белыми розами.       Все голоса и звуки шагов за дверью давно стихли, потому что отбой в Мунго начинался уже в девять вечера. Поэтому Гермиона немного удивилась, когда в дверь постучали; врач должен был прийти, чтобы проверить ее состояние (читай: проверить, не умерла ли она ночью) только через несколько часов, перед пересменкой персонала.       Она была слишком ослаблена, чтобы попросить войти того, кто стоял за дверью, и, в целом, понимала, что это была обычная дань вежливости.       Поэтому, когда спустя мгновение дверь открылась и в палату вошел ее лечащий врач, она лишь коротко кивнула ему в качестве приветствия.       — Отличные новости, мисс Грейнджер! У нас есть возможность… Хм… Выиграть немного времени.       Насколько этот доктор был отличным специалистом в области редчайших магических заболеваний, настолько он не отличался особой тактичностью.       Гермиона хотела было что-то ему ответить, как вдруг замерла с открытым ртом.       Потому что следом за врачом в палату вошел Драко Малфой.