Часть 5
23 октября 2021 г., 18:17
393 К. С.
Лучшая из вёсен обернулась худшей, но поняли это не сразу. Весёлая уверенность в себе перешла в глухое раздражение и липкий ужас, ожидание союзников стало гневом в адрес дезертиров, великая цель затёрлась за всей пролитой кровью. Только что они дружно поносили олларское отребье и мечтали о новой, лучшей жизни, и вот всё это потонуло в болоте под похоронный комариный гул. А это было не жужжание, именно гул… жужжит один комарик, может — несколько, но рой кровожадных насекомых сродни шуму крови в ушах: такой же неотступный, попробуй выкини — только если умрёшь. Робер ещё помнил радостное предвкушение боя, возбуждение, охватывавшее его и братьев. Эр Гийом говорил так, что за ним нельзя было не пойти; вот бы он и возглавлял восстание! Увы, им пришлось идти за герцогом Окделлом. Робер не имел ничего против Эгмонта лично, но ему — и не только ему — казалось, что первый мятежник в успех не верит. Затаённая печаль в глазах Повелителя Скал не исчезала, даже когда он говорил о победе, и это бесило, потому что заставляло бояться, а бояться Робер не мог. Не любил, не хотел, не собирался. К счастью, ему и бок о бок с надорцами не шагать — меньше встреч, меньше дурных предчувствий. Братьям было как-то проще, особенно Сержу — малыш не то чтобы понимал, что происходит, но знал — что-то неизмеримо важное! В его глазах горел такой огонь, что за «юным Эпинэ» тянулись старые уставшие солдаты. Робер гордился им, но готовность Сержа не шла ни в какое сравнение с тем, как держался Мишель, как вёл конницу отец. Глядя на них, Робер чувствовал себя подкидышем, хотя это не мешало; завидовать он не привык, прыгать выше головы — тоже, так почему бы не порадоваться тому, что он часть такой семьи, часть чего-то большего?! Большее скрипнуло, пошатнулось и рухнуло. Они поняли это, когда увидели герцога Окделла в следующий раз.***
— Мы ещё можем биться! Это отец. Он верит в то, что говорит, как верят все они. Взгляд Мориса Эпинэ — прямой и жёсткий, он сдаваться не намерен. — Вы — можете, — коротко и устало согласился Эгмонт. Рассечённая губа, окровавленный мундир, хромота сильнее обычной. Он проиграл до того, как вступил в бой, это стало заметно лишь теперь. — Но биться не значит победить. Конница Эпинэ против королевских бойцов… — Не надо нас недооценивать, — сверкнул глазами Арсен. Он никогда не сдерживался, шла ли речь о родном отце, деде, генерале или самом короле. — Если проиграли ВЫ, не значит, что… — Арсен! — отец не глядел на старшего сына — он не сводил глаз с Эгмонта. — Какие условия? — вполголоса спросил он. — Меня должны казнить в столице, — медленно сказал герцог Окделл, неосознанным жестом разглаживая измятый лист бумаги. Письмо. Робер сощурился, силясь разглядеть печать. — Должны, но? — подсказал Мишель, не выдержав длинной паузы. Робер перевёл взгляд на брата: казалось, тот знает всё наперёд, хотя откуда? В ответ ему протянули письмо. Робер не утруждал себя чтением, кинув на быстрые летящие строчки один взгляд. Всё было ясно и так, тем более что каждый прочитавший начинал выражать своё мнение вслух… С ума сойти, им даже дали время, и за это время полагается быть благодарными! Войско, подошедшее из ниоткуда, взявшееся из тех мест, где и нога человека не ступала годами — беспощадное и быстро бьющее войско с сильными и верными солдатами, с кэналлийскими стрелками… и со своим предводителем, к которому не приставали пули только потому, что его окружал защитный ореол безумия. Смерть не настолько глупа, чтобы соваться к Рокэ Алве — что бы у них ни был за договор, он играл на руку королевскому маршалу. Пока не Первому, но очевидность висит в воздухе. А ведь они смеялись, пока шли стройным маршем, смеялись, пока ждали каданцев, смеялись, затаившись в ожидании союзников и подбадривая друг друга глупыми шутками и не менее глупыми надеждами! На окружавших его лицах — искусанных комарами, красных и мокрых от духоты — Робер видел то же, что чувствовал сам: злую растерянность. Они уже поняли, но ещё не приняли, да и кто бы мог… Как, в самом деле, было хорошо хохотать, воображая и расписывая в красках болотное войско. Какому-то трусу — кажется, его звали Кавендиш — взбрело в голову, что с небес свалятся королевские отряды и ударят по кавалерии. Как бы не так! Единственное, сказали Кавендишу, возможное решение — это если б пресловутые отряды вылезли из болот, но это же невозможно, боязливый ты дурак. Невозможно и просто неправильно. Кто-то сказал, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, но это был не Алва — Ворон, вестимо, не тратил время на слова, он брал и делал. Как и в этот раз. — Что вы решили, герцог? — Я буду драться. По измотанным, затравленным, испуганным рядам пронёсся шёпот. Может, они и относились несерьёзно к столичным байкам — Алва то, Алва сё, сойтись с ним на дуэли — всё равно что похоронить себя заживо… Может, это и бред, но после того, что произошло сейчас, они б поверили хоть в древнего демона, хоть в непобедимого кэналлийца, тем более что второй расположился не так уж далеко. Пришёл оттуда, откуда не ждали, положил надорское войско и предъявил условия его лидеру: плен и казнь или линия. — Я буду, — повторил для кого-то Эгмонт и грустно улыбнулся, пожимая протянутые ему руки. Кто-то восхищался храбрым герцогом, кто-то отговаривал его, уповая на смягчение приговора в столице или ещё какие чудеса, а Роберу было просто жаль этого человека, только что подписавшего себе смертный приговор. Он не мог отделаться от мысли, что будь герцог Окделл более уверен в себе, более уверен в победе… будь он восприимчив к доводам деда, которые поднимали мёртвых из могил… Разрубленный Змей, Алва убивает не только шпагой — пока он ведёт себя, как победитель, куда бы ни пришёл, всё само идёт к нему в руки! Почему Эгмонт не таков? Разрываясь между досадой и этой невнятной жалостью, Робер ничего не сказал герцогу, только проводил его взглядом. Надо бы, но что ему сказать, что?! Глупо злиться на проигравшего союзника, когда есть враг. Отец прав — они ещё не сломлены, и даже роковая для Эгмонта дуэль — всего лишь отсрочка, как бы это ни звучало. Пока есть шанс, кавалерия не отступит. Не отступит…***
Кто-то называл это милосердием, извращённым на военный лад, кто-то — просто дикостью. Исхода красивые слова не меняли: герцог Окделл мёртв, убит на месте. Никто не стенал о несправедливости, ведь бойцы были в равном положении перед Создателем, жизнью и смертью, просто враз стало очень пусто. Мятеж остался без головы, но тело ещё способно драться. Они перестраивались, готовясь дать отпор. Отец делал всё, что мог, но не все из присутствующих были достойны знамён Эпинэ! Кто-то вновь порывался удрать, видя, что дело безнадёжно… оно казалось таковым, но неужели они бросят всё, к чему стремились, и сдадутся на милость Ворона?! Если это, конечно, милость… — Справедливость, пожалуй. Только я этого не говорил, — голос Мишеля дал понять, что последнюю фразу Робер думал вслух. — Почему? Что именно «почему», он не уточнял, да брат и так всё понял. Понял и не отвечал, быстро и без суеты занимаясь сбруей своего Демона. — Потому что я был там. У нас мало времени, — Мишель, к удивлению, ободряюще кивнул и даже улыбнулся. — Тем не менее, нам его дали. Если и проиграем — не «когда», «если»! — будем знать, что мы боролись… — К чему эти поблажки? Одно издевательство! Решил убивать, так пусть убьёт… как герцога… — А ты хочешь умереть? Во взгляде — вопрос, пока не истлевшая уверенность и что-то ещё. Мишеля никто не отговаривал, когда он вызвался секундантом, никто просто не видел другого варианта, и он вернулся жив и невредим — условия не нарушались. Вот внутри добровольца всё-таки что-то нарушилось, иначе бы он так не смотрел. — Конечно, нет, — начал отвечать Робер, но почти одновременно с братом. — Послушай, Ро, — он был в своих мыслях, как это иногда случалось, но смотрел прямо на собеседника. — Ты правда хочешь погибнуть из-за чужой глупости? Рядом призывно запела труба, избавив от необходимости отвечать немедленно. Разумеется, умирать он не хотел — ни по чьей-то глупости, ни по своей собственной. Робер злился на дезертиров, молился Создателю, чтобы их не стало больше, по привычке искал глазами младшего, говорил с конём и ждал приказов от отца, как ждал когда-то в… армии Талига, в которую он уже никогда не вернётся, как не вернётся никто из них. Они свернули с нахоженной тропы, и сразу же дорогу за спиной завалило камнями, только спереди оказался не новый чистый путь, а какое-то болото. И что теперь, это повод стоять на месте или тыкаться спиной в стену?! Проклятье, это всё из-за трусливых воплей Кавендиша… и его… где они, кстати… — Ответь, брат… — Не хочу. И не погибну, и ты не погибнешь! — Ну разумеется, — он улыбнулся ещё шире и трепанул младшего по плечу. — Тогда забудь об Эгмонте и проверь пистолеты. Они нам ещё пригодятся… Это были последние слова, которые Робер слышал от Мишеля, но запомнились совсем другие. Почему он так сказал — погибнуть из-за чужой глупости? Почему он сказал именно это и почему оно звучит знакомо? Разрубленный Змей, куда подевался Кавендиш?! — …удрал! — крики извне шли рука об руку с его путаными мыслями. Робер резко вскинул голову: Мишеля рядом уже не было. Кто кричал? — Кавендиш удрал!!! Что произошло дальше, Робер помнил плохо. Кажется, он вскочил в седло и дал шенкелей, остальное сгинуло в лихорадочной злости. Что его дёрнуло бросить всё и рвануть за дезертиром — он не знал; головой понимал, что время не самое лучшее, но не мог больше вынести отваливающихся от и без того слабой конницы людей… Чужая трусость воспламенила что-то внутри, он почти чувствовал это пламя, пожирающее сердце и рвущееся наружу. Ветер, откуда здесь ветер? Духота же стояла, как… закатные твари, куда он так несётся… впереди давно никого нет. Предатели не просто улизнули, их словно потопом смыло — не осталось даже следов, кроме поломанных ветвей и обрывка чьей-то попоны, уныло обвисшего на низком кусте. Загнали коней, чтобы спасти свои никчёмные… Спокойно, вы тут все — загнанные кони… Вдох и выдох не помогли, как не помог и счёт до шестнадцати, а звуки пальбы, крики и отчаянное ржание за спиной — очень даже. Робер наконец очнулся и рванул обратно, подспудно понимая, что будет неправ, в какую бы сторону ни повернул коня.***
Он влетел в самую гущу боя. Диспозиция давным-давно полетела в Закат, кавалерии Эпинэ осталось слишком мало и они были зажаты в самой неудобной местности. Вороново войско, будто издеваясь, пошагово оттесняло мятежников в те самые болота, откуда вылезло оно само; тех, кто пытался прорваться или сбежать, больше не отпускали. Только мёртвыми. Ясное дело! Плевать на беглых предателей, они только ослабляют тех, кто остался — Алве это на руку… Робер никогда ещё не видел этого человека, но ненавидел так сильно, как только мог. И правильно, злиться надо на врага, который здесь, а не на всяких кавендишей, которые уже далеко. Мишель был прав, стрелять он начал раньше, чем обнажил шпагу. Ранен, ранен, убит, ранен… снова убит — нет, только свалился с лошади… Порядок в не своих отрядах, сильные и уверенные атаки по своим. Кто сказал, что это конец? Кто сказал, что они не выберутся отсюда? Не ради будущего страны — так хоть ради погибших! — Получай! Если бы Робер верил в эту чушь, решил бы, что в него вселился демон. Несколько демонов, которые что-то кричали, кого-то рубили, от чего-то уворачивались. Его могло ранить уже трижды, но пули только свистели мимо, едва чиркая по щеке, а до ближнего боя… Проклятье, только не это! Судорога боли верного скакуна в полной мере передалась Роберу, и не столько потому, что он был верхом. Предсмертное хрипение лошади, раненой по каким-то глупым людским прихотям, переносить хуже, чем вахту у умирающего солдата — тот хотя бы знал, на что шёл… Неужели? Они вот не знали… Дед рисовал словами такие картины, в которых доблестный ожесточённый бой был, конечно, ужасен, но неизменно вёл к победе благородных мятежников. Они ведь правы, так? На чьей стороне правда — тот и побеждает? Ерунда! Благостная ерунда для стада дураков, у которых чесались кулаки и которым по большому счёту плевать, обо что их чесать. Если они и победят, если даже получится довести дело до конца, потери чудовищные уже сейчас. — …! — резкий язык, похожий на мушкетные выстрелы. Робер поднял глаза на нависшего над ним чужака уже после того, как получил удар в бок. Боли он не ощутил — ощутил потом, а грызня внутри самого себя требовала выхода. Безымянный кэналлиец рухнул на месте, только в глазах его напоследок отразилось удивление — как этот окровавленный Иноходец ещё на что-то способен… Боль накатила одновременно с тем, как он отшатнулся в тень, наткнулся мутным взглядом на круп добитой им же лошади и выхватил неподалёку знакомую фигуру. Серж — маленький, пеший, окровавленный и очень храбрый — ринулся на врага… Преимущество последнего настолько бросалось в глаза, что на них наворачивались слёзы, но Робер не мог ничего сделать и даже закричать. Тут все кричат, постоянно и очень давно… Будь всё проклято, если б он не промедлил, за какими-то кошками рванув ловить тупого предателя, он мог бы защитить малыша! Он должен был! Защищать больше некого… он хотя бы не страдал… — Нам нужны люди на… — кто-то схватил его за плечо, и вторую часть фразы Робер не расслышал — в ушах звенело. Слепо помчался за человеком, который — когда пелена спала с глаз — оказался родным отцом. Морис Эпинэ не видел смерти младшего сына… Он видел смерть старшего, но об этом Робер не знал. — Ранен? — Что?.. — Ты ранен?! — проорали прямо в ухо. Уже не отец, хотя знакомое лицо… Теперь у всех, кого он видел, будет лицо Сержа. — Не страшно. Не страшно… дырку зажал и молодец. Как раз когда он резал кинжалом рукав, чтобы хоть как-то прикрыть рану, кто-то убивал его брата. Это война, на войне так и бывает, только где же триумфальные марши, счастливые лица и «жалкие шавки жалкого короля, в испуге пятящиеся назад»? Отстрелялись совсем немного. Кто-то ещё оставался на скаку и пытался что-то делать, но порядка в войсках мятежников не было уже давно, как и самих войск. Кто-то сунул в руки флягу, спросил, сколько крови он потерял; Робер бездумно ответил «нет». Кто-то заявил — плохо знакомый голос — что принимает командование на себя, пока они совсем не… кто-то выразил соболезнования, глядя ему в глаза… Неужели отца тоже больше нет? Они ведь только что лежали рядом, упираясь локтями в землю, глотая пропитанный кровью и пылью воздух и пытаясь защищать пустоту за своими спинами. — Труба! Труба! — Постойте… — Нам ничего не остаётся, кроме как… Чудовищное, чудовищное меньшинство. Их перебили, как комаров… Ничего не остаётся? Что ж, у Робера тоже ничего не осталось. Зажимая пальцами вновь открывшуюся рану, он зачем-то опустил глаза вниз, но вместо трупа врага нашёл Мишеля. Здесь, посреди кучи убитых друзей, приятелей и… братьев, ему было не место. Казалось, он всего лишь прилёг отдохнуть или дурачился, как любил это делать, изображая недомогание. Он делал это, чтобы позлить деда, а заставала всегда мать и переживала всерьёз… Неужели придётся рассказывать ей одному? О муже, о детях? О том, как ты сам ничего не сделал?! — Мы сдадимся, это единственный разумный… — Сдаюсь! Сдаюсь!!! — Тихо ты!.. Все, сейчас… мы ещё можем сделать это достойно… — К Леворукому достоинство, я жить хочу! — кто-то неожиданно громко зарыдал, и вокруг повисло подобие тишины. — Я хочу жить, а эта мразь… мразь… пусть сдохнет!!! — Так иди и убей! — рявкнули грубо и толкнули оравшего в сторону врага. — Если сможешь… — Давай, убей Ворона… а мы посмотрим… — Мне нет дела до вашего Ворона! — последний надсадный вопль. — Я хочу, чтобы сдох этот старый ... Эпинэ! Ему… он нас… всех… куда Окделл… Закатные твари, за что?! Ни один из этих криков не отзывался в душе Робера; он слушал их для приличия, тупо и устало ожидая решения о сдаче оружия, и смотрел на гору трупов возле рощицы. Зрение помутилось от боли, духоты и жажды, но где-то там лежал Мишель, и ему даже не закрыли глаза. Нет… Кое-что в их словах всё-таки достигло разума. Робер изо всех сил пытался думать, хотя бы уловить, что именно; голова, тяжёлая, как чугунок, плыла где-то далеко от измученного тела, вспоминая детскую нелепицу. Перед смертью, говорят, всегда так — вспоминаешь дом… Но он не погибнет трусом. Предвещает победу… очередной обман, только вот деться от него некуда. Что же этот малый сказал? Что-то ведь зацепилось за ошалевший слух? Ах да… «убей Ворона». У любой армии есть одно лицо и много лиц. Много — это те, кого ты режешь в ближнем бою и по кому — размытые, неразборчивые силуэты — палишь в дальнем. Одно — это то, которое все знают… Их натравливали против короля, против кардинала, но умный дед никогда не забывал о маршале. Лучше б он подумал, как этого самого маршала одолеть, но теперь поздно страдать. А убивать, убивать всегда вовремя. Это всё, что он, Робер, может сделать для покойных… Он понимал, что идёт всаживать пулю — или клинок, как повезёт — не в кого-то конкретного, а в того, кому довелось воплотить в себе всё то, что Робер Эпинэ сейчас ненавидел. И он как-то понимал, что без вожака, без такого вожака любое войско станет уязвимым… — Куда ты? Эй! — За мной. — Куд… — Вы хотите передохнуть, как трусы?! — проорал кто-то голосом Робера и, повернувшись в его теле, уставился на своих. Бешеным, нечеловеческим взглядом, который метал молнии. Больше он ничего не сказал. Он не звал никого за собой и почти не думал, только в какой-то момент рядом с одиноким бегущим человеком появилось ещё несколько. Им повезло нарваться на кэналлийцев; вблизи они казались очень удивлёнными и как будто не хотели добивать и так побеждённых, но побеждённые не спрашивали. Когда остатки мятежников обнажили оружие, незнакомые смуглые лица резко зачерствели, и враг ответил тем же. Робер не смотрел по сторонам, только вперёд, не считал убитых — их было мало, вот среди тех, кто за спиной… Раны он тоже не считал, хотя теперь наряду с боком пострадало левое плечо, причём серьёзно. Он уже забыл, зачем пришёл — всё, чего он в самом деле хотел, это отомстить за падших, не подвести их и хотя бы умереть достойно, а не гнить в темнице в ожидании торжественной казни. Это казалось очевидным, как день — биться до последнего, как бы дурно ни было… Отец так не мог — он за них отвечал, он бы скомандовал отступление, если б не погиб… Робер не отвечал ни за кого, только за себя, и он напрочь забыл о Вороне, вспомнил лишь, когда столкнулся с ним лицом к лицу. Странно, что они узнали друг друга в этом кровавом месиве, где на взгляд не тратилось больше секунды — увидел, прицелился, убил. Робер нашёл Алву по глазам, это было несложно, да и маршал не поленился драться в первых рядах, иначе бы просто не дойти. Что в нём самом? Этого Робер не знал — выглядел он, как пить дать, ужасно и неузнаваемо, и кто бы признал в грязном и покрытом кровью с ног до головы человеке последнего внука герцога-убийцы? Замедлил шаг, перехватил поудобней рукоять. Правая рука тоже почти не слушается, но он должен хотя бы попытаться, раз пришёл сюда. Ворон тоже не церемонился, взводя курок, с чего бы ему… очередной мятежник, попытавшийся лаять на тщательно хранимого короля… Создателем или вот этим вот кэналлийцем? Он уже замахнулся — грубо, не по правилам, из последних сил, когда их взгляды пересеклись. Что пуля, что лезвие одинаково увязли в остановившемся времени. Робер Эпинэ смотрел сквозь своего главного врага и видел костёр, маленький костерок, разведённый двумя такими же маленькими мальчишками; они не знали, что происходит, но не считали это поводом для драки, а вот согреться было надо, причём немедленно… Что это за видения и почему они сейчас?! Теперь — зима, хотя вокруг весна, мёртвая и отвратительная… Так и не брошенный снежок, скрещенные шпаги. Теперь он вспомнил, это были сны, только совсем не вещие. Кроме лязга стали, ничто не было прежним… — Слева!!! Ворон! — оглушительный крик в ухо был от своего. Время вернулось в привычный темп, и он бы не остановил размах руки, даже если б захотел. Чушь! Невозможная чушь, которая пришла не вовремя… Лучше бы не вспоминал! Робер не мог знать, о чём думает Рокэ, но тот остановился; на долю секунды, уловимую лишь для тех, кто держал в руке оружие. Никаких перемен в лице, никакого намёка или даже слова — полумгновение осознания, после чего выстрел всё-таки грохнул, почему бы ему не грохнуть… За спиной Робера рухнул, убитый насмерть, тот парень, что только что пытался ему помочь. Иноходец был готов рычать, но из горла вырвался только сдавленный звук, как при бессильном рыдании или скорби, которую слишком долго держали в себе. Он подался вперёд, не намереваясь отводить удар — ни за что! Лезвие прошло насквозь… Убил какого-то кэналлийца, постоянно державшегося за плечом Рокэ. Если башня хотела этого, они квиты.***
Робер лежал на пустом и почему-то жёстком берегу, и на него раз за разом накатывали кровавые волны. Алые, пахнущие войной, они могли быть только из смерти — не из воды и соли и ни в коем случае не из жизни. Своего тела он почти не ощущал, только те места, где находились раны. Тупая грызущая боль в одном месте, ноющая — в другом, жгучая до слёз на глазах — в третьем… Пожалуй, по одиночке он бы ещё отзывался на неё, но так… Сил хватало лишь на то, чтобы не двигаться и думать, пусть не хотелось и этого. Думать. Вспоминать. Принимать случившееся, как данность, или принимать хоть как-нибудь. Почему он не умер? Было бы так хорошо… Меньше всего на свете Ро Эпинэ хотел разлучиться с близкими, и вот это произошло. В бреду, прерываемом ужасной тряской незнакомых повозок и невыносимой вонью крови, плоти и гнили, мысль о смерти казалась естественной. У него был такой шанс! Всё равно проиграли… теперь один Леворукий знает, что с ними будет, а может, не знает и он. Вернуться к деду — ни за что, да и не пропустят, разве что к матери, она не виновата… Куда, зачем, для кого? Ему бы за всеми — за лучшими, за так рано ушедшими. Как он будет жить без Мишеля? Как он вообще будет жить? Это неправильно, думал Робер, разглядывая воспалёнными глазами нависшую над ним рожу лекаря. Неправильно. Такие, как Мишель, не умирают, они живут вечно и помогают жить другим. Это какая-то ошибка! Он бы не ушёл, оставив братьев, оставив отца!.. Кто умер первым, Робер не помнил… помнил только, что сам должен был стать последним. Теперь лекарское лицо маячило с другой стороны. Его спасают, но зачем? Робер попытался сказать, чтобы его оставили в покое, но оказалось слишком тяжело. Чтобы вдохнуть поглубже и заговорить, пришлось напрячь всё тело и пошевелиться, тело немедленно отозвалось тошнотой и ознобом. Лица, лица… чьи-то ноги, а вот и обрубки ног… Госпиталь на колёсах, не везут же их в столицу в таком виде?! В то, что он всё-таки умер, Робер не верил. На том свете ничего не болит, и ещё там есть семья… — Больно здесь? — услужливо спросило пятно на месте рожи. Урод! Везде больно, неужели не видно, что его порезали на лоскуты! Вспышка бессмысленной и тупой ярости прошла так же быстро, как возникла. Кивок, слабое подобие кивка. — У вас дело плохо, но надежда есть. Наверное… Главное — пережить поездку, ну а дальше я не знаю… Какой подробный совет, какой ценный. Сил больше нет это терпеть! Робер оперся локтем обо что-то мягкое и рывком сел. Стало очень плохо, зато в глазах прояснилось, он хотя бы видел, кто перед ним — Ворон собственной персоной! — Ты! — плевать на титулы, они никому не нужны, прямо как твоя жизнь. — Почему ты не убил меня?! — Интересный вопрос, — Рокэ Алва светски улыбнулся, он почему-то был в заляпанной кровью лекарской одёжке. — У вас тоже была такая возможность, но вы решили ей не пользоваться. Решение имеет смысл, ведь тогда вам будет приятнее мстить… если доживёте, само собой… — Не стоило… герцог… — Лягте, Эпинэ! Вам нельзя двигаться… — Ваше милосердие не стоит и талла! — выкрикнул Робер, пропуская мимо ушей бормотание невидимого лекаря. — Зачем щадить, если на этом свете не осталось ничего хорошего?! За какими кошками мне сдалась эта жизнь? — Не кричи, Ро. Как он его назвал?! Мишель! В чёрно-белом мундире, нет, теперь — в чёрно-синем камзоле… Живой, невредимый, с широко раскрытыми глазами. Не стеклянными — обеспокоенными. — Ты молодец, — брат говорил добрые слова, хмуро осматривая его раны. Робер не мог ответить — всплеск злости лишил последних сил. — Сказал, что не погибнешь, и не погиб. Вот мы тебя подвели, конечно… — Вы? — выдавил он сквозь слёзы и подступающую дурноту. На здоровое плечо легла рука, умоляя его лечь обратно. — Это я… я вас подвёл… потому что… — Потому что выжил? Да ну тебя… Не равняй себя с дедом, ему отвечать. Ты тоже понял, да? Слишком поздно… Я бы не хотел, чтобы малыш Серж вступил в Рассветные сады, убеждённый, что его дедушка был прав… но с этим мы уже ничего не поделаем. — Мишель… — Отдыхай, — брат улыбнулся снова, так, как умел только он. Наклонившись над раненым, отвёл со лба влажные пряди и закончил тихо: — Я скажу остальным, что ты живой. Я понимаю, сейчас ты мне не веришь, но они будут счастливы это знать… Если дальше что-то было, Робер не расслышал. В ногу, в бок, в злополучное плечо впивалась острыми зубами боль, а голова грозила разорваться от всего, что её переполняло. Это очистило разум, прогнало все мысли, единственное, что он пытался сделать — это вытереть щёку о грубую подстилку или хотя бы о своё плечо. Влажная то ли от пота, то ли от крови, то ли от слёз щека чесалась, и это раздражало… Закатные твари, на нём столько ран, а он изнемогает от чесотки… Разве не дурак! Дураком жил, как оказалось напоследок, спасибо деду… дураком и умрёшь… И какой смысл что-то с чего-то вытирать, если дальше — только смерть? А если эта дурацкая щека удерживает его в мире живых? Пора прекратить пытаться. Если он остановится, ничего больше не будет. Просто остановись. И не дыши… — Нет, мы пока не закончили. Что-то мягкое и сухое коснулось злополучной щеки. Разлепить веки он уже не мог, но голоса кое-как разбирал. Это опять Алва, ему опять что-то надо. Бредовая сцена, не тащится же маршал в одной повозке с побеждёнными страдальцами… да и Мишеля здесь, если честно, быть не могло… — Почему? — еле слышно спросил Робер, и второй раз за сегодня его поняли правильно. — Потому что жизнь, от которой вы столь яростно отмахиваетесь, не может быть проклятием. Сама по себе жизнь — не ваша, не моя, не вашего ошалевшего деда, не ненавидимого вами короля… Когда-нибудь вы это поймёте, а теперь избавьте меня от неприятной обязанности читать вам проповедь и извольте очнуться.***
Робер очнулся, словно ему приказали. Рядом хлопнула глазами перепуганная девица с покрытыми волосами и сунула флягу с ледяной водой. Нет, никуда не пропал ни жар, ни слабость, но он хотя бы больше не видел призраков… Видел какой-то то ли храм, то ли приют, куда привезли и сбросили обузу в виде оставшихся ренквахских дураков. Может, тут были и другие. Повсюду стонали, рычали и корчились, только сам он был на удивление тих. — Сударь… вам легче, сударь? Попытавшись ответить, он понял, что не легче. Перед глазами опять поплыло, пришлось улечься и зажмуриться, лишь бы не видеть пляшущих пятен. Не видишь — слушай! Говорили про Олларию, Надор, Ренкваху, Агарис. Если он не в Олларии, он в Агарисе… С ума сойти! Воссоединился с наследником Раканов… Вряд ли лишённым прав принцу с принцессой будет до него дело, но они хотя бы здесь… Дед будет рад, просто счастлив — один из его внуков хотя бы добрался до святыни, только кому это теперь нужно! Думать о мёртвых он больше не мог, а живые внушали только отвращение. Не мама, маму жаль, но на ней список кончался… Бедолага Эгмонт, оказавшийся прав, дождался их в Рассвете. Такой счастливый в своём главном бою Серж, такой уверенный Арсен! И отец… папа, пытавшийся спасти их, даже когда всё рухнуло. Кому надо бороться за неведомый престол? И почему это стало ясно лишь теперь, когда решать уже нечего?! — Воды? Сударь, вы меня слышите? — Не тереби ты его, ну? Бредит человек… Тряпку бы ещё принесла, а то опять кровищи… — Мне показалось… показалось, он нас слышит. Он слышал, но промолчал. Пусть делают, что хотят, со своими тряпками. Робер не возражал бы, если бы кровь вся снова вытекла и он тихо умер… Героем несостоявшегося восстания, бойцом, бесстрашно кинувшимся на врага… Посмертная слава была глупым поводом умирать, но так он хотя бы не думал о жизни. Замкнувшись в своей лихорадке, Робер просыпался только для того, чтобы вспомнить о том, как он выжил, и в бессильной злости провалиться обратно в небытие. Если бы Рокэ не отвёл пистолет, для него бы ничего не изменилось! Одним больше, одним меньше… Разве что они вспомнили одновременно, и Робер больше не мог отгонять эту мысль. Нечисть сыграла злую шутку, подарив ему сны, миры, удачу и друга. Какую же досаду вызывало во снах, что они ничего не помнят! Полные детской наивности мечты о встрече, грустная правда, озорные догадки о башне… Посиделки у костра, по-детски беззаботная беготня по снегу, да даже последняя встреча не была такой жуткой, как казалось тогда. Есть две жизни. Хорошо, когда они не пересекаются, но это не про них. Рокэ не стал убивать заблудившегося мальчишку, который таскал хворост и болтал про Лаик, только всё уже давно изменилось. Робер и сам не был уверен, промахнулся ли он или в последний момент отвёл клинок… Теперь им с этим жить. Вряд ли Ворон добивался чего-то конкретного — он просто принял решение на месте, как и всегда, но что потом?! Недоделанные враги и ещё более недоделанные приятели, которые ничем друг другу не обязаны. Настолько не обязаны, что даже поднять оружие не могут… Как бы смерть всё упростила, одна-единственная смерть. — Сударь! — опять?! Создатель, когда его оставят в покое? — Сударь… маркиз. К вам пришли. Хорошо бы закатные твари. Кто-то тронул плечо, откликнувшееся не болью — настоящим пожаром. — Твою кавалерию, руки-то свои куда суёшь?! И так человеку паршиво! — Простите… Ваше Высочество… — Брысь отсюда. Робер виновато улыбнулся и попробовал открыть глаза. Надо же, случается и такое. Наверное, принцессе Матильде рассказали, как они отчаянно и храбро сражались во имя её внука… До чего же лживы были эти россказни, раз она пришла сюда! — Простите, Ваше Высочество, — ну и голос, таким только детей пугать. Глаза всё-таки открылись, и Робер с трудом разглядел склонившуюся над ним женщину. Она была встревоженной, красивой и… живой. — Я не могу приветствовать вас, как должно.
