Единственное, что я знал

2.

Закончилось всё не на капусте. К счастью. Сэм хорошо запомнил последний день. Точнее, запомнил, как он держал в руках острый отреставрированный клинок — Мурасама постарался на славу, исправляя даже кривую гравировку. Теперь тигриная морда скалилась чётко, гордо и заметно. Орудие мести. Справедливой мести, не собачья палка; собаки драли добычу отчаянно, злостно — палку Сэм сломал об колено, покидая дом. Нет собачьих повадок. Есть человек. Кто-то, кто действует по своей воле, а не крутится марионеткой. Опасный мститель вернулся в родные края, хотелось пошутить. Однако ничего весёлого, на самом деле, не было. В Бразилии дышалось по-особому. Сэм не мог этого не заметить, покидая аэропорт. Пыль, дорога, жар и пряности. В Бразилии ничего не менялось. Она размашисто облизывала широким языком, как резвая пантера или последняя блядь. Била красками в глаза, отражала жгучее солнце. Подавалась под рыжим фильтром. Изменился Сэм. Мир повернулся, перестроился, будто крутанули детский телескоп — и разноцветные камешки перемешались, создавая другую картинку. Детское «знаешь, почему курица перешла дорогу?» превратилось в «знаешь, кому курица перешла дорогу?». Курица кому-то перешла дорогу пять лет назад, озлобленному и со своим мнением о справедливости. В курице не виделся никто, ни одно лицо не накладывалось на сравнение. Но просыпался мозговой червь, затаившийся на подкорке, и жрал-жрал-жрал. Когда Сэм сел в такси до Сан-Паулу, то вспомнил все затёртые мысли. Отреставрированные, словно гравировка. Словно резкий приступ, вспышка в сознании — было так, и никак иначе. Хочешь найти предателя — ищи в кругу близких. Хорхе с Лу чётко смыкались кругом. Никто в то время отцу не был ближе, чем кореш Христа и его собачонка. Но Лу… Всё не так было с Лу. С этого и стоило начать тогда, в аэропорту. У Сэма оставалось время подумать, прежде чем заявить о возвращении. И Сэм начал с того, чем закончил последний раз. Аккуратно затормозил напротив входа, широких дверей кабака Хорхе. Снял шлем, задумался о жизни. Этот квартал стал гуще, цветастее: разрастались по стенам граффити, сменилось несколько вывесок на магазинчиках. В чьей-то мастерской прямо по улице некрасиво выбили стекло. А живущие здесь пиздюки с мячом наверняка выросли, разбежались кто куда: рисовали на заборах кривые писюны, либо толкали дурь. Последний раз этих детей Сэм видел очень и очень давно. Течение времени — не жалко и не грустно; просто оставались вещи, прикипевшие навсегда. Квартал отложился подобной вещью, светлой грустью о проёбанном детстве. Сэм здесь вырос. Он тут свой. Цыганские двери с позолотой как проводник в неизведанный мир блядства. До открытия остался час или около того: работающие селёдки суетились, замыленные от беготни, драили полы, натирали гладкие столики. Было тихо и свежо, ещё не воняло потом или чьей-то блевотиной. Всё здесь располагало к просёру денег; казалось, будто выкрашенные в бордовый стены пропитаны безразличием. Жадностью. Жалостью. Хорхе переключался меж этими состояниями и тащил их в свой блядушник. Сэм, игнорируя суету, проскользнул между столов, к бару, где окликнул заснувшего Блондина и оставил на стойке шлем. Блондин поднял свою башку — сонный, красный, потный — уже ужрался или унюхался. Блондина так назвали, потому что тот чем-то похож на Клинта Иствуда (так казалось Хорхе) — и был единственный белый в этой богадельне. Он шлёпал губами как рыба. Рассматривал пустыми, пьяными глазами. Бутылки алкоголя с разноцветными этикетками выглядели живее, чем его морда. — Лу у себя? — спросил Сэм со вздохом, закинув руки на стойку. Задерживаться, однако, он не собирался. — У себя. — Блондин кивнул направо, в сторону кабинета. Затем посмотрел мимо плеча, на девчонку-стриптизёршу. — А ты?.. Сэм тоже повернулся. Эта девчонка — кто-то из новеньких. Сэм не видел её ранее, но знал улюлюкающих вокруг подружек. Скорее всего приезжая, скорее всего с целью подзаработать и уехать — здесь бешеная текучка кадров. Никто не задерживался, кроме Блондина да двух клуш рядом. Она забиралась на пилон, разодетая в блестящее бельё и туфли «Плизер», хитро хваталась бедром, подтягивала тело наверх — и кружилась в танце. Блондин решительно сместил свой фокус с вернувшегося Сэма на стриптизёршу. Внутри ничего не шевелилось, как шевелилось сейчас у старого извращенца Блондина. — А я тебе не нужен. Кабинет Лу столь же безвкусный, сколь он сам. Тесный и пыльный, заваленный бумагами и просроченными квитанциями из налоговой. По столу разбросана мелкая канцелярия, стоял на системнике пузатый квадратный монитор, на журнал про оружие просыпаны две мучные дорожки. Сэм неожиданно стал свидетелем странной картины — но привычной до одури. Они посмотрели в его сторону — и Лу, и какой-то незнакомый шлюховатый парень. Сэм опёрся о дверной косяк. — Не помешал? Помешал, додумал он про себя. Но помеха поправима: подорванный Лу собрался, встал и что-то нашептал пареньку на ухо. Тот сразу вышел, проскальзывая в крохотное пространство рядом с Сэмом. Вечно суетливый Лу засветился. Ярче, чем Блондин и стразы на сиськах новенькой феечки. Он немного поменял причёску, теперь тугих косичек на башке было меньше, и они стали толще, но в остальном — старый добрый Лу. — Ты, Самуэль? — Он оказался прямо перед носом. Хлопнул дверью, обнял лицо грубыми руками. Сжал, потрепал щёки, как хорошему псу. — Твою мать, Сэм! И Лу, сгребая в объятия, завалил на себя, поднимая — поднимая выросшего практически до двухсот фунтов кабанчика — а Сэм механически зацепился за чужую шею. Его прокрутили, будто девку на свадьбе, придерживая под задницей. Затем сразу опустили: они оба чуть не грохнулись, полупьяный Лу с трясущимися руками и охуевший Сэм. Какое-то дурацкое романтическое счастье. Прошёл всего год — за год можно успеть многое, даже перекроить лицо — но Сэма стабильно узнавали старые знакомые. Сэм и сам не открещивался от собственного отражения. Прыгнул в объятия Лу словно в родные, принял все лобызания. Стало хорошо и спокойно. — А в Японии тебя потрепали, — заметил Лу, отступая на полшага. Он провёл пальцем по свежему шраму, надавил, пощупал. — Бойкие подружки или суровые самураи? Если бы подружки. Если бы вообще женщины. Он не знал, как соврать, потому что врал бы самому себе. Каждый раз врал, стараясь ночью представить пышногрудых девиц, танцующих канкан, — и девицы эти под конец непременно срывали свои юбки, оказываясь мужиками в тугих стрингах. Он не знал, что с этим делать. Это не чья-то прерогатива, лечить неизлечимое. Это его, Сэма, занозы в жопе. Стриптизёрша в зале не могла поджечь, как поджигала того же Блондина, точно новеньким чикфайером. Эскортницы, приглашённые на дни рождения, оставляли только чувство отвращения. Все вокруг горели, окунаясь с головой в мир похоти — и один Сэм оставался в стороне. А стыдился этого так, как стыдятся о невысказанном родственники на похоронах. Ему нужен яркий свет, направленный точно в лицо, как лампа пророщенным саженцам — чтобы те тянулись вверх, за солнцем. Нужен кто-то, кто мог ослепить — и Сэм тогда сам становился таким, раскрытым цветком. И не понимал, как другие жили иначе. Ебали кого-то, от кого не взрывалось в башке. Тусовались с кем-то, кто не вызывал никаких эмоций, кроме похоти и, может, жалости. Но этот кто-то сейчас слепил ярко, стоя чётко напротив, улыбался белоснежными зубами. Всё не так было с Лу. Сэм сочинял. — Скорее, один старый и вредный бизнесмен. Он присел на место сбежавшего пацана, ободранный круглый стул. — Кто? — отреагировал Лу, вернувшись на своё место. И перескочил с бизнесменов, кивнув на просыпанную муку: — Не хочешь угоститься? Нюхать кокс с кем-то, кто умел и мог наебать, ослепляя, — дело последнее. Страшно думать о последствиях, а ещё страшнее оказаться в полушаге от такой жизни. Опасно держаться на грани. — Не хочу. Лу пожал плечами, согнулся над столом. По-собачьи снюхал, зажав ноздрю пальцем и проехавшись мордой по гладкой обложке. Сэм проследил за ним, сразу почувствовал неприятный укол — блядство, перемешанное с наркотой, ему совсем чуждое. Но он помнил вопрос и предположил, будто Лу оно до сих пор интересно: — Изуми Мурасама. Вот кто. — Сам Мурасама? — Ага. Он самый. — Ох, ебать, — Лу карикатурно открыл рот, смотря почти в упор, — и как оно чувствуется? Поймал звезду? Гордость и боль, вот как бы Сэм описал полученный урок длиною в год. Некрасивое воспоминание, глубокий приметный шрам, настоящее клеймо на скотине — Мурасама был чересчур горд собой, но растрачивал гордость попусту. Распылялся ею направо и налево. Сэм ухватил свой кусок. Сэм не понимал, куда ему с этим приткнуться, как распутывать клубок и где искать подвох. Пусто. — Как получить мечом по морде, — рассмеялся он, машинально щупая шрам на губе. — Не найдётся для меня подработка? — Может и да, а может и нет. Тон у Лу с весёлого сменился на серьёзный и сухой, словно выветрилось шампанское. — В смысле? — Хорхе за год не разругался, наверное, только со своей статуэткой в машине. — Свет в каморке был белый, некрасиво падал на его сальный лоб. — Совсем ебанулся старик. — Да ладно. — Ну и да, с налоговой у нас поэтому не всё окей. Лу вскинул руку, указывая на квитанции, бесполезно лежащие на краю стола. Сэм несколько секунд молчал, ощупывая языком передние зубы: — А… — Поработаешь на меня, — опережая все вопросы, вновь вспыхнул Лу, — я не очень хочу отдавать кого-то из своих Хорхе. Больше всего Сэм не любил, когда его считали товаром. Свой или чужой — не столь важно, наверное, когда прозябаешь по факту неприкаянный. Но Лу… На него реально немного поработать, если не увлекаться.

***

В первую же ночь Блондину набили морду. И если ночью было жарко, то к четырём утра угар рассеялся, оставив после себя мусор, осколки бутылочного стекла и чьи-то блестящие трусы, повисшие на декоративной бычьей башке. Сэму хотелось спать — о, ужасно хотелось — и оттаскивал Блондина к кухне он безо всякого энтузиазма. Там этого извращенца (получил в нос он именно поэтому) подобрали официанты, облили водой, спрятали от чужих; не самые занятные вещи. Сэм не захотел на них смотреть. Вместо этого он пошёл к Лу, словно в его тесной кладовке можно найти все ответы. Словно тянуло естественно и медленно, как саженец к свету — либо умирающий без воды проросток. Заходя, Сэм перекатывал слюну по сухому рту и затем моргал непривыкшими к свету глазами. У Лу всегда было дохера светло, если сравнивать с залом. Идиотская белая лампочка. Лу считал выручку. Сразу же раскладывал на две стопки: нужно для дела и на развлекуху. Сэм слегка постучал по двери, чтобы на него обратили внимание. — А, — Лу оторвался от денег, — проходи. Как ты? Драный стул напротив стола сегодня свободен, да и Лу на удивление тихий. Заебавшийся. — Хуёво. — Врать бесполезно, а мазаться, будто он потратил кучу ресурса не ради работы вышибалой — и того бесполезнее. — Будто я не на своём месте. — Я могу понять тебя. И даже твои мотивы, может быть. — Я сам не совсем это понимаю. — Сэм поставил локоть на стол, упёрся кулаком в щёку и вздохнул. — Знаешь, типа, вот это отчаяние, когда совсем не понимаешь, куда пойти. И вроде есть штука, которая тебя двигает, но двигаешься в нихуя. — Ты об отце? — Ага. — Всё ещё хочешь мстить? Сэм на всю жизнь запомнил разговор в машине Хорхе. Не в красках, но основная мысль ясна — месть толкает на животную жестокость. На убийцу всегда найдётся желающий отомстить. Желание это двигало как механический привод: упрямо, но пока бездейственно. Перемешивалось с пустотой прожитых дней. Был не только убийца, была ещё и могилка на маленьком кладбище. Месть и боль. Боль и пустота. — По-твоему, я должен взять и всё бросить? — ощерился Сэм, не ожидая от себя подобной дерзости. И сразу успокоился: — Ладно, я скажу прямо: мне тяжело. Знать, что какой-то мудила сломал мне жизнь. Я бы хотел ему ответить. Вот только кому станет легче, и станет ли. Лу почесал колючий подбородок, отсчитал небольшую сумму от пачки «нужно». Придвинул к Сэму. Сэм сразу прибрал деньги. — Знаешь, некоторые вещи могут глубоко разочаровать. — Думаю, меня уже разочаровало всё, что могло. Он ощущал, как тяжело им обоим; у себя можно почувствовать неприятное давление в груди, нежелание что-либо делать и, по правде, нежелание куда-то двигаться вообще. Сэм старался это чувство хоронить, забитое ногами, но от действительности сбежать не мог. Пусто-пусто-пусто — так, что хотелось выть. Старуха-Бразилия была уже не той. — Не будем о грустном. — Лу поднялся с места. Пора собