Единственное, что я знал

…в вожделении страстей, в вожделении будущей жизни, в вожделении продления настоящей. — Вторая Истина

1.

Похоронили отца. Сэм хотел бы что-нибудь сказать, но горло сдавливало тисками горечи: ни слёз, ни скорби, ни крика. Всё это осталось вне маленького частного кладбища, зарытое и ненужное. Мертвецам не обязательно знать про обиды. Мертвецам ни к чему эмоции живых. Шесть футов под землёй, свежевскопанная горка над. Табличка с именем и датой — и Сэма всегда удивляло, как бесполезна, оказывается, жизнь. — Все мы здесь окажемся, — кряхтел Хорхе, положив ладонь на плечо. Следом затянулся паршивой сигариллой, выдохнул: — Он был готов к этому. Всё в конце концов разделит упрямый дефис между двумя годами. Хватка у Хорхе тяжёлая и грубая. Сэм повёл плечами, желая скинуть его руку. — Да, — сказал, вздыхая, и больше ничего не мог. Это одинокие похороны; у отца остался только Хорхе, близкий и преданный друг. Абстрактный добрый дядька, периодически приносивший мелкому Сэму упаковки американских «твинков» с белым кремом. Всё своё детство Сэм боялся людей, его окружавших, но отлично запомнил эти сраные пирожные. Отлично запомнил сраного Хорхе. На Хорхе не было лица ни тогда, ни сейчас — смуглый усатый мужик, толстый и неповоротливый, похожий на сотню таких же. Обычно весел и шутлив, теперь угрюм и убит. — Пойдём. Оставим старика в покое. — Он снова хлопнул по плечу, но теперь уже потянув на себя. Сэм последний раз взглянул на свежую могилу с временной табличкой, проглотил сухим горлом слюну и пошёл за Хорхе. Нет больше слёз, нет жалости, нет ничего. Смерть это естественно: она ходит с нами бок о бок, а не ангелы-хранители. Сэм был достаточно взрослым, чтобы это понимать. Отец учил принимать правду жизни — правда не сладкая и не горькая, её нужно переварить и сделать выводы. Выводы Сэм сделал в машине Хорхе, бесшумно расплакавшись. Он стискивал зубы до боли, отворачиваясь к окну, и надеялся, что Хорхе не мог этого видеть. Высматривал обшарпанные магазинчики вдоль дороги, вглядывался в лица проезжающих водителей. Он правда надеялся не рыдать. Не чувствовать, притворяться холодным и чёрствым — но существовали вещи, с которыми оно никак не работало. Боль и одиночество — горели и обжигали. Ничейный щенок, оставшийся один на один с этим непонятным миром. С тупой тёткой, в тесном грязном доме — в блядской стране, бьющей все рекорды по преступности и обороту наркоты. Отец не просто был кем-то особенным, отец перешёл кому-то дорогу. Это месть: злобная, отчаянная, несправедливая. — Брось рыдать, цыплёнок, — сказал вдруг Хорхе, но не осуждающе, а будто бы устало. — Не трать эмоции на жалость. Может, это было и правильно, а может, иногда стоит спускать жизнь с ручника — в частности, прорыдаться в сопли. Сэм не смог ответить, сдавило спазмом горло. Только вытер нос голой рукой, размазывая слёзы. Хорхе выдохнул. В его старом Кадиллаке невкусно воняло табаком, а накладка на торпеду вся поцарапанная — и на торпеду же прилеплена пыльная копия Христа-Искупителя. — Тогда не прячься, — промямлил Хорхе, продолжая издеваться. — Я вижу, как ты рыдаешь. Христос не мог смотреть осуждающе, Христос был простым сувениром, но почему-то Сэму казалось, что статуэтка пялилась им в души. — Почему? — сипло спросил Сэм. — Почему всё… Так? Простой вопрос, на который никогда не найдётся полного ответа. — А ты хочешь правды? — Да. Хорхе погладил руль правой рукой. — Тебе не понравится. — Мне ничего в этой жизни не понравится, Хорхе. У меня больше нет отца, Хорхе, — и ты будешь скрывать от меня устройство этого дурацкого мира?! Сэм не сразу понял, что его прорвало, и скорбь тут же перетекла в обжигающий гнев — но он видел — видел, как осунулось круглое лицо Хорхе. Как нервно он положил обе руки на руль, как напряглось его тело. — Твой отец был очень нечестным человеком, — он звучал раздражённо. Вскрыли его застарелую рану. — На убийцу всегда найдётся убийца убийц. — Очень красиво, — бросил Сэм обиженно. — Нужно пройти некоторый путь, прежде чем ты сможешь понять эти вещи. В машине стало жарко — и виной не сотка градусов по Фаренгейту. — Ты мне не отец. Не воспитывай меня. — Я не собираюсь им быть. Ты просил правду — я дал правду. Делай что хочешь, Самуэль Родригез. И Хорхе действительно не собирался цацкаться с ним, как с родным. Только приоткрыл маленький потайной мир. Остальное — не его полномочия. Но это нервы, это пройдёт; Сэм откинулся на спинку, съехав вниз. Больше ничего не тревожило, кроме услышанной правды. Лишь боль в груди, да подростковое желание спасти прогнивший мир. — Тогда я встану на этот путь. — Ты понимаешь, что это такое? Мы не в фильмах про Рэмбо, цыплёнок. Сэм хотел ответить — нет. Не понимаю, отчего всё так плохо, и почему глаза щипало от недавних слёз. Хотел, и произнёс: — Когда-нибудь пойму. — Проспись дома. — Хорхе повернул во дворы, это дорога к его… Заведению? Сэм не знал, чем Хорхе занимался. Знал, где тот обитал, не более. — Приди в себя. Мари в курсе, она не станет тебя трогать. Тётя Мари — тётка Мария — могла быть занозой в жопе, и была ей всю жизнь, цапаясь с родным братом по любому поводу. Сэм метался между двух огней, больше вдохновлённый отцовской жизнью. Коллекцией холодного оружия в спальне, недолгим поездкам по пустыне на мотоцикле и японским телевизором «Сони Тринитрон», огромной цветной коробкой в гостиной. Иными словами — сытой беспечной жизнью. Сэму нравилось смотреть первого Рэмбо в гостях у отца, или перебирать взятые в прокат кассеты, подписанные ручкой как «кино про самураев». Нравилось снимать со стены катану, пока никто не видел, и махаться с воздухом. Но он вырос, а Мария окончательно прибрала к себе, оставляя все объяснения за порогом. Воспоминания о детстве рассыпались дорожной пылью. Хорхе резко затормозил, останавливаясь напротив входа. — Жди, — проворчал он и вышел. Оставил открытым окно. Заведение Хорхе в местность не вписывалось, по-цыгански яркое и здоровое. Прямо по улице шумели в тесной шиномонтажке. Толпа пиздюков гоняла мяч по дороге, периодически шугаясь проезжающих машин. Здесь достаточно тихо и чисто; небольшие жилые домики, маленький местный бизнес. Сэм, осмотревшись, сполз ниже, сгибаясь, желая скрыться и слиться. Вскоре на улице зашуршали: два голоса — Хорхе и кто-то ещё. Кто-то ещё сел назад и сразу заглянул на пассажирское, прямо в лицо. Сэм вздрогнул, увидев незнакомую морду. Мужик этот был здоровый, как отожравшийся кабан, от него воняло сигаретным табаком — и зубы неестественно белые, страшная криминальная лыба. — Это Самуэль? — отворачиваясь, спросил он у залезающего в машину Хорхе. — Да. Мужик насмешливо растянул лягушачий рот. Сэм пялился на него, полулёжа, и не мог оторваться — непонимание, естественный страх, интерес. Стоило старику умереть — и открывались какие-то новые стороны жизни. — Дядя Лу. — Дядя Лу протянул свою ладонь с грязью под ногтями. — Я дядя Лу. Будем знакомы. Хорхе заржал, заводя машину. Сэм поднялся и некрепко пожал протянутую руку. Появились вопросы. Срать ему на этого Лу, какую он вообще должен играть роль? — Отвезём цыплёнка домой и поедем, — объяснял Хорхе Лу. — Я сегодня играю в доброго копа. Это продолжение разговора, понимал Сэм. Всё осталось за кадром, сокрытое от нежных детских ушей. Он и не хотел знать, о чём те говорили. Зачем нужен дядя Лу, и почему Хорхе подхватил его по дороге домой. Их неинтересно слушать. Они не обсуждали ничего такого, за что реально зацепиться копу или просто любопытному уху. Слухи о покупке «Барсой» Ромарио, задницу какой-то Катрины; футбол и жопы — две темы, радостно подхваченные этими корешами. Сэм отвернулся к окну. Было обидно — за отца и себя. Какой некрасивый сюр. Может, действительно стоит проспаться.

***

Проспаться не помогло. Жизнь превратилась в день сурка: противные дети тётки Марии, пыльный диван в углу гостиной, худеющий отрывной календарь в прихожей. Сэм не знал, как Хорхе договаривался с Марией. Что ей говорил, что делил, что оставлял себе — но ходила она злющая. Как будто зажевало плёнку, крутилась по телеку одна и та же картинка. Сэм слышал разговоры, из которых понял: на похоронах его не должно было быть. Вообще. Никак. Два слова: папа умер. Живи с этим как хочешь, Самуэль Родригез. Есть вещи, которые детям знать не положено. Это честно — хотя бы по отношению к и так разбитой картине мира. Но Сэм там стоял, видел дешёвый гроб и сочувствие копателей. Помнил какого-то Лу и обращённое к нему «я сегодня добрый коп» — всё получило объяснение. Объяснение на уровне догадок. Вместе с отцом прикопали секреты, разделённые на троих. А трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы. От этого, конечно же, не легче. От Марии исходила напускная жалость, тупая и абсолютно бесполезная — слова про «бедный мальчик» ничуть не помогали, только злили. Сэм ненавидел быть слабым. Сэм ненавидел всё: тётку, её детей, этот тесный дом и подгоревшие кесадильи старшей Матильды. Матильда пыталась с ним разговаривать: — Это мамин кофе. Вернее, пыталась упрекать. Она стояла у плиты, грязной-старой-жирной плиты, в засаленном фартуке, с распущенными волосами. Сэм думал, что она даже не помыла руки. — И что? — равнодушно ответил он. — И то, — деревянной лопаткой Матильда перевернула кесадилью. Вытек сыр, затрещал жир, — если постоянно воровать из банки, она в конце концов тебя пропалит. — Не убедила. — Кофе Мария пила дешёвый. Поганая жижа с привкусом горелого, но Сэму выбирать не из чего. — Ты просто хочешь докопаться. — Хочешь, я скажу что-то честное и правдивое? Подпаленная кесадилья шлёпнулась о широкую тарелку. — Хочу. — Мама каждый день жалуется, в какой мы заднице, и винит в этом тебя. С твоего папы спроса уже нет. — О, правда? — Сэм сделал вид, будто удивился, но Матильда стояла спиной к нему. Увидеть всё равно бы не смогла. — Думаешь, я не понимаю? Все его двоюродные братья и сёстры, собранные в этом тараканнике, от разных отцов. Он не мог утверждать, но мужчины Марии остались в памяти безликими смазанными воспоминаниями, а вечно беременной она перестала ходить лишь несколько лет назад. Лишний рот — лишние траты; неродной рот — лишние неприятные траты. Сэму было стыдно, но он нигде не находил себя. Толкать пакетики с травкой или порошком — затея для долбоёбов-камикадзе со старшей школы. — Не думаю. Просто делюсь, — Матильда вздохнула. — Бери. Ешь. Вторая кесадилья у Матильды не сгорела. Сэм подошёл к плите и взял остывшую — ту самую, что подгорела с одной стороны. То ли из стыда за своё присутствие в чужом доме, то ли она просто остыла, и её можно спокойно есть. — Мать трахает тебе мозг? — Ей больше некому трахать мозг, Сэм. Энзо работает, Артур уехал, Лукреция мелкая, Софи тоже. Только я. — Энзо работал в сервисе? — Сэм не стал обращать внимания на жалобы, он зацепился за имя Энзо. — Да. До сих пор там. Он зацепился за имя — и зацепился за возможность подзаработать. — Они берут учеников? Матильда даже обернулась. Сэм посмотрел на её удивлённое (больше недовольное) лицо: нахмуренные тонкие брови и насупленный широкий нос. — Тебя? Ты что-то умеешь? — Колесо поменять смогу. Вновь запахло палёным; Матильда грязно выругалась под нос, спешно снимая кесадилью со сковородки. — Поговори с Энзо, — фыркнула она, шкрябая лопаткой по покрытию. — Не знаю. Сэм увлекался мотоциклами, как и большинство четырнадцатилетних мальчишек. Увлечение это началось с самого детства, отцовского гаража и подаренного на шестой день рождения альбома с наклейками. Все наклейки он не собрал, но трепетно хранил этот альбом какое-то время, так логично и банально. Кроме замены колёс, впрочем, ничему больше Сэм не успел научиться. Отец всегда был человеком занятым и скрытным. Вечером Сэм сидел на этой же кухне, разрисовывал школьную тетрадь. В соседней комнате Мария о чём-то спорила с Матильдой, разрывалась детским нытьём Софи, и Лукреция — где была Лукреция? О, ему было всё равно. Семья эта не вызывала никаких чувств, кроме желания уехать от них подальше. Отцовский чоппер нарисовался сам по себе. Сэм привычно набросал какой-то мотоцикл, но довёл формы уже машинально, вырисовывая длинный руль. Он делал это с тоской, естественной жалостью: чопперы ассоциировались с яркой Америкой, свободой, бесконечными дорогами — и широкой спиной отца, за которую раньше было трудно удержаться. Что Хорхе сделал с мотоциклом? Оставил? Он перейдёт Сэму по наследству? Или Марии — чтобы та просто продала? Сэм вздохнул. Взял украденные у Софи фломастеры, заштриховал голубым бензобак — в реальности он был чёрный, никак не раскрашенный, и это казалось дико скучным. Мотоциклы с наклеек пестрили яркими красками; языками пламени, черепами, абстрактными узорами — и Сэм повторял. Добавил синие вензеля, подвёл бирюзовым. От фломастера бумага скаталась мелкими катышками. На кухне появился Энзо. Прошлёпал босыми ногами, кинул что-то звенящее (ключи, наверное) на столешницу. Сэм не слышал, как тот вошёл в дом. — Привет, таракан. — Он растрепал отросшие патлы Сэма, у него была дурацкая привычка трепать младших по голове. — Опять мать с Тильдой срётся? — Привет. Не знаю. Это пролетело мимо, как пролетала остальная жизнь. Сэм отложил фломастер, поправил волосы, зализывая их назад. — Ну, срутся же, — усмехнулся Энзо, набирая себе воды из стоящего на столе кувшина. — Каждый день одно и то же. Энзо пах солидолом, и под ногтями у него всегда чёрная рабочая грязь — побочки работы в сервисе. — Наверное, из-за меня, — Сэм озвучил мысли вслух, вздыхая. — Тильда днём сказала, что я теперь у тёти Мари на шее. — Так и е-есть, — начал Энзо, растягивая, и сразу полез в холодильник. Достал приготовленные Матильдой кесадильи, вынул из духовки сковородку. — Заканчивай школу и вали, мой тебе совет. Прекрасный совет. Захотелось сказать много страшных и злых слов; вышло только оскалиться: — Спасибо, чёрт возьми. Сэм часто ершился в адрес одноклассников или родственников. Все они, так или иначе, находили предлог проехаться по душе. Проехаться жёсткими тракторными колёсами. Энзо подошёл, продолжая: — Артур уехал учиться в центр и ни о чём не жалеет. Я ему завидую. — Что ж сразу не в Штаты? — Можно и в Штаты, — потом он вернулся к сковородке, перевернул разогреваемые кесадильи, — с помощью твоего папочки уж точно. Папочка — а папочки нет, как его денег, имущества, истории за спиной, объяснений и разбитых детских надежд. Забыто. Похоронено. Сэм остро почувствовал колючий гнев, тяжесть в груди, маниакальное желание влезть в драку. Разнести всё в этом доме и сбежать. Построить свой путь, узнать правду. Правду, а не отговорки Хорхе. — Папы нет, — сквозь зубы ответил Сэм. — Папа мёртв. — Тебя здесь тоже не должно быть. — Энзо был спокоен, ничто в нём не выдавало ни желания задеть, ни горько высказаться в лицо (о несущественном). Правда, только правда. Он поставил на стол доску и сверху сковороду. — Ты, видимо, не в курсе, что твой отец убивал людей. В курсе ли те, кто убил отца? В курсе — что у Родригеза есть сын? Он-то в курсе убийств — ещё с самых похорон в курсе, поставленный перед выбором. Дом тёти Мари, колледж в центре Сан-Паулу, тупая неинтересная работа, семья, дети. Шанс остаться обычным; вырасти обычным, без тяжести отцовского дела за спиной. Шанс продолжить путь. Разрисовать мотоцикл голубыми вензелями, снять катану со стены — и как в фильмах про самураев, дешёвых, купленных в видеосалоне за бесценок. Месть там всегда подавалась как блюдо изысканное. Либо белое и чёрное. Инь-Ян. Сэм склонялся ко второму, вдохновлённый яркими картинками, жаждой и тягой к вкусной мести. Это не взрослое взвешенное желание — это обида, что останется до надгробия с упрямыми датами. — Я в курсе. Он смотрел на рисунок в тетради, избегая Энзо. — Об этом знает только мать и я. Думаю, ты в состоянии понять, почему к тебе такое отношение. — Тебе-то откуда знать? — Я работаю не на последнего человека, дурачок. Человек-то видел, что происходило на задворках, да. Кого убивают, кого милуют, кто правит, и кто валяется в ногах — Сэм не хотел быть ни одним из них. Хотел существовать вне всех каст, распотрошить змеиное гнездо. Хотел имя — и нести клинок как орудие мести. «Ну и работай дальше», — подумал он про Энзо, не говоря вслух. Встал, собрал свои вещи и ушёл, не прощаясь. Сегодня устроиться в сервис не вышло.

