Перерождение Оливера, или как убить свою семью

— Он… умер?.. Слова вырвались у Рейна сами. Голос чужой, хриплый, будто горло забили стеклянной крошкой. Он даже не сразу понял, что это сказал именно он. Слухи разлетелись по нижнему уровню за один день. Сначала шептала служанка Вейров, потом прачка, потом уже весь район. «Омегу выбросили. Как мусор. Даже хоронить не стали». Кто-то добавлял детали. Кто-то придумывал. Кто-то просто повторял. Рейн не поверил. Не мог поверить. Это не укладывалось ни во что. Оливер не мог закончиться вот так, в чужих словах, в грязных слухах, в чужом равнодушии. Он побежал к поместью. Ноги сами несли, скользя по влажному бетону. Внизу тянуло сыростью, гнилью и старым металлом. Где-то сверху капала вода, ровно, как отсчёт. Сердце колотилось так, что в ушах гудело. Перед глазами всё рябило. У ворот стоял тот же лакей с имплантами. Металлические пластины под кожей тускло поблёскивали. Взгляд холодный, пустой. Он посмотрел на Рейна, как на таракана, которого ещё не решили раздавить. — Тело уже забрали. Мусоровозом. Не задерживайся, парень. Ни сожаления. Ни паузы. Слова упали, как мусор точно так же, как они выбросили Оливера. Рейн стоял и смотрел на белые стены. Слишком чистые для этого уровня. На голографический герб, который медленно вращался в воздухе. На место, где он последний раз видел Оливера живым. Где тот кричал ему сквозь дождь: — Уходи! Я сам здесь остался! Он не помнил, как нашёл водителя мусоровоза. Помнил только свои дрожащие руки, когда вытаскивал деньги. Двадцать кредитов. И бутылка дешёвого синтетического виски. Мужик отъехал за два квартала, в узкий тёмный переулок. Дверь заднего отсека открылась с металлическим скрежетом. Запах ударил первым. Сладковатый. Металлический. Уже начинающий гнить. Тело лежало сверху. Скрюченное, слишком худое. В тех же рваных штанах. Запястья разрезаны неровно и глубоко. Глаза открыты пустые, стеклянные. А рядом, та самая книга. Чёрная кожа, металлические застёжки в виде когтей. Водитель начал ругаться, отводя взгляд: — Забирай своё дерьмо, пока я не передумал! Рейн молча снял с себя старый плащ. Тот самый, в котором приходил к Оливеру в сад два года назад. Аккуратно завернул тело. Книгу закинул в свой мешок. Завязал рукава узлом. Туго. Чтобы ничего не выпало. Он нёс его на руках через весь нижний уровень. Люди останавливались. Отворачивались. Кто-то шептал. Кто-то молча смотрел. Рейн не слышал ничего. Только вес. И пустоту. В заброшенном парке, под ржавыми трубами, он вырыл могилу сам. Лопата скрипела. Земля не поддавалась. Ладони стёрлись в кровь. Каждый удар отдавался в груди, будто он резал себя по живому. Когда яма была готова, он опустил свёрток вниз. Медленно. Осторожно. — Прости меня… голос сломался сразу. — Я должен был вытащить тебя раньше. Должен был сломать дверь… — Должен был убить их всех… Я опоздал. Я всегда опаздывал. Он засыпал могилу. Каждый комок земли падал с глухим стуком. С каждым стуком внутри Рейна что-то тяжелело. Будто его собственное тело тоже закапывали, слой за слоем. Ноги подкосились. Он упал на колени прямо на свежую землю. Слёзы хлынули резко, без предупреждения. Он не мог дышать. — Я любил тебя, Оливер… Я так тебя любил. Не как брат. Не как друг. — Я хотел забрать тебя. Хотел, чтобы ты жил. Чтобы мы жили… Он сжимал землю пальцами до боли. — А ты… ты ушёл. И оставил меня здесь одного. Он плакал до тех пор, пока голос не сел. Пока глаза не опухли. Пока слёзы не закончились совсем. А когда они высохли, наступила тишина. Полная. Мёртвая. Рейн перестал жить. Он ходил на работу в ремонтный цех, чинил старые энергетические кареты, возвращался в пустую квартиру. Ел, потому что тело требовало. Спал, потому что тело отключалось. Но внутри была только пустота. Каждую ночь он просыпался и шёл к могиле. Стоял. Молчал. Иногда просто сидел на земле до утра. Прошло два года. Он уже почти привык к этой серости. Пока не услышал новый слух. Вейры снова купили омегу. Маленького. Пятилетнего. Чистокровного. И через полгода выбросили. Как бракованный товар. На помойку. Рейн пошёл туда ночью. Мальчик лежал среди гниющего мусора. Худой, дрожащий, в крови и синяках. Глаза огромные, испуганные. Не больше пяти лет. Рейн стоял и смотрел. И внутри что-то дрогнуло. Он не мог пройти мимо. Не мог оставить ещё одного ребёнка умирать в том же аду. Он поднял мальчика на руки. Тот был лёгким, как перо. — Тише… Всё. Я здесь. Рейн отнёс его не к себе. Он знал, что сам сейчас слишком сломан, чтобы стать кому-то отцом. Он отнёс его к старой знакомой — тёте Рие, которая держала маленькую лечебницу для брошенных омег на нижнем уровне. Та самая женщина, которая когда-то лечила самого Рейна после драк. — Возьми его, — сказал он тихо. — Я буду платить. Каждый месяц. Только… пусть живёт. Тётя Рия посмотрела на него долго. Потом кивнула. — Ты сам-то как, Рейн? Он не ответил. Просто ушёл. Но с того дня что-то начало меняться. Сначала он просто проверял. Раз в неделю приходил, оставлял деньги, смотрел издалека, как мальчик (его назвали Мэлом) учится ходить, говорить, улыбаться. Мэл рос. Улыбался. Начал звать Рейна «старшим братиком», когда тот приносил ему игрушки и сладости. Доброта, которая давно умерла в Рейне, вдруг проснулась. Тихо. Осторожно. Он не хотел привязываться. Но не мог остановиться. Годы шли. Мэл вырос. Стал крепким, злым, умным. В тринадцать он сам нашёл Рейна и сказал: — Я знаю, кто ты. И знаю, что ты делаешь. Возьми меня с собой. Я тоже хочу, чтобы они заплатили. Рейн сначала отказался. Но Мэл был упрямым. Он приходил снова и снова. Помогал собирать информацию. Учил Рейна пользоваться старыми сетями. Стал его глазами и ушами там, где сам Рейн уже не мог появляться. Доброта переросла в уверенность. Уверенность в холодную, тяжёлую злость. Они стали напарниками. Не братьями по крови. Не любовниками. Просто двумя людьми, которые решили, что Вейры больше не будут ломать детей. Однажды вечером, когда они сидели в крошечной квартире и пили дешёвый кофе, Рейн наконец рассказал всё. Про Оливера. Про подвал. Про могилу. Про то, как мир посерел. Он говорил и плакал. Впервые за пятнадцать лет. Мэл слушал молча. Потом положил руку ему на плечо и сказал: — Мы разобьём их, Рейн. Не сразу. Но разобьём. Или хотя бы покажем всему миру, какие они на самом деле. Рейн кивнул. И в тот вечер он впервые за долгое время открыл ту самую книгу. На первой странице, где раньше было пусто, теперь светилась одна-единственная руна. Рейн понял: ключ уже у него. Он просто ещё не знал, как его повернуть. Но теперь у него было не только желание мстить. У него был кто-то, кто шёл рядом.