Bloody game

      Мальчик стоял и равнодушно смотрел в сторону оживленной улицы. Люди куда-то торопились, с кем-то разговаривали, спешили поймать кэб. Он смотрел, как они все суетились, как быстро шагали по дороге. Оживленная улица была так далека и так прекрасна. Окунуться в эту атмосферу было бы счастьем.       Но все, что ему оставалось делать, — это стоять в подворотне другого мира, мира нищеты и порока. Здесь люди никуда не торопились, не стремились. Некуда было. Все равно они ничего не могли поменять в собственной жизни. Из бедности было не выбраться, а из порока выбираться не хотелось.       На стыке двух миров — на углу улицы — стояли мужчина и женщина. Она что-то кричала ему фальцетом, он орал на неё басом. Мальчик стоял и смотрел, как они ссорились. Из-за чего? Из-за того, что он изменил ей с кем-то? Или из-за того, что проиграл последние деньги в картах? А может, пропил все имущество в одном из тех ужасных пабов? Причина была банальна и некрасива, это наверняка. Что может быть красиво в мире простолюдинов?       Мужчина схватил женщину за волосы, закричал на неё сильнее, доказывая свою правоту. Та в ответ завизжала, попыталась выбраться. Никто не обращал на них внимания. Подобные ссоры не были редкостью — в конце концов, все так жили, в этом не было ничего удивительного.       Грубо и безвкусно.       Мальчик смотрел, как мужчина сильнее потянул за волосы, как на глазах у женщины выступили слезы. Она кричала, пыталась вырваться и в то же время хотела доказать ему, что он не прав. Мужчине надоело, что женщина постоянно кричит. Он размахнулся и что было сил ударил её по лицу. Голова беспомощно мотнулась в сторону, женщина с ужасом раскрыла глаза. Губа треснула, из неё потекла тонкая струйка крови.       Алая жидкость, сверкающая на солнце почти неземным светом, текла по грязной светлой коже подбородка из красной кожи губы. Медленно и очень спокойно. Её поток ничем не нарушался, потому что женщина была слишком шокирована. Но кровь продолжала течь из раны, и казалось, будто с каждым ударом сердца она вытекает все сильнее. Алая-алая и такая прекрасная…       Мальчик замер. Он не мог оторвать взгляда от этой восхитительной струйки. Она поблескивала на свету, и ему чудилось, что так вытекает жизненная сила из организма. Женщина, недавно бывшая столь громкой и внешне сильной, теперь разом поникла и сжалась. Её кровь вытекала из неё, а вместе с ней вытекала и её сила.       Как красиво.       Грязная рука провела по подбородку, стирая кровавую дорожку. Женщина закричала ещё сильнее, мужчина тоже не остался в долгу. Они продолжили ссориться, и мальчик, заткнув уши и зажмурившись, кинулся прочь. Ему ещё нужно было успеть к брату.

* * *

      Люди были сильны и неуязвимы. Они научились строить дома, они придумали способы передвижения. Они развивались все быстрее и быстрее и уже скоро по праву считали себя королями мира. Ничто не смогло бы остановить их. Они давно перестали быть частью природы. И хотя они все ещё зависели от неё, все равно стали отдельным миром. Стали хозяевами своих судеб.       Их с природой связывало лишь одно. Кровь. Такая теплая и красная жидкость, текущая в телах. Невидимая, она переносила вещества от органов к органам и помогала всем процессам в организме идти своим чередом. Роль крови была огромной. Без неё ни один человек в мире не смог бы жить. И ни одно млекопитающее не смогло бы существовать без неё. Кровь была основой всего.       И в этом же была слабость человека. Без крови он не мог жить. Потеря крови, попадание какой-то грязи внутрь через рану — все это грозило человеку смертью. Поэтому кровь надежно была скрыта за кожей. За чистой и светлой кожей, о состоянии которой все так заботились. Но кожа была так хрупка и так тонка, хотя с первого взгляда это невозможно было определить. Любой предмет мог нанести ей ущерб. Любой острый предмет позволял крови вырваться наружу.       Слой за слоем кожа расходилась в стороны, и ткани капилляров разрывались. Кровь, быстрым потоком текущая внутри, вырывалась наружу и начинала течь по руке. Она текла все дальше, заливаясь в маленькие складки кожи и расчерчивая тело человека причудливыми багровыми узорами. Она задевала маленькие волоски и пачкала их, заставляя плотно прилипать к коже. Она капала на ткань и медленно расползалась по ней изящным пятном, будто какое-то странное животное.       Люди в такие моменты становились слишком уязвимы. Кровь была их силой, скрытой за плотным слоем кожи, она помогала им жить. Малейшая потеря приводила к панике и попытке остановить жидкость, затолкнуть её обратно внутрь. Тело было храмом силы человека, храмом крови. Если целостность храма нарушалась и сила начинала уходить, человеку грозила опасность.       И он становился таким беспомощным, что дрожь брала только от одной мысли.

* * *

      Он стоял и смотрел, как Альберт, его старший брат и второй единомышленник, разговаривал со своим родным братом Уильямом. Смысла в этом разговоре особенного не было, потому что совсем скоро брат должен был умереть. Но если Альберту так станет легче убить его — пускай. У него и его людей всегда полно времени, потому что он сам руководит им.       Он взял стул и с треском сломал его. Выбрав самую острую палку, он протянул её Альберту. Тоже своеобразное испытание. Они могли взять нож с кухни или украсть ружьё из зала, но не стали. Сам Альберт почему-то не подумал об этом, а он не стал подкидывать ему эту идею. Так даже интереснее: сможет ли он вот так варварски убить родного брата?       В конце концов, он желал Уильяму самой мучительной смерти после того, что тот попытался сделать с Льюисом. Убивать этого аристократишку ножом было бы слишком милосердно. Он не забыл боль от вилки, которую сам воткнул себе в руку по его милости, не забыл, как тот унижал его дорогого брата. Пусть Уильям ощутит боль от дыры, которую оставит в нем эта острая ножка стула.       Мгновение — и палка оказалась в теле Уильяма. Альберт все ещё с силой давил на неё, а он смотрел ему в лицо. Самый старший из них был напряжен, он будто не был уверен, что палка вошла до конца. Уильям широко раскрыл глаза, посмотрев прямо в лицо брату, кашлянул кровью. В неверном свете лампы было не слишком видно все, но он определенно испытал наслаждение, когда разглядел, как медленно расползается пятно на рубашке аристократишки, как порванная ткань попадает в рану, а тело точно затягивает её внутрь, делая смерть ещё мучительнее и неприятнее. Палка так и осталась в теле, когда Уильям рухнул на пол.       Он подошёл к нему, чтобы посмотреть, как будет уходить жизнь из его глаз. Умирающий что-то спросил у него, но он ему не ответил. Обида и злость испарились, стоило ему увидеть мучения Мориарти-младшего. Было торжество и было наслаждение от идеального преступления, от того, что он смог отомстить за брата и за себя.       Кровь растекалась по полу, медленно впитывалась в деревянный пол, пропитывая дерево насквозь. Он посмотрел на тёмную лужу и мысленно вспомнил кровь на губе той женщины, которую он видел на границе двух миров. Тогда время будто замерло, давая ему получить настоящее удовольствие от этого зрелища. Но теперь вспоминать о таком казалось мерзостью. Тогда он видел женщину и кровь, сверкающую в свете солнца. Теперь перед ним лежал человек, которого он убил чужими руками. И не хотелось пачкать воспоминания о том светлом дне, вызывая их при взгляде на это ничтожество.       Он поднялся, решив, что стоит поторопиться. Им ещё надо было спрятаться и дождаться пожара. Уходя от Уильяма, он услышал его предсмертные хрипы. Подумал о том, что хрипеть ему осталось недолго, и закрыл дверь в комнату.

* * *

      Оказалось, что кровь не всегда привлекает взгляд. Во время убийства Уильяма он не испытывал ничего, кроме торжества и омерзения. Наслаждение тоже было, но он просто радовался, что отнимает жизнь у этого жалкого аристократишки. Наслаждение от вида крови просто пропало.       Он всегда был точно уверен, что получал удовольствие, когда видел кровь. Стоило ему представить простую рану, не на чьём-то конкретном теле, как тело охватывало странное ощущение. Это было приближающееся наслаждение, он четко чувствовал это. Но при воспоминании о той ночи он испытывал лишь омерзение и торжество, наслаждение первым идеальным преступлением, вот и все.       Возможно, что удовольствие было связано только с той картиной, которую он навсегда сохранил у себя в памяти. Яркий свет солнца, шум с главной улицы, резко контрастирующий с тишиной из подворотни, женщина, вся скрючившаяся и съёжившаяся, и кровь на её губе. Это воспоминание надежно засело в его голове, а он и не пытался его забыть. Не хотел этого.       Верно, удовольствие было связано именно с этой картиной. Больше он никогда не мог его получить, сколько бы не видел крови. А видел он её часто: обычные бытовые порезы и легкие раны. Несколько раз он сам случайно порезал свою кожу, порой видел раны Льюиса и Альберта. Но никаких эмоций при этом не было. Он был абсолютно равнодушен к крови, когда перевязывал свои раны и помогал братьям перевязать их. Вид алой жидкости не вызывал в нем такие бурные эмоции. Похоже, что кровь не всегда обладала способностью замедлять время и приковывать внимание. Он не мог точно сказать, что именно вызывало у него наслаждение, когда он вспоминал тот день, но это, видимо, была не кровь.       Хотя где-то в глубинах подсознания он знал, что это была именно она.

* * *

      Ради плана пришлось забрать себе имя Уильяма. Теперь для всех он был родным братом Альберта, Уильямом Джеймсом Мориарти, вторым сыном почившего графа Мориарти.       Имя дало множество привилегий. Они с Льюисом смогли поступить в Итон, смогли получить достойное образование. У них появилась масса возможностей развивать свои способности. Имя дало им шанс познакомиться с множеством полезных людей, найти своих единомышленников и наконец начать продумывать план, обещающий Англии открытие новой эры без сословного неравенства.       Закончив Итон, все три брата, объединённые одной идеей, хотели было приняться за план, однако это дело пришлось отложить. Альберт высказал здравую мысль: им нужно укрепить своё положение в обществе. Это была неприятная, но необходимая часть жизни аристократов. Связи и влияние, репутация и власть стали бы отличными инструментами для Преступного Лорда, которым братья хотели стать. Но сначала следовало получить все эти орудия.       На одном из вечеров, где они должны были присутствовать, Уильям познакомился с ней. Самая обычная девушка с чёрными волосами и тусклыми серыми глазами. Она, кажется, влюбилась в него с первого взгляда. Ему не хотелось давать ей никаких надежд, но приходилось быть вежливым, а потому девушка не поняла его намеков и решила, будто тоже приглянулась ему.       Она была дочерью того человека, на вечере которого они были, и поэтому весь дом был в её распоряжении. Под удивлённый взгляд Льюиса и многозначительные подмигивания Альберта Уильям ушёл под руку с той девушкой и скрылся с ней в комнате. Она никому не сказала, куда пошла, и они просто пропали с этого вечера.       В комнате девушка набросилась на него, жадно целуя в губы. За закрытой дверью можно было дать волю чувствам, забыть о приличиях. Он ответил ей, ощущая, как тело начало реагировать. Все-таки они оба были ещё молоды и не знали, каково любить физически.       Очень скоро они оказались на кровати, продолжая целоваться и крепко обнимать друг друга. Что-то щёлкнуло в голове Уильяма, когда она отстранилась и посмотрела на него серыми глазами, наполненными страстью. Он стал снимать рубашку и незаметно выложил самый обычный кинжал, который на всякий случай носил с собой. Девушка меж тем скинула своё одеяние, оставшись сразу обнаженной, и вновь наклонилась к нему. Рукой она опёрлась о кровать, и Уильям даже не удивился, когда услышал тихий вскрик. Девушка порезалась о нож.       На ладони показалась четкая и ровная рана. Из неё живо потекла багровая жидкость, которая в сумраке комнаты стала почти чёрной. Сначала линия была ровной, просто чуть взбухшей из-за выступившей крови. Но потом линию будто тоже кто-то разрезал, и из неё появилось множество маленьких ручейков, которые расчертили ладонь изящным узором.       Его как будто пронзило шпагой. В голове помутилось, сердце застучало быстрее. Все тело разом откликнулось, и он получил наслаждение не только эстетически, но и физически. Миллионы маленьких иголочек возбуждения разом вонзились в его плоть, и зрачки расширились, как у зверя, почуявшего добычу. Ему захотелось коснуться раны, слизать кровь и насладиться беспомощностью и страхом девушки до конца. Теперь она была прекрасна для него — вот такая открытая, обнаженная и бессильная, с пробитой защитой и медленно вытекающей жизненной силой. Тусклые глаза, наполненные ужасом, и багряная жидкость, омывающая нежную светлую ручку, доставили ему ни с чем несравнимое удовольствие, и ему хотелось иметь её всю ночь, весь следующий день и всегда, всю жизнь. Прекрасную, испуганную, беззащитную и окровавленную.       Но разум вовремя остановил его от необдуманного поступка. Уильям сделал вид, что сильно испугался, спросил, все ли в порядке. После помог перевязать рану и хотел заканчивать все это дело, с тщательно скрытым сожалением начиная собираться. Однако девушка, сделав, очевидно, над собой героическое усилие, остановила его и предложила продолжить.       Уильям никогда не чувствовал себя живее, чем в ту ночь. Первый раз он был осторожен, но затем отбросил всякие маски и стал просто наслаждаться девушкой. Она тоже оказалась неутомима, даже с раненой рукой, и была так податлива, что его сердце чуть не останавливалось. Кровать жалобно скрипела, повязка развязалась, и все простыни были в крови, будто кто-то совершил тут преступление. А они, не замечая ничего этого, наслаждались друг другом, любили друг друга физически всю ночь. И он каждый раз, когда доходил до пика наслаждения, непременно сначала смотрел на кровоточащую рану, а потом на лицо девушки перед ним. В бесцветных глазах за животным удовольствием он читал тщательно скрытую, почти забытую боль. Именно эта нотка помогала ему всякий раз достигать неземного наслаждения и продолжать своё дело с ещё большей энергией.       Утром они оба лежали в кровати, утомленные ночными играми. Уильям лежал с самого краю, смотрел в окно. Девушка, ненадолго задремавшая, открыла глаза и повернулась к нему. С нежностью провела рукой по его груди, пальцами слегка коснулась подбородка. Он повернул голову, взглянул на её лицо.       И вдруг испытал такое омерзение, что его едва не вывернуло. Он имел эту девушку всю ночь, как какую-то куртизанку, а теперь она вот так свободно касается его тела и так невинно улыбается ему, словно это не она кричала от страсти и порочно извивалась под ним ночью. Он видел боль этой девушки, видел её пробитую защиту тела, а сейчас она снова надевает эту ложно милую улыбку и хочет, чтобы он тоже улыбнулся ей в ответ.       Холодная ненависть поднялась в нем к той, кого ещё пару часов назад он считал эталоном красоты. Он хмуро сбросил её руку, отвернулся. Затем поднялся с постели и стал одеваться. Она тоже поднялась и принялась недоумевающе его расспрашивать. Обернувшись к ней, он увидел, как она с трудом и безуспешно натягивала на себя одеяло. Её правая грудь была открыта, а на ключицах алели следы их ночных игр. Омерзение снова накрыло его с головой. Эта девушка уже была запятнана, но продолжала строить из себя невинность. Как противно!       Уильям молча направился к двери. Она кинулась следом за ним, схватила его за рукав. Инстинктивно дёрнув рукой, он заставил её упасть на колени перед ним. Почти валяясь на полу, едва прикрываясь стянутым с кровати одеялом, она пыталась заставить его остаться. Он смотрел на неё холодно и безучастно некоторое время. Потом странно усмехнулся и вышел в коридор, чувствуя, как удовольствие наполняет его сердце. Он видел её кровавую рану на руке — она тянулась ею к нему — и видел боль и унижение в её бесцветных глазах.

* * *

      Когда на теле человека была рана и когда кровь начинала выступать из разрезанной кожи, приходило удовольствие. Вид алой жидкости, текущей по нежному телу, освещенному скромным светом Луны, очаровывал. Кровь окрашивала кожу в оттенки красного, иногда даже украшала чёрными узорами. И это было изумительно красиво.       Люди были прекрасны в своей беззащитности. Ему хотелось видеть их только такими — испуганными, беспомощными, с разбитой вдребезги защитой. Лишь тогда он мог получить удовольствие — не только физическое, но и эстетическое. И удовольствие это было столь сильным, что иногда он даже выпадал из реальности. В такие моменты страсть уводила его все дальше и дальше от настоящего мира.       Не то чтобы ему надо было слишком много крови. Ему не хотелось, чтобы женщина под ним умирала от боли и травм, пока он наслаждается ею. Нет, раны не должны были быть слишком серьезными. Одного или двух порезов было достаточно, и то не сильно глубоких. Кровь не должна была хлестать из ран, она должна была течь медленно, спокойно и величественно.       Возможно, именно поэтому Уильям пришёл к выводу, что не только кровь доставляет ему удовольствие. Если бы это была лишь она, он бы получал наслаждение после каждого убийства. Но он ничего не испытывал, кроме удовлетворения от проделанной работы, когда смотрел в глаза умирающих людей. Значит, нужно было что-то ещё.       Ночами он не раз возвращался мыслями к той девушке, которая, как он слышал, покончила с собой после того, как он ушёл от неё. Он старательно искал, что в ней было такого, отчего он смог получить это неземное наслаждение любовью. Кровь он видел почти у всех, кого знал. Хотя бы один раз он видел рану на каждом человеке. И все же лишь от неё он смог получить наслаждение.       Ответ напрашивался сам собой. Девушка поддавалась ему. Она не боролась с ним, не сопротивлялась. Приняв молча своё поражение, смирившись со своей раной, она отдалась ему со страстью и тоже получала от занятия какое-никакое удовольствие. Именно это ему и нужно было: покорность партнёра, его беззащитность, его нужда в нем.       Кровь стала символом этого, изумительно волшебным символом, способным остановить время. Когда он видел её в своих воспоминаниях, то понимал, что та девушка покорилась ему, смирилась с его напором и позволила ему делать с ней все, что он хотел. Он никогда не обратил бы на неё внимания, она была самой обычной и невзрачной. Но тогда, в ту ночь, под светом Луны, мягко льющимся из окон, она была так красива и так желанна для него.       Ведь кровь и покорность могли сделать что угодно прекрасным.