***

В какой-то передаче по телеку Сэм услышал, что детство определяет дальнейшую жизнь индивида. Клиническая психология описывала травмы как самых жестоких убийц. Конечно, ярким картинкам в телевизоре не всегда стоит верить, но Сэм зацепился; всегда цеплялся за возможное его оправдать. Так проще жить. Воображать себя сильным и особенным. Они ехали домой. Домой к отцу: Хорхе и Сэм, без груза в лице абстрактного Лу. Искупитель с торпеды никуда не пропал, всё так же пялился на них суровым осуждающим взглядом. Сэм не понимал, зачем этот сувенир нужен Хорхе, живущему в Бразилии уже не один десяток. Вопрос этот мучил. Совсем не круто размышлять о божественных промыслах, когда не верил ни ты, ни твой отец. — Зачем тебе Искупитель на торпеде? — решился в конце концов Сэм, притворяясь скучающим. Дорога за окном безликая: асфальтовый язык дороги, тёмно-желтые в заходящем солнце пески, лохматые кусты, тяжёлые фуры, старые машины, новые колесницы. Кипящий водоворот жизни — все спешили. Всем куда-нибудь надо. Вырваться из жужжащего Сан-Паулу в свои крошечные городишки. На радио тихо играла песенка с барабанами. Хорхе положил руку на открытое окно, усмехаясь: — А мы с ним братаны. Сэм не понял. Сэм не ожидал найти веру в таком человеке, как Хорхе. Скорее, тому к лицу суеверия, присущие отцу и его друзьям. Удача, фарт, вот эти яркие перстни-оковы на пальцах — загадочный криминальный мир, свято уверовавший в безнаказанность и сакральный четырёхлистник. Сэм не мог понять — в силу возраста, несформированных убеждений, обломанной тростинки-жизни. — Прямо братаны? Кореша? — нелепо съязвил он. — Вот у меня лежит камень на душе, — Хорхе начал объяснять чересчур эмоционально, как показалось. Вскинул некрасивую толстую руку: — Я ему выговорюсь — и вроде жить-то легче. Он у меня стоит в машине, но слышит и понимает. Сколько скелетов Хорхе закопал на том кладбище, сколько пластмассовый Христос уже выслушал? Что вообще имел в виду? Сэму от этого ни холодно, ни жарко — и прочитать библию от корки до корки не захотелось. Лишь разгоралось ощущение неизвестности, страха; не было у отца размеренной жизни перед цветным телеком. Был Хорхе, его кореш и божественный промысел. Странные лица в некрасивых татуировках. Ночные драки у порога. Постоянное напряжение. Тени, расставленные по углам. Мозг умеет блокировать детские воспоминания. Умеет — но Сэм стирал их самостоятельно, оставляя похоронную тоску о хорошей жизни. А может — просто повзрослел, как оно бывает с детьми войны. Читать взрослые книжки легче, когда начинаешь несправедливую жизнь понимать. — И о чём ты у него обычно просишь? — О прощении. — А. — Он всё слушает. И по-своему раскидывает. Кому подмазать, кому валют в карман подбросить, кого к тётке-смерти на каникулы. Если бы Сэм искал во всём намёки, непременно выдал бы: это ты убил моего отца. Ты, предатель, и поэтому сейчас морозился, прикрываясь сувенирной фигуркой. Но Сэм в это верил не сильнее, чем в бога. И за пробуждение поутру того никогда не благодарил. Они больше ни о чём не говорили. Говорить не о чем. Теплилось паршивое предвкушение — не сюрприза на день рождения, а встречи со своими страхами. Они раскрылись, как застарелый гнойник, и болели — Сэм знал, что, возможно, увидит отцовский дом в последний раз. Именно в таком состоянии, когда вещи на местах — и телевизор, и сложенные кассеты, и оружие над кроватью. Стерильный нетронутый порядок, запомнившийся именно таким. Ему придётся сделать выбор, раз и навсегда. Зло и добро. Инь и Ян. — Хорхе. Ты отдашь мне отцовский клинок? — А этот вопрос у Сэма возник неожиданно, зудящий и нервный. Перебивающий разговоры о сакральных сувенирах. — Зачем он тебе? — ответил Хорхе насмешливо, точно маленькому ребёнку. — Всему своё время. Умей дождаться. — Я не знаю, — это правда, — как память, может. Или, может, я буду мстить. Мне нужна работа, в конце концов. — Чистильщиком ворочаться — дело неблагодарное. — В ваших кругах нормально мстить. — Не полезнее, чем долбиться башкой об стену. Они почти приехали. Яркая заправка местной сети была маяком. Хорхе продолжал: — Ты не уничтожишь клан полностью, Сэм, это целая взаимозаменяемая система. Уйдёт один, придёт второй — и легче никому не станет. — Станет легче мне, — выпалил Сэм, не придавая словам особого значения. Становление на кривую дорожку казалось делом лёгким. — А потом уйдёт второй, за ним третий и четвёртый. — О, Сэм. Не будь таким наивным. Хорхе смеялся — смех прослеживался в легкомысленном тоне — или нервничал? Сэм тоже нервный, почти что натянутая леска, но больше по-детски обиженный. Большие дяди криминального мира имели право считать его дурачком, впрочем, учтиво забывая, как начинали сами. Не всем при рождении в рот вкладывалась золотая ложка. Это жизнь, утешал себя Сэм. И я когда-нибудь стану Христу ближайшим корешем. По приезде открылась удручающая картина. Коробки с вещами выносили из дома, грузили в белую Тойоту-пикап. Сэм остановился, держась за дверь авто, и просто смотрел. Не понимал, опоздал ли. Остались ли воспоминания на местах, или уже лежали, погруженные в коробки без маркировок. — Чего застыл? — недовольно окликнул отошедший Хорхе. — Закрывай дверь и пойдём. Дверь его Кадиллака закрывалась хреново. В доме пахло пылью. Прихожую разобрать не успели — или не стали — здесь остался цветастый расшитый ковёр и полочка для обуви. Вперёд по коридору гостиная, гремящие деревянные бусы в проходе. Бусы висели там всегда, отец любил эту безвкусицу: однажды Сэм их порвал, играясь с катаной, и на замену пёстрым блестящим пришли деревянные. Сейчас их, спутанные, подвязали к косяку. Хорхе бусы не нравились; Хорхе в целом будто бы хотел поскорее расправиться с этим местом. Сэм покорно шёл следом, прислушиваясь к возне в комнатах и на верхних этажах. Безымянные люди чистили чужое жилище. Чистильщики, подумал Сэм. Падальщики. Во главе со стервятником-Хорхе, наводившим здесь собственный порядок. Из гостиной на кухню, с кухни на задний двор, пустой и необустроенный. Некогда обустраивать, некогда высаживать кусты и стричь их, некогда заниматься красотой. У гаража Хорхе достал связку ключей, нетерпеливо открыл дверцу. Мотоцикл стоял на своём месте, накрытый брезентовым чехлом, громоздкий, одинокий. Какой-то символ пролетевшего детства. Либо символ неначатой жизни. — Что ты с ним сделаешь? — указал Сэм, обходя гараж по кругу. В остальном — ничего не изменилось. Баллончики с краской или смазкой громоздились на покосившейся полке. Гудели лампы на потолке. И запах — родной технический запах. Ассоциация со свободой, кино, странными людьми, коллекцией оружия, бескрайними пустынями. Песок в волосах, обожжённая о выхлопную трубу икра. От воспоминаний становилось тоскливо, как будто кого-то хоронили второй раз. Не ностальгия. Обида. — Заберу себе на хранение. — Хорхе пожал плечами. — Тебе пока оно ни к чему. У Хорхе осталось всё — дом, мотоцикл, ключи от всех дверей, код от здоровенного сейфа в углу — Сэм не понимал, почему это было так. Почему Искупитель не отсчитал долю и ему, а отдал Хорхе на коротком поводке. Из сейфа он достал большой серебристый футляр, положил на верстак. — Иди сюда, — позвал. На бархатной чёрной подложке лежала катана в ножнах — настоящая, орудие убийства, изысканное восточное оружие. Не те сувенирные, что украшали стену. Не те, которые знал Сэм. Клинок Изуми Мурасамы из красивых отцовских рассказов. Сэм замер, ощущая, как неприятно сдавливало грудь. Хуже, чем воспоминания. Хуже, чем похороны. — В Японии он может и стоит сотни тысяч долларов, и ценится повыше, но в Бразилии я могу его продать за пару сотен реалов как сувенир, — объяснял Хорхе, вынимая клинок из ножен. Серебристое лезвие блеснуло на ярком гаражном свету. — Это единственная вещь, которую тебе завещали. Что ты будешь с ним делать, что случится после… Что ж, это твоё дело. Затем Хорхе передал катану Сэму в руки: Сэм почувствовал это, реальный вес оружия, приятную, правильную тяжесть, холодную сталь на ладони. Гравировка Мурасамы под гардой — тигриная морда в стиле традиционных японских картин — сразу привлекла внимание. Она не была ровной, выбитая будто самоучкой. Старательно, от сердца — но не так красиво, как в фильмах или на сувенирах. — Может, повесишь на стену. Может, удачно продашь и устроишься в мире. А может, твои детские фантазии воплотятся в жизнь, — Хорхе продолжал с грустью, как Сэму показалось, и он мог это понять. — Серж просил оставить его тебе. Я своё слово сдержал. — Зачем? Сказал Сэм тихо — и с душой. Не вымученная гордость, не вдохновение после просмотра боевика. Реальность. Зачем, на что намекал? Чего хотел? Сэм ничего не знал в этой жизни; у него не было хобби, кроме мотоциклов и рисования. Не было истории, кроме жизни с тётей и редких встреч с отцом. Тайны окружали с самого детства, вырываясь сейчас наружу. — Я знаю? — ощерился Хорхе. — Я не знаю чужих мотивов. Он не хотел об этом говорить, либо не хотел говорить сейчас, с сопливым пиздюком. Поэтому развернулся к выходу, бросая из-за плеча: — Поедем. Твоя тётка сожрёт меня живьём. Если бы Сэм ездил на машине и держал на торпеде Христа, обязательно спросил бы, в чём цимес. Но вместо этого повернулся к уходящему Хорхе, опуская катану. — Кто ты, Хорхе? Чем ты занимаешься? Показалось, будто в гараже стало очень холодно, пробивало дрожью до самых костей. Хорхе развернулся, недовольный и собранный. — Я? — переспросил, словно не соображал, о чём речь. Пальцы на рукояти смыкались крепко, как звенья цепи. Тётка сожрёт их обоих, это вопрос времени. Это вопрос становления, важнейшего выбора — тётка — или большая криминальная семья. Мужики в татуировках, деньги и власть. Власть. Или справедливость — для этих мужиков. Божественный суд. На убийцу всегда найдётся убийца убийц; фраза эта Сэму хорошо запомнилась, хлёсткая, точно кнут для гончей. Он убрал катану в ножны, медленно и осторожно, смакуя шуршание крепкой стали. Положил на место, мягкую подложку. И сказал абсолютно серьёзным, взрослым тоном: — Дай мне шанс, Хорхе. Попроси у своего кореша милость.

***

Сэм мягко затормозил. Опёрся на ноги, но мотор глушить не спешил. Прошло… Достаточно времени, чтобы открыть мир заново. Пересмотреть взгляды, подсмотреть новые, обрасти коркой и сохранить некоторую сентиментальность — потому что иначе Сэма здесь вообще бы не было. Потому что он думал, это честно. Потому что за четыре года успеваешь переварить себя — или вовсе сдохнуть. Дом Марии такой же грязный, некрасивый и абсолютно неприметный на улице, где всегда шумно и пёстрые граффити украшали все заборы. У обочины стояла машина Энзо, старый побитый жизнью француз; у крыльца велосипед Софи со снятым колесом, совсем уже заржавевший. Бельё на покосившейся сушилке. Сдутый розовый мячик с Сейлор Мун под ступенькой. Дом был здесь. Дом, пригревший оторванного от матери щенка и защитивший от нападок бродячих псин. Дом, который пришлось предать ради личных целей. Щенок, примкнувший ко взрослым псинам, вырос в резвый молодняк. Он их не испугался. Он к ним прилип, как к материнскому соску, подобное к подобному — об этом говорили так. Стыдно, впрочем, не было. Теплота и горечь — вот что Сэм чувствовал, не решаясь заглушить мотоцикл. Постучать в дверь, поприветствовать Марию. Или Матильду, которая очень хотела вкусно готовить. Или Артура, которого Сэм так и не дождался на каникулы. Или Энзо — кислую насмешливую морду Энзо — что очень рвался под крыло к дилерам. Или мелких: как они, где сейчас? Единственная родная семья, оставшаяся у Сэма. Не люди Хорхе, не сам Хорхе, не его пёс Лу. Тётя Мари, их противница. Когда Сэм уже хотел уехать, забрав с собой невысказанное, дверь открылась, и на свету показалась фигура. Угадывать не пришлось. — Сэм? Самуэль? — хрипло окликнула Мария. Да, это я! — хотелось радостно крикнуть. Вместо этого Сэм повернул ключ и откинул подножку. Он снял шлем, походя к порогу; из-за визора мир казался темнее, чем есть на самом деле. Словно подкрутили искусственно краски, либо в это просто захотелось верить. А лицо у Марии постарело, осунулось. Вся изменилась, будто дети окончательно высосали жизнь, оставив лишь эту оболочку. Оболочку старой сухой женщины. — Привет, тётя Мари, — Сэм постарался улыбнуться. Это невесело. Она вцепилась в расстёгнутый бомбер, рассматривала лицо — знакомое и совершенно незнакомое в один момент. Сэм понимал, изменился и он. Стал старше, выше, шире, отрастил нормальные усы с бородкой и волосы — как у самураев с дешёвых кассет. Изменения неизбежный процесс — утверждение не только про внешность. Нет знакомых разговоров на фоне, только пищащая детская передача по телеку. Никаких больше красок, серость и уныние бедного дома. — Господь, Сэм. — Он видел недопонимание и печаль в чужих глазах. — Случилось чего? — Нет. Я бы хотел… Поговорить. Проведать тебя? Или замолить грехи. Мария отпустила куртку. Махнула рукой, подобравшись: — Проходи. Софи выглядывала из комнаты, прячась за дверной косяк. Похожая на мать, смуглая и растрёпанная. Смотрела на них, не решаясь ни выйти, ни поздороваться. Сэм не стал ей ничего говорить, вспоминая себя и детство с проходящими через дом мордами. Молча снял кроссовки, молча положил шлем на тумбу в прихожей. — Я разбирала вещи и нашла что-то твоё, — рассказывала Мария, пока шла на кухню. Может, совершенно не в тему, но это приятно слышать. — Тетрадь с рисунками, альбом, книжки. Не заберёшь? Она взяла с плиты чайник, поставила под кран. — Жалко выкидывать, — следом закончила свой монолог. — Посмотрю. Сэм сел за стол. Не менялось ничего. Почистили плиту и, возможно, купили пару новых тарелок, но Сэм запомнил кухню именно такой. Тесная, старая, неудобная. Плита зажигалась плохо, как и несколько лет назад. А электрический чайник покупать никто не собирался. — Как ты здесь, тёть Мари? Сэм врал, будто нашёл работу. Ему нашли работу, помогли, обустроили, школьный друг позвал жить к себе. Врал так много, что сейчас уже путался в собственном вранье: правдой были добродушные Хорхе и Лу, пригревшие щенка под толстыми боками. Щенок дрался с борзыми слюнявыми псинами — за себя будущего, не за них. Щенок получал пизды, щенок ошибался. Много что делал, чего тётке знать не надо. Тётка уже знала достаточно, их последняя встреча закончилась ссорой — кто будет верить в неумелый пиздёж? И кто будет держать у себя кого-то, вроде Самуэля Родригеза. Они сделали выбор. — Неплохо. — Она села рядом, сложив руки. — Все растут, разбегаются, кто куда… Да что о них, как ты сам? — Я уезжаю в Японию. Поэтому он сидел здесь. Поэтому захотел поговорить или попрощаться — как лягут карты. Сэм не мог этого знать наперёд, к дому тянуло лишь душой. — В Японию? — щурясь, переспросила Мария. — Я б и сам не поверил. Но жизнь заносит в интересные ситуации. — Зачем, Сэм? — Учиться. Я всегда мечтал об этом. Сэм снова врал, но врал отчасти. Его навыки оставляли желать лучшего, а клинок требовал починки; Изуми Мурасама — вот первый человек на длинном пути. Длинном пути большой лжи. Если играть, то играть по-крупному. До последнего цента. — О, — чайник засвистел, Мария сразу поднялась с места, — тогда я рада за тебя. Она не звучала так, будто бы действительно рада — знала, кем был её брат. Чем увлекался, чем занимался. Чем жил, в конце концов. Но теперь, скорее всего, осталось безразличие и ничего более. Как когда-то у Сэма касательно её семьи. Так же пресно он делился фильтрованными подробностями жизни. — Кофе? Ты любил кофе. — Кофе. Мария достала из шкафчика банку. Вспомнила: — А я смотрю, мотоцикл всё-таки тебе достался. Это подняло на смех — такое простецкое и наивное, почти как у любой сердобольной матушки. Да, его мотоцикл. Очень похожий на тот, оставшийся на страницах тетради. Сэм до сих пор помнил, что рисовал на кухне дизайн для отцовского чоппера. Бензобак он так и не разукрасил, но держал в памяти полузабытую мечту. Подумал: хорошо было бы воплотить в жизнь. После Японии, может. Разрисовать верную лошадку, сделать себе стиль. — Достался, — произнёс он с теплотой и гордостью. Они поговорили на отвлечённые темы, про выросших детей и какие-то затёртые моменты десятилетней давности; Сэм умел увести тему в иное русло, как и Мария. Оба всё понимали, любезничая друг перед другом. В лести нет смысла. Скажи Мария прямо — я считаю, что ты ошибаешься, — Сэм бы понял и не обиделся. Но так надо, так делали все. Врать, когда тебе оно выгодно. Скрывать эмоции и правду. Сэм привык. Сэму тоже больно. Утешение херовое. И теперь Мария пила растворимый «нескафе», а не молотый. Тетрадь Сэм забрал. Ту самую, с рисунками, без того растрёпанную и помятую запихнул в карман. Обулся, взял шлем. На пороге мялся, словно собрался покаяться перед статуэткой в машине Хорхе. Хотел сказать нечто важное, а слова застревали в горле, булькая желчью и слюной. Больно не прощаться, больно шагать после этого в неизвестность. Мария похлопала по плечу, вытягиваясь. Тихо сказала: — Ну, удачи. — И тебе, — вздыхал Сэм, — удачи. Разошлись без лобызаний, сухо и мирно. Страшно поворачиваться спиной, натягивать на голову шлем и скрываться от мира — но Сэм сделал шаг.

***

— Спасибо, что помог с документами, Лу. Сэм не стал выдавливать из себя что-то вроде «от души, братан». Простое человеческое «спасибо» искреннее любого жаргона. Лу ухмыльнулся, принимая благодарность молча. Время заставило посмотреть на Лу — Луиса, Сэм узнал его полное имя — по-другому. Он не такой страшный, как казалось ранее, и даже что-то в нём было, чего Сэм не распознавал. Хотя и ассоциировался он с образами из прошлого, Лу давно изменился: отрастил себе волосы, заплёл в брейды, набил парочку новых тату, подкачался. Уже не так похож на резвого уголовника по правую руку с Хорхе. Да и человек хороший, моложе суетливого старика. Знал, как располагать к себе народ. Плыл на одной волне. Тоже любил татуировки, тоже мог набить пару морд и выйти с деньгами. Пошутить про жопы, сиськи или дерьмо. Свой парень. — Такой ты тут пиздюк, — Лу посмеялся, рассматривая фотографию Сэма в паспорте. Вложил билет обратно, передал в руки. — Ну что, расскажешь потом, каково просыпаться в окружении японочек? Прозвучало вымученно. Неловко. Секс и футбол — неизменно любимые темы Лу. Даже не чёртов квартал Либердади, подошедший бы к теме, или разборки. Даже не сальная гордость за «своего парня». Столько подходящих крючков, столько возможностей — и в итоге только одна звенящая пошлость из похабного рта. Ничего из этого — секс или футбол — Сэму не нравилось ни ранее, ни сейчас. Он не рассматривал женские задницы, не пользовался услугами эскортниц, не снюхивал в угаре кокаин с искусственных сисек, как делали многие в новом окружении. Не интересовало, не горело. Сэм никогда не умел развлекаться, однако отсутствие интересов порой заставляло задуматься. Это можно оправдать тяжёлым детством — не до подростковых влюблённостей, прогулок за ручку и валентинок. Можно оправдать отсутствием материнского тепла. Можно ещё что-нибудь выдумать — но Сэм просто понимал, теперь ничего не мешало уйти в отрыв. Он совершеннолетний, он прошёл стадию подростковых выебонов, у него красивое лицо и тело, и случайные женщины вроде бы говорили, будто он «ничего». Просто не горело. Никто не мог поджечь. Он не знал, что с этим делать — и не хотел решать. И Лу — господь, зачем? — Лу сковырнул подсохшую корочку с раны. — Ты знаешь, я не умею развлекаться, — слабо оправдался Сэм, надеясь, что звучал убедительно. — Да брось, — Лу закинул мускулистую руку на плечи, как хорошему другу, — не будь сопляком, попробуй! Экзотика, Сэм! Бояться нечего, а воспоминания на всю жизнь. «Ты едешь в неебическую Японию — и не собираешься искать, чем бы там догнаться. Я тебя не понимаю, чувак», — слышал Сэм вместо всего сказанного. Скорее, он бы искал, где взять в аренду резвый Кавасаки и размазаться фаршем по аккуратным японским дорогам. Где нарваться на проблемы, где показать себя, узнать слабые стороны. Сжигать — не любовью, драйвом. Угнаться за непрожитыми в суматохе эмоциями. За себя обидно — обидно и за Лу. Он, наверное, искал в своих людях свободу — а Сэм оказался зажатым, холодным, неспособным даже попробовать. Не верил, словно ебля без обязательств нечто сокрушительное, как цунами. Не понимал, как люди сцеплялись друг с другом, не протащив себя через бурю эмоций. Или — просто не находился удобный человек. Единственное утешение в главном: Сэм не считал, будто кому-то принадлежал. Сам по себе, со своим грузом. Какое кому дело, с кем он спал? — О-окей. Только не сдохни потом от зависти, — в конце концов он подыграл, ухмыляясь Лу в лицо. — А, — Лу отпрянул, всё такой же смешной, словно подхваченный волной, — я, честно, постараюсь. Но дело имелось. Сэм снова вымученно посмеялся, посмотрел на часы. Нервная привычка, отвлекаться на время (вместо курения). Делать вид, будто куда-то спешишь. Врать, прикрываясь невероятно тупыми вещами. Времени достаточно, чтобы пройти паспортный контроль несколько раз и ещё дожидаться самолёта в стерильной зоне — но Сэму требовалось уйти. Разгрузиться. Подумать. Лу расковырял маленькую ранку до самого мяса. Может, он и не был каким-то извращенцем, просто искал способ подойти. Подступиться к отрешённому от дел Сэму, разворошить, зажечь. Парни при гадюшнике Хорхе все как один улыбчивые — и только свободный агент Сэм держался от всех тусовок подальше. А Лу — ну, Лу общительный. Использовал популярные темы. Что ещё ему делать? Но и здесь Сэм оказался непробиваемым. Не зануда, не заносчивый, не маменькин сопляк — просто человек в себе. Сэм вообще решил, что близких связей с этими людьми иметь не стоит. Сделать себе имя за их счёт, не более. Человеку с Христом в ближайших корешах мусор под ногами не нужен. И любви на войне вовсе не место, не так ли? — Мне пора, наверное. — Сэм снова посмотрел на часы. Прошло всего несколько минут. Лу взялся за ключ, включил аккумулятор — не верил, не доверял, посмотрел на магнитолу сам. — Рановато. — Я везу оружие, ты знаешь. — А, ну да, — он призадумался, посмотрев на Сэма, и повернул ключ обратно, вынимая из зажигания. — Действительно. Сэм ещё немного посидел в машине, буквально пару секунд, и вылез вслед за Лу, забрать свои вещи. В багажник небольшого седана идеально поместился кейс и чёрная спортивная сумка. Как нечто нужное. Правильное. Правильная тяжесть багажа — внутреннего и внешнего — в руках. Правильные мысли — мысли отваливались, сменяясь, а Сэм уже и не вспоминал, что задевало ранее. Правильное прощание. Лу притянул к себе, по-мужицки похлопав, и Сэм нелепо обнял его, подтягивая сумку на плечо. Единственное оставалось неправильным. То, как Лу улыбался, любил касаться и ржать, обнажая отбеленные зубы. Словно выбивалась искра от кремня зажигалки; потухшей без керосина, но ещё живой. Однако Сэм перестал об этом думать, едва переступил порог аэропорта.

***

Япония похожа на утопию, она всегда умела удивлять. Яркими кричащими билбордами, граничащими с теснотой муравейников мегаполиса. Безумными изобретениями или технологиями будто-бы-из-будущего. Своей историей, менталитетом, культурой, обычаями. И — господь — медиа-продуктами. Замыливались глаза от одного взгляда вокруг. Сэму было мало — и запредельно одновременно. Он изучал язык, саму страну и географию, но увидеть живьём — стоило многого. Дышалось легче, несмотря на суету, а картинка искажалась под впечатлением. Проходя сквозь аэропорт, Сэм не успевал следить за серыми японцами или мелькающими табло на фоне. Гудел в голове шуршащий, непонятный голос с динамиков. Ясна лишь истина: в этом потоке жизни легко потеряться. Забыться и, что хуже, получить пыль в глаза вместо ценного урока. Аэропорт встречал надписями «добро пожаловать домой» на японском и «добро пожаловать в гости» на английском; выискивать табличку специально не пришлось. Сэм просто зацепился, спускаясь на эскалаторе вниз, за знакомые слова. Честно цеплялся за любое, созданное привлекать внимание. Реклама рамена с голубым котом Дораэмоном в коридоре. Реклама часов «касио». Ещё одна реклама у выхода — теперь уже для туристов, с тем же посылом «добро пожаловать». В такси Сэм понял, что его оно, на самом деле, утомляло. И новые часы «касио» на руке — на них смотришь уже как-то по-другому. Тот номер гостиницы, который Сэм снял на время поисков постоянного жилища, окнами выходил на утопичный стеклянный мегаполис. Он бликовал далёкими яркими вывесками — неоновыми, резкими, пёстрыми — все разные, но такие одинаковые в общей куче. Осака — тяжёлый город. Если не знать, куда податься, можно заблудиться в блестящих коробках или внутри самого себя. И Сэм не знал. Отчаяние навалило резко, точно кирпич на голову; он разрешил себе немного потеряться. Бродил по улицам, изучая их. Пробивался, как в муравейнике, слишком странный на фоне местных. Зашёл в наслышанный «Ичиран рамен», где стоял вендинговый аппарат при входе, и каждый стол был плотно отгорожен от соседей. Укромные местечки для муравьишек, одиночные сидячие места. Молча заполни бумажку с предпочтениями, молча отдай, — затем получи миску с раменом из окошка перед мордой. Безликий официант с той стороны говорил «приятного аппетита» и опускал занавеску. Единственные слова, что Сэм услышал, не считая лакея при входе. Здесь ценили приватность. Сэм посчитал это очаровательным — но не знал при этом, как искать Мурасаму. У кого спросить. Куда наведаться. Вот что сбивало с толку, падая кирпичом на башку, не яркие рекламы. Это не Бразилия, где каждый прохожий тебе друг. Строгий менталитет, железное воспитание. Сэм ел этот суп — тонкатцу рамен с наваристым бульоном и блямбой свинины — и не вспоминал ничего знакомого. Привычного. Всё казалось чужим. Отец знал эту страну куда лучше. Лучше знал Мурасаму. И, может, заранее дал бы направление, если бы предвидел, как всё случится. Всё это не скучнее и не лучше, чем в детстве кидать мяч об стенку от безделья. Сэм ел суп, понимая, что ошибся с количеством перца. Не разогревало — откровенно жгло, и день показался ещё более бесполезным — как мазок перечной пасты на краю цветастой плошки. Дни вообще стали бесполезными. Найди агента по жилищу, найди ближайший 7-11, прокорми себя, посмотри идиотское цветастое шоу по ТВ, где иероглифы занимали половину экрана. Сэм крутился, точно сраный хомяк в колесе, и постоянно возвращался в детство после похорон. Скорее всего, Лу оказался прав: себя нужно чем-то подпитывать, острым и необычным, чтобы не сдохнуть в японских бетонных джунглях. Точно прав, как Сэм бы ни хотел верить в обратное. Жрать макароны с перцем в понятие не входило, нужно человеческое. Общение, контакт, сцепление — так люди приклеиваются друг к другу, так зажигается огонь. Но в Японии… Было трудно. Сэм убедился в этом окончательно, когда (всё-таки) найденный агент покинул квартиру, собранный и строгий, разговаривающий исключительно по бумажке. Ни фразой больше, ни фразой меньше. Только по делу, отвлекаясь на звонки, — о, у него был мобильник, чёрный ящик с антенной. Занятой человек. У Сэма такие доверие вызывали лишь в одной сфере — сфере их деятельности. Всё изменил случай. Нелепый, но чёткий, как попадание в десять из десяти. Припозднившись, Сэм тащился к съёмной квартире по неприметным улицам; таким, какие для туристов не созданы, и знакомы лишь местным — он всё ещё изучал незнакомую Японию. Приценивался. Думал, с какой стороны подойти к блядской Осаке. В конце концов — подошёл. Из неопознанного заведения вышвырнули за шкирку человека (издалека оно показалось баром или чем-то таким). Явно пьяницу, явно завязалась неплохая драка: на дорогу выскочили два мужика в строгой одежде, а рядом — развалился на побитом асфальте тот ужратый клерк. Они крикнули что-то злое, получили в ответ то же самое — затем отпинали, заставив подняться и ретироваться. Клерк показался настолько бухим, что ему впору накидывать кредиты и втягивать в пирамиды: всё равно ничего не вспомнит наутро. Сэм, дождавшись, пока двое бугаев уйдут, рванул за этим уползающим по-медвежьи дебоширом. Сейчас или никогда — сегодняшней ночью на улице и так слишком громко. Сэм быстренько нагнал клерка и, технично схватив сзади, затащил в тесный переулок. Повалил на землю, башкой в пол, заломал руки, придержал запястья — щелчок суставов, недовольное пьяное мычание. Обидно получать пизды дважды за вечер, но иногда оно неизбежно. Впрочем, нанесение дополнительных увечий в планы не входило. Так, провести небольшое интервью. Кому-то смешно, кому-то не очень. Если тусовкой заведовал кто-то из местной мафии — Сэм мог бы попробовать к ним влиться. Или вступить в диалог, просто поинтересоваться, как у человека — знаешь Мурасаму? Даже не выёбываться послужным, лишь показать бесценный клинок с небрежной гравировкой. И что-то подсказывало, что Мурасаму знали многие из якудзы. Не простой он человек — искусный оружейник ценился дорого. Хотя бы у коллекционеров, любителей понтов. — С кем ты дрался? — спросил Сэм по-японски, поднимая чужую голову за волосы. — Что? — Мужик напрягся всем телом, это чувствовалось. Пьяный язык заплетался. — Повторяю: кто те люди? Он нечленораздельно заныл, резко покосившись назад, насколько позволяло положение — в этот же момент на спину Сэма опустилась ступня. Крепкие ботинки, хорошие — но вдруг стало не до шуток, а пальцы будто сами ослабли. — Ответь лучше, кто ты, — сказали из-за спины, — я тебя раньше не видел. Думать пришлось быстро, действовать ещё быстрее: отпустить клерка, резко развернуться, цепляясь за ногу, дать кулаком в морду. Этот кто-то был пониже, но в навыках явно не уступал, если не превосходил. Ладно. Если драка и неприятности — значит оно. Разве не за этим Сэм сюда приехал? Не об этом думал, сидя в машине Лу? Сэму сорвало башку молодой безрассудностью, как срывает пробку на вспененном шампанском. Он месился с незнакомым бандитом на всплеске эмоций, он получал по морде, тот получал по морде; некрасивый танец некрасивого переулка. Щипало содранные костяшки, болели руки, с губы стекала кровь, и челюсть совсем недобро заныла — и когда Сэм словил свежий приступ агрессии, появился третий персонаж. — Отпусти его, Хиро, — причитал подошедший, такой же дебил на лицо, только немного старше, — ну что за хуйню вы тут устроили? Хиро — какое дурацкое имя, имя ли? — Сэма отпустил, и Сэм почувствовал, как подкосились ноги. Закружилась голова, подкатила тошнота. Отвыкшее от драк тело стало бесполезным, игрушечным — неуправляемым. Давно его так не пиздили, давно не было таких боевиков. Возвращались чувства, чистые и без примеси адреналина. Он, выдохшийся, сполз по стенке. Заметил, что испарился клерк-алкаш. Эти два кореша ругались совсем рядом, а в ругани проскользнуло имя Горо. Имя, кличка, фамилия — Сэм не хотел разбираться, он просто обозначил их как Горо и Хиро. Горо подошёл ближе, медленно и вразвалочку, будто красовался на блядском подиуме у Ёдзи Ямамото. Затем внимательно рассмотрел; Сэм тоже зыркнул исподлобья, обессиленно и злобно, но быстро сдался, принимая поражение. Свет от ближайшего фонаря немного попадал на лицо, бил по глазам. Рассмотреть Горо целиком не получилось. — Кажется, я мог о тебе знать. — Горо наклонил голову, продолжая рисоваться. — Определённо точно что-то слышал. — И что? — огрызнулся Сэм. — И то, что для прохожего ты слишком хорошо дерёшься. — Он выставил правую руку, указывая на стоящего рядом Хиро. — И говоришь по-японски, что с твоей внешностью не вяжется. — По-моему, здесь можно найти логику. — Можно и нужно, но простых совпадений не бывает. Назови своё имя, парень. Сэм уверен, что это как раз совпадение, пошлое и тупое, как в фильмах. Какой-то Горо — кто он, блядь? Из какой-то семьи, клана, просто мимо шёл повыёбываться? Какой-то Горо делал вид, будто его знал, и выглядел чересчур уверенным в своих догадках. Чугунная башка трещала, а много думать в подвешенном состоянии вредно. Сэм вдохнул холодный ночной воздух, говоря: — Не здесь. И не при посторонних. И подумал — он очень глупый: они неприятно рассмеялись, будто понторезы со старшей школы. — Окай, — Горо спародировал кого-то из знаменитых американцев. Скомандовал, как псине: — Поднимайся. Заведение, откуда выпнули клерка, слишком похоже на бордель, пусть и не хотело таким казаться. Розоватый свет, серьёзные люди, красивые распутные женщины на их коленях. За полупрозрачной бамбуковой ширмой в конце помещения был проход — Сэма вёл Горо, виляя между тел и фурнитуры, и привёл наконец в комнату. Комната как комната. Тёмная, с четырьмя низкими столами и подушками на полу. Под крышей были длинные узкие окна, сквозь которые проникал натуральный свет с улицы. Какая-то неиспользуемая локация, подумал Сэм. Либо закуток для своих. Горо щёлкнул выключателем — загорелись маленькие светильники на потолке, создали приятный желтоватый полумрак. Теперь видно, что здесь обычно пили и жрали: на ближайшем столике стояла полупустая бутылка с блеклой этикеткой и две стопки рядом. Сэм ничего не ощущал. Ни стыда, ни страха, ни желания сбежать. Будто всё было естественно, и так должна поворачиваться жизнь. Нужное предчувствие или отголоски безрассудства. Или Сэму уже нечего терять. Оправдываться за поступки справедливо — в конце концов, поколотил этому Горо какого-то пахана. Он плюхнулся на подушку. Башка гудела. Слепил даже такой неяркий свет, танцевали белые мухи перед глазами, и его всего будто бы закручивало в воронку. Горо вернулся (он уходил) с высоким стаканом, поставил прямо перед Сэмом, сел напротив. По виду — вода. По вкусу — также. Горо сразу обозначил: — Ты можешь общаться со мной просто как с европейцем. И делать ошибки. Я твоё черномазое лицо прекрасно вижу. — Он проследил, как Сэм пил, ещё добавив: — Я не слепой. Хотя Сэм расслышал это как «я не тупой», специально или по ошибке. — А ещё я знаю английский. — Предпочту японский. Из всех вариантов Сэм вообще бы выбрал португальский. Стакан он приложил ко лбу. — И всё-таки, как твоё имя? — Самуэль. Родригез. Он, естественно, представлялся полностью. Если Горо так важно имя, оно могло много значить. Лицо Горо изменилось, заиграло красками, он расслабил плечи. У Сэма остался мягкий португальский акцент, и каждый японец слушал его с удивлением на лице — но скромно молчал в силу воспитания. Однако дело не в акценте, и даже не в поводах этой внезапной встречи. Горо что-то вспоминал, казалось. Сэм напрягся в ожидании. Поставил стакан. На лбу осталось мокрое пятно от запотевшего стекла. Хуже развязавшейся драки — хозяин побитого, о чём-то задумавшийся. — Значит, старина Родригез отошёл на покой. Горо поднял голову, посмотрел в глаза. Сэм уставился на морду, вытянутую и небритую. — Вы… Ты его знал? — испуганно спросил он. Вопрос появился сам по себе, сам же и вырвался. Контролировать поток мыслей на нервах тяжело. — Я знаю лишь двух латиносов с фамилией Родригез, способных навалять моим людям: Сержио Родригез и его сын, — Горо звучал легко и спокойно. — Мой отец… Был знаком с твоим отцом. Хорошо знаком. Удивительно — и ничего больше Сэм не мог думать. Кажется, у него задрожали пальцы. Какое хорошее-нехорошее совпадение. Как тесен мир. Какие сюрпризы подкидывал в карман. Он выпил ещё воды, смачивая пересохшее горло. Несмело спросил, будто мог оказаться в столь же незавидном положении, в каком оказался перепивший клерк: — И кто ты? Горо слабо улыбнулся. — Горо Мурасама.

***

Горо Мурасама не был мудаком, пусть им и казался. Просто сам на себе человек, немного потерявшийся в славе и деньгах. Прошёл день, но у Сэма всё ещё нервно сводило живот от факта — он попал на сына Мурасамы. Просто случайно, просто наугад. Без понтов, без сделок с криминалом, без ничего. У Мурасамы с отцом собственный божественный замысел — и кореш с торпеды как будто подсобил ещё раз. Сэм не верил в бога. Сэм с ним не общался, не раскладывал ставки на двоих, сидя за рулём Кадиллак Эльдорадо. Но он словно оказался рядом в ответственный момент, направив в нужное место. Чудо, фарт, удачное стечение обстоятельств — как угодно. И сегодня Сэм хотел кому-нибудь поклясться: если проставляешься — иди до конца. К подъезду Горо подкатил на чёрном трёхсотом Крайслере. Привезённый со Штатов легально или же нет, он произвёл нужное впечатление: восторг или трепет. На таких машинах ездили люди, выверенные до миллиметрового зазора меж дверью и крылом; Сэм открыл заднюю, укладывая на сидения футляр с катаной. Потом сел вперёд, не зная, как Горо приветствовать. В подстаканнике стояла маленькая бутылка воды «Нестле». Неприятно пахло необкатанным салоном: кожа, едкий технический запах, чей-то чужой парфюм. Они должны были ехать к Мурасаме. Теплилось в груди естественное волнение. Сэм анализировал, как дурной коп, повадки Горо. Чистая новая машина, чистая рубашка, прилизанные волосы, гладкое ебало — всем оставленным в Бразилии кентам стоило бы поучиться у этого напыщенного япошки. Наверное, нервничали они оба. — Едем? — Горо приветствий не дождался и не стал изгаляться сам. Сэм подумал, что это правильно. Пожал плечами: — Едем. Мурасама жил в посёлке Канан, что находился не очень далеко от Осаки, и все японские поселения отчего-то казались Сэму одинаковыми. Со своим шармом, но ужасно пресные: каменные джунгли разбавлялись лесами и попсовой сакурой для глаз туристов. Раскинувшиеся поля разбавлялись хрупкими домами и огромными огородами. Саке со сниженным градусом не так прошибал, как привычная водка — и здесь то же самое. Сначала интересно, затем надоедает. Нет у Японии духа, который жил в родной Бразилии. Свободы, анархии, безрассудства и войны за сочный кусок. И Сэм по сторонам смотрел со скучающим видом, предавая больше значения встрече с Мурасамой. Горо, немного за ним понаблюдав, спросил: — Не первый раз в Японии? — Вообще-то первый. — Сэм пожал плечами, рассматривая собственные руки на коленях. Костяшки зажили, раны затянулись плёнкой. — Просто… Здесь как будто очень душно. — Привык к разрухе? Весьма и весьма. Должно быть, восторг у каждого первого приезжего — правило, а не исключение. — В Бразилии не так уж и хреново, Горо. Не хуже, чем бесцельно скитаться по тёмным улицам Осаки, хотел он сказать. Однако Горо не желал с Сэмом трепаться, и Сэм с радостью поддержал его решение — просто посредник, просто путь из одной точки в другую. Но всё-таки, если поскрести душу, если помечтать — увиденное не похоже ни на что. Район с натыканными домиками — фермерскими и обычными жилыми — окружали зелёные холмы с телевышками. Шумели вокруг. Приятные звуки глубинки: громкие разговоры через забор, тарахтящий нагруженный мотоблок, работающая в гараже пила, спорящие старики. На дорогу буквально из ниоткуда выбежала толпа беспризорных собак; собаки цапали друг друга за задницы, играясь. Тут-то Сэм и прилип к окну, прицениваясь к Канану. Мурасама жил почти в самом конце улицы. За хорошим домом — красивым домом; казался он таким же хрупким, как остальные — распласталось целое поле с какой-то растительностью. Около дома припаркована машина, пикап Мицубиси. Домик обнесён низким глухим забором, а над входной дверью качался пыльный красный фонарик. Человек… С заёбом. Фермер или что-то типа. Горо завозился, забрал с собой ключ, осмотрелся вокруг — видимо, ничего лишнего о себе или отце рассказывать не хотел. — Посиди пока, — сказал, выходя из машины. Сэм проследил, как тот вошёл в открытую калитку, и обернулся назад. Футляр ровненько лежал на кожаных сидениях, поблёскивая серебряным. На аудиенцию позвал уже непосредственно Мурасама. Такой же как сын, статный и высокий, в прямоугольных очках на цепочке. От него пахло роскошью, пыхало пафосом в двести двадцать вольт. Одна на двоих черта характера — вот что Сэм увидел — чрезмерная гордость. Заносчивость. Противное желание выделываться, искусственное и непривычное для Японии. Словно семья Мурасамы долгое время жила в Европе, перенимая их нравы, и вернулась затем на родину. В его доме узкие коридоры с разукрашенными под бамбук ставнями — дом весь будто и состоял из ставен. Холодный паркет под ногами, голые стены вокруг. Они пришли в большую комнату с телевизором и подушками на полу. Какое-то абсолютно дурацкое явление: телек смотрелся, как седло на корове, ни к месту нелепо. Горо отделился, оставшись где-то в другой комнате. И оттого стало спокойнее — один на один. Свой клинок, переданный в руки, Мурасама рассматривал с отеческой гордостью. Только не облизывал — а мог бы, с таким видом. — Одна из первых моих работ, — рассказывал он сидящему на подушках Сэму. — Родригез никогда не умел обращаться с оружием нежно, но… Отдаю должное. Себе — или покойному? Он вызывал неприятные чувства. С одной стороны — имел право. С другой — гордость мало кого красила. Её нужно использовать умело. Но не все люди одинаковы, и не все хороши. Сэм мирился. — Вопрос в том, достойному ли человеку досталось столь искусное оружие, — Мурасама ухмылялся жестоко и злобно, выкручивая запястье при попытке исполнить какой-то приём. Показывал, как он хорош. — Пока ты мне напоминаешь соплю. — Я не знаю, — Сэм шумно выдохнул через нос, — меч мне передал не отец. Рот у Мурасамы изогнулся буквой «о». — Неужели? И кому перешёл дорогу старина Родригез? А отпрыск того-самого-старины-Родригеза только растерянно пожал плечами: — Кому-то перешёл четыре года назад. — Вот как. То, каким тоном Мурасама говорил про старину Родригеза, намекало, что разошлись они не полюбовно. Он будто бы выдавливал из себя слова. Надменно, обиженно. — И теперь его сопляк Самуэль вырос, чтобы мстить. — Он мягко подошёл ближе, буквально на расстояние вытянутого клинка. — Где-то я эту историю уже слышал. Одна история уже известна заранее — Мурасама переходил границы. Сэма корёжило от внутренней неприязни — какое вообще дело этому старпёру до мотивов? Он бы хотел сорваться с тормозов, проехаться по всему роду, жёстко предъявить, но терпел. Это шанс, а шанс растрачивать нельзя; кто может знать оружие лучше, чем его мастер? — Это не столь важно, — сглотнул Сэм. — Я пришёл за услугой. Помощью, вернее. Как вам будет угодно. Мурасама словно считывал, чего Сэму надо. Он усмехнулся (ещё бы). — Уверен, что справишься? Не уверен. Нет, вообще, никак. Но гордость — тупая ненужная гордость, какая была и у Горо, и у его отца, — подняла с места. Шептала на ухо приятные слова, убеждая поверить в невозможное. Сэм учился драться, но, может, не у тех людей и не с таким рвением, подорванный одним лишь желанием мстить. Без установок на результат. Без спокойствия на душе, буддистского дзэна. Мурасама протянул меч. — Давай, попробуй меня ударить. Большая комната. Красивая, блядь, комната — и шикарный телевизор, и столик, и подушки розовые. Меситься в таком месте всё равно, что подписывать документ на снос, но Сэм приготовился. Вдох и выдох. Справа телек, слева пусто, посередине довольная рожа Мурасамы. Он замахнулся быстро, резко — Мурасама отпрыгнул в сторону, что с его возрастом и сединой вязалось плохо. Гибкий подвижный дед, мастер боевых искусств; он знал, что делал, и оттого гнев кусал ещё больнее. Сэм развернулся, снова насел, выталкивая к стенке. Мурасама откровенно смеялся в лицо, уворачиваясь от всех ударов, наверняка очень неумелых в его глазах — но Сэм старался. Пыхтел со злостью и желанием. Представлял, как уделает этого выскочку. Оставит хоть маленькую царапинку — однако оставит. Танец поэффектнее, чем в подворотне Осаки. Шаг влево, шаг вправо, равновесие, удар. Лоснящаяся рожа Мурасамы в фокусе. Взгляд — на взгляд. Трясущееся под рёбрами сердце. Адреналин. Вспотевшие ладони. Тошный дедуля заставлял нервничать. Терять хватку. Никогда такого не было, Сэма прошило жаром с головы до ног — совершенно новый, болезненный опыт. Подстраивайся и учись на ходу. Когда Сэм устал, вспотел и обозлился уже на самого себя — тогда Мурасама хитро ударил по сгибу локтя, выбивая клинок, перехватывая его свободной рукой. Развернулся, кружась, как чёртова балерина. Сэм увидел, что блеснуло лезвие. Яркий-яркий отсвет совсем перед лицом. Подсечка, ничуть не мягкое падение на холодный пол. Сэм увидел, но нихуя не понял. Почему-то жгло левую сторону лица, а в глаз что-то стекало, тёмное и жидкое. И он поднёс руку, провёл пальцами по щеке. Больше рефлекторно, нежели из интереса. Клинок мазнул его нежно. У Мурасамы нет цели оставить без лица. Сначала был шок — затем тупая режущая боль. Она пришла резко, ударяя по хребту кувалдой, выбивая осознание. Тело стало ватным, задрожало, бесполезное — и Сэм позорно всхлипнул, как окаченный холодной водой дурак. Кровь, это кровь. Рассечённая половина от самого лба до верхней губы. — Я бизнесмен, а не убийца. — Мурасама резко взмахнул катаной, стряхивая капли крови. Обтёр о согнутый локоть, не боясь запачкать рубашку. — Моё время дорого стоит. Сэм в панике открыл рот. Думал, что будет ругаться. На деле — слова терялись, в горле ком. Он часто возвращался к похоронам раз за разом, прокручивая мысли, как барабан стиралки единственный носок — бесполезно, громко. И сейчас ощущения точь-в-точь слизанные с того дня. Гнилостные. Противоречивые. Больно и обидно. Злоба теплилась в пустом сосуде, не сумевшая найти выход наружу. Мурасама продолжил: — Но я человек дела, а с твоим отцом у нас был бессрочный договор. Следом убрал клинок обратно в ножны, медленно и аккуратно. — Ты немного поработаешь на меня, я немного поработаю на тебя. Звучит справедливо, правда, Самуэль? — Да, — прохрипел Сэм, так и не отошедший от шока. Повторил ещё раз, твёрже: — Да. Казалось, будто он готов подписаться на любое дерьмо, заимевший ещё одну причину стать озлобленным. Началась его новая жизнь.

***

В тот день морду зашил Горо, прямо наживую, некрасивыми чёрными нитками — и залепил марлей. Сэм спрятал лицо под капюшоном олимпийки, покидая дом Мурасамы, и старался никак об этом не думать. Шрамы красят мужчин, да? Даже такие позорные и обидные, полученные в неравной схватке от своего же оружия. Злость и бессилие подрывали Сэма, как нагретую бутылку с карбидом. Что имел в виду Мурасама, говоря про бессрочный договор? Что мутил с ним отец, почему они так разошлись? Почему всё сложилось по-дурацки? Что и почему — два извечных вопроса. Кому — вмазывалось совсем ни к месту, забытое. Кому потребовалось мстить. Не Мурасаме, который трепетно соблюдал какой-то личный договор, даже с учётом всех событий. Не его сыну, Горо. Не Лу. Не… Хорхе? Так же не может быть, они были друзьями. И пирожными подкупал, и мог прокатить на спине, и был частым гостем, хороший мужик. Но грызущий червь всё-таки поселился в голове. Сэм его принял. Сэм откидывал затем все эти мысли, собирая вещи в дорожную сумку. Старт длинной дороги, бесконечные тренировки и тупая рожа Мурасамы — вот важные сейчас вопросы. Остальное стоит приберечь для Бразилии. Мозговых червей, братию Хорхе, его братана с торпеды. Он смотрел на себя с жалостью, переминаясь перед зеркалом. Оставленный порез болел, лицо стало красное, страшное и некрасивое. Жалость эту не одобрил бы ни отец, ни Мурасама, ни, прикрываясь, сам Сэм — просто имел право. Но никто ещё не умел читать мысли, а мысли позволяли ощущать себя живым. Даже самые неправильные и неприятные. По приезде Мурасама вручил оструганную палку, соразмерную с катаной. Сэм её покрутил, рассмотрел со всех сторон и, хмурясь, повернулся. Хотел спросить, что за херня, но его перебили: — Если ты дерёшься как собака, то и оружие у тебя должно быть собачье. О, какой камень в огород — или сразу в башку. Конечно, с мастером Мурасамой мало кто мог сравниться, но это отношение убивало раз за разом. Поджигало промасленный фитиль. Сэм начал много тренироваться, создавая лучшую версию себя, как это написали бы в тупых мотивационных книжках. Пока горел фитиль — пока остро воняло карбидом — стискивал зубы и прогибался под Мурасаму. Его свод правил, его строгость и напыщенность. Хлёсткие удары палкой по рукам, спине, ногам: ну чего ты горбишься как тюфяк, спину ровнее, Самуэль — не в подворотне бомжей месить. Его гоняли, как охотники здорового резвого лося, до отдышки и щемящей боли в груди. «Забудь, чему тебя учили — тебя учили такие же шавки», — говорили. Сэм старался это впитать. Таскал вёдра родниковой воды в гору, чуть ли не тонны воды, ебашил с мешком химикатов на этом капустном поле, давил жуков — работал на бизнесмена-Мурасаму — и Мурасама делился опытом. Спину ровнее. Ноги шире. Хват двумя руками. Да не так, а вот так, дурак; все руки себе переломаешь. В конце дня Мурасама приносил миску риса и плошку плавающих в бульоне листьев вакаме. Садился напротив, с таким же набором еды. У Сэма рефлекторно тряслись руки — и он никак не мог себя успокоить. Пальцы просто не держали ни ложку, ни палочки. Мурасама смотрел на это с отвращением: — Можешь жрать по-собачьи, если не держишь себя в руках. — Он цеплял ложкой склизкие водоросли и втягивал в себя с бульоном, чавкая. — Первое, чему ты должен научиться — самоконтролю. Сэм обессиленно ударил кулаком по столу. Звякнули миски. — Вещь, что отличает человека от собаки, — но Мурасама, продолжая, только вздохнул. С отвращением. Презрением. — Я не собака, — выплюнул Сэм сквозь зубы. И всё-таки взял палочки, крепко сжимая пальцы, попытался скатать ком риса. Раз за разом, пока не получилось. Упрямство, желание, характер — однако ни разу не собачья отвага. — Не собака, — Мурасама снисходительно ухмыльнулся, — но повадки остались. Хладнокровие, решительность и равновесие, Самуэль. Повторяй себе. Хладнокровие, решительность и равновесие. Ладно. Сэм глубоко вдохнул, буквально полными лёгкими. Пахло водорослями и совсем чуть-чуть рыбой. Тремор поутих, липкий рис катался, вакаме хрустели на зубах. Обедая, он больше не бил кулаком по столу. Желание угасало, едва вспоминались все поэтичные сравнения Мурасамы. И Сэм пока не понимал, в обиде ли дело или связка из трёх основ приелась на подкорку. Спал он также как собака, на тоненьком матрасе, лежащем на полу. Подтягивало сквозняком со всех щелей, а иногда хотелось выть от непонятного мерзкого ощущения. То ли страх вновь столкнуться с чужим гневом, то ли слабость. Желание мести — или желание кому-то что-то доказать. Собакой его никто не рожал, собакой стал он сам. Принимая это, ворочаясь от бессонницы, Сэм затем вставал и шёл в ванную, где долго смотрел на себя. Наблюдал, как рассеивалась пелена на ослепших от света глазах — и возникало отражение. Вторая жизнь. Лицо со шрамом. Животное клеймо. Никакого хладнокровия. Никакой решительности. Лишь потерянное тело, витающее вне всех измерений; признаваться в слабости не больнее, чем её копить внутри. Задумавшись о жизни лишний раз, Сэм вздохнул. Отошёл от раковины и сел на пол, между ней и унитазом. Приложился затылком к холодной стене. Рассмотрел сложенные ровным рядом полотенца на полках. Хотелось плакать — не было слёз. Сухая тоска, собирающаяся комом в теле, стала ночным спутником. Очень невовремя проснулся Мурасама, прошёл на кухню. Набрал там воды, звякнул посудой. Сэм слушал. Предугадывал каждый его ход, чтобы потом увидеть в дверном проёме. — Чего сидишь, горемыка? — Он держал в руках тот самый стакан с водой, сонный и разочарованный. Разговаривал с ним мягко, как говорят с нашкодившими щенятами. — Бессонница? Кошмары? Обиделся? Он всё равно не смог бы признаться. Мурасама вздохнул, потирая глаза. — Разве ты не шёл к этому сам? Не сам захотел продолжить чей-то чужой путь, не сам решился обратиться ко мне? — Мурасаме не нужны чистосердечные признания. Он бизнесмен, а бизнесмены не дураки. — Пора вырасти, Самуэль. Мир не делится на чёрное или белое. — А как же Инь и Ян? — захотелось усмехнуться Сэму. Какая-то из возможных реакций на правду. — А это и есть оно. — Мурасама выпил воды. — Баланс. Нет чёрного без белого, нет белого без чёрного. Всё серое. — И что вы хотите сказать, мастер? — Что тебе пора определиться. Собака ты — или человек. Хочешь — или не хочешь. Зачем оно тебе надо. Для чего. Тогда и отпадут предлоги, которые ты ищешь. Плечом он откинулся от косяка, собираясь уйти. Но, поколебавшись, закончил: — И соблюдай режим. Это одно из правил. Хладнокровие. Решительность. Равновесие. Дни пролетали быстро. События не запоминались — или стремительно растворялись. Наступила осень. Осенью собирали капусту. Мурасама нанимал для этого людей, но пахал с ними наравне — самоконтроль, самодисциплина, самомнение. Сэм, размышляя о причинах, с горьким вздохом скидывал кочаны в контейнер. Поле вокруг казалось просто огромным, работы не убавлялось, а порывы холодного ветра били по лицу — и хотелось выть. Руки Сэма загрубели, покрылись мозолями, болящими ссадинами. Какие-то быстро заживали, какие-то раскрывались и ныли. Он обматывал ладони бинтами; забыл, как вообще его кисти выглядели до Мурасамы. Согнувшись, резал эту сраную капусту, по локоть мокрый. Мурасама к своему бизнесу подходил с безграничной любовью. Работал на соседней с Сэмом линии и чуть ли не светился. Сраный бизнесмен. — Ты так похож на отца, — сказал он вдруг, швыряя очередной кочан в кучу. Сэм подтянул к себе контейнер, продвинулся дальше. Раскрыть два листа, подрезать ножку. Хладнокровие, решительность и равновесие. — Чем же? — В тебе слишком много ненависти. — Не сказал бы. — Сэм встал, рукой упираясь о поясницу, прогнулся назад. Заныло в костях. — Как ещё я должен относиться к жизни? — Философски, — цокнул языком Мурасама. Поправил свою дебильную кепку «мицубиси моторс». — Вот ты сейчас собираешь капусту и злишься, но твой гнев уходит в никуда. Ты обижен. Ты не хочешь работать. Отчасти правда. Если злиться на эти тупые плантации, они не исчезнут. — А представь, что будешь делать с собой дальше. Ты же хочешь мстить, Самуэль. Ничего самоконтроль не разрушает так, как обида, направленная в месть. Мурасама сидел на пластмассовом стульчике — ему проще довольствоваться жизнью. Сэм терпеливо молчал, хотя в груди уже давно катался мерзкий ком. Снова согнулся, продолжил работать. — Задай себе простой вопрос: для чего я прохожу этот путь? Потому что у меня есть система ценностей? Или потому что так надо? Кочерыжка хрустнула, ломаясь, когда Сэм надавил на подрезанный кочан. Увлечённый капустой, он не вслушался и ответил наугад: — Мне не близка эта философия, — собственный голос послышался Сэму грубым. Показалось, будто он обозлился ещё сильнее. — Все должны получать по заслугам, вот что. А может, вовсе и нет. Не злость. Правда в глаза. — Тогда обязательно появится кто-то, кто заставит тебя во всём сомневаться. Подложит свои понятия под твои. И ты поверишь. — По-моему, мы просто собираем капусту, мастер. Сэм действительно не хотел размышлять о глубинном, стоя раком перед рядами сочной пекинской капусты. Отставить обиду уже не получалось; обиженный мозговой червь упрямо грыз ходы. Кому мстить? Куда идти — и зачем? — Когда у меня ещё будет время, чтобы научить твои куриные мозги? В мире ничего не бывает просто так, ищи смысл. Смысла не находилось. Смысла не виделось ни в скромной одинокой могиле, ни в забытом детстве, ни в пройденном пути. Заново, всё заново — забыть, чему учили, кем был и за что боролся. Нет мести, есть справедливость. Осталось выяснить, для кого. — В конце концов, убивать людей — это не собирать урожай, — дополнил свои слова Мурасама, но Сэм уже глубоко задумался о другом. — Это может серьёзно сломать. Никто и не говорил, что будет легко. Что мстить кому-то — как обоссать два пальца. Не говорил, что будут гладить по головке, вертеться рядом и лелеять. Так закаляется сталь клинков Изуми Мурасамы. А в капусте Сэм действительно не искал ни подтекстов, ни смысла: просто испарилось недовольство, сменяемое желанием поскорее закончить.