Пока не нагрянут кровавые волны

??? К. С.

Он бежал наверх, задыхаясь, бежал бесконечно долго, так и не сдвинувшись с места. Ноги отнимались, а небо оставалось недосягаемым, не приблизившись ни на шаг, ни на вдох, ни на расстояние вытянутой руки. Под ним осыпалась лестница — с каждым судорожным скачком очередная каменная ступень, ранее казавшаяся незыблемой, с утробным стоном падала в черноту. Эти стоны преследовали, били в спину, одновременно подталкивая вперёд и стремясь утянуть к себе. Не дождётесь! Не дождётесь… От нескончаемых поворотов винтовой лестницы кружилась голова. Так хотелось остановиться, лечь, просто упасть, а лучше всего — хотя бы свернуть направо, но он всегда брал влево, потому что справа была только стена. В мелькающих на бегу вытянутых окошках — ничего… можно сказать, что там было всё, только в движении этого не видно. Всё, чем бы оно ни являлось, размывается и теряет очертания, а следовательно — смысл. Зачем тогда жить? Зачем бежать? Его никто не неволит, он свободен… Он — огонь, выпущенная небом молния. Может бить, куда захочет. Но при этом он снова конь, конь под слишком сильно разогнавшимся всадником… И всадник решает за него. Рушилась башня. Он промчался уже почти до конца, а конца всё не было. Подстёгиваемый непривычным животным ужасом и упрямым нежеланием останавливаться (вот это уже людское), он преодолевал издевательски длинный путь, а за спиной стонали, ревели, рушились камни, уходили в воду, пожирались пламенем. Что именно с ними происходило, он не видел. Знал только, что остановится — и с ним произойдёт то же самое… А почему бы и нет? Что он теряет? В конце концов, он устал, так страшно устал… Ещё ничего не случилось, но он будто глядел в будущее, видя себя смертельно уставшим, загнанным в ловушку, в четыре, в шестнадцать ловушек, выстроенных загодя то им самим, то кем-то посторонним. Всадником… одним из многих, кто виноват в том, чего ещё не случилось… Этот бег никогда не кончится. Может, его лучше прервать здесь и сейчас? И будь что будет? Он принял решение замереть, но тело отказывалось подчиняться — телу хотелось жить, оно было мудрее разума. Есть ли здесь разум? Есть ли разум у того, кто не помнит собственное имя, кто не знает собственного лица? Так что он теряет, в самом деле? Очередная ступень отошла во мглу… только что он касался её своей ногой… по следующей уже пошла трещина. Просто не заноси ногу. Просто остановись. И не дыши…  — Не сметь! Злой окрик хлыстом ударил по ушам, но он уже расслабился и не хотел никуда идти. Этому голосу невозможно не подчиниться и в то же время невозможно подчиниться, потому что твердыня под ногами ухнула вниз. Полёт! Он не птица, никогда ею не был. Слишком короткий полёт, не смерть ли это?.. Нет… Спину и руку резко прострелило болью; руку, которой он инстинктивно ухватился за край, расцарапав в кровь ладонь и растревожив все мелкие камушки судорогой пальцев. Прежде чем он действительно сорвался, его поймали.  — Дурак, — он висел в бесконечности, и лестница больше не рушилась. Всё вокруг замерло, подчиняясь бешеному синему взгляду. — Ты правда хочешь погибнуть из-за чужой глупости? Он держался из последних сил. На запястье проступала молния и сочилась кровью; с держащей его руки тоже капало алым. Отпусти, хотел сказать он, это просто сон. Ты же знаешь, что это за сны. Их никогда не было и никогда не будет…  — Мне лучше знать.  — Почему… — начал спрашивать Робер и не закончил. Откуда-то снаружи подул тёплый ветер, предвещая скорое пробуждение. — О чём ты говоришь? Что-то скоро нагрянет, совсем скоро что-то нагрянет. Мир никогда не будет прежним, и здесь, в этом месте, всё уже известно. В отличие от других — настоящих — мест… В голове стремительно прояснялось. Он должен вынести это знание наружу, должен, и всё тут!  — Об этом. — Всё ещё сжимая его кровоточащее запястье, Рокэ посмотрел куда-то влево, туда, откуда через пелену сна пробивалось конское ржание и стук копыт. — Если бы мы могли помнить… — устало добавил он и исчез.

***

По глазам ударил яркий свет. Из открытого окна — слева от изголовья — доносился цокот, эхо того, что звучал во сне. Правда, теперь он не казался столь тревожным: кони и кони, скачут и скачут. Кто-то проминает Демона, а может, приехало чьё-то письмецо.  — Ты в порядке? Робер нехотя открыл глаза и увидел рядом озабоченное лицо Мишеля. Брат протянул руку; ситуация повторялась.  — Конечно… — или нет? Тело вновь опережало разум. Его трясло, как после кошмарного сна, и страшно хотелось пить. — Сон приснился.  — Жуткий? — усмехнулся братец и щёлкнул его по лбу. Ну, не жар же он проверять собрался, трогательно касаясь младшего ладонью! Робер тоже рассмеялся, хотя дышать ещё было тяжело. Тоже мне… взрослый мужчина, а ведёт себя, как ребёнок. — Бывает. Вы никак не перестанете отмечать помолвку Арсена, да?  — А ты у нас давно голосом разума заделался?  — Иногда приходится, — Мишель скорчил страдальческую гримасу. Только если его знать, можно разглядеть искреннее беспокойство за привычно напускным весельем. — Что снилось-то? Или опять не расскажешь?  — Я же говорил тебе, я забыл…  — С головой беда, — присвистнул брат и увернулся от вялого тумака. — Я серьёзно, Ро! Если девицы, так и скажи.  — А вот и нет, — мстительно буркнул он, переворачиваясь на живот. — Подожди… ты что забыл в моей спальне?  — А ты о чём подумал?  — Мишель!  — Надо мне тут шастать, — в этот раз ласковый подзатыльник действительно напоминал поглаживание. — Ты кричал, я услышал. Ну и примчался… Дурак, какой же дурак… Он беспокоился за тебя, а ты ёрничаешь.  — Можешь ничего от меня не скрывать. Робер отпустил подушку и искоса поглядел на брата. Некоторые вещи не менялись с детства: они подшучивали любя над девизом «Мишеля любят все» и всё ждали, когда он проколется или просто от них устанет, а он не уставал. Конечно, он бывал и грустен, и вспыльчив, но всё это проходило быстро, как ветром сдувало. Если бы пришлось выбирать, кому доверить свою жизнь…  — Я правда не хотел бы, — осторожно сказал Робер. Он почувствовал себя смертельно усталым, и от того, чтобы взбрыкнуть и послать всё в Закат, удерживала только любовь к брату. — И я правда не помню. Разве что… предчувствие чего-то плохого.  — Да? Поверил или нет? Он не лгал, но впервые в жизни прочувствовал смысл фразы «оскорбить своим недоверием». Мишеля любили все, Мишеля не хотел потерять никто. Разрубленный Змей, он действительно примчался на дурацкий крик, хотя они уже давно не дети и видятся не чаще дальних родственников — только недавнее празднество и приезд семейства Салина снова собрало родных братьев под одной крышей.  — Странно, — задумчиво сказал Мишель, отойдя к окну и опершись на подоконник. — И при чём здесь эта кляча?  — Она была во сне. Как она выглядит?  — Слушай, Ро, я всё понимаю, но там вообще ничего страшного нет. Какие дурные вести может принести гонец из Надора?  — В самом деле… Но что-то ведь было не так. Он ещё помнил отчаяние и страх, ощущение того, что всё рухнуло — или, гораздо хуже, рухнет вот-вот. Робер по старой памяти поскрёб запястье и зачем-то сжал-разжал пальцы, ища то ли ссадины, то ли следы чужой ладони. С улицы доносились голоса — бодрые, дружеские, весёлые. Всё было хорошо. Всё было хорошо, но почему-то захотелось бросить все предрассудки, подойти и сказать брату, что он любит его. Нелепица! Полнейшая нелепица и бред, на смех поднимут, да и только.  — Пойдём, — ничего не подозревающий Мишель обернулся через плечо, улыбка до ушей и огонь в глазах. — Узнаем, что стряслось. Если ты, конечно, не упадёшь в обморок…  — Не дождёшься! Робер не без усилия оторвал себя от постели и, кое-как пригладив волосы, выскочил из комнаты вслед за братом. Ни предчувствие беды, ни странный приступ любви к родичу не исчезли — просто отошли на задний план. Потом! В конце концов, никто из них не собирается умирать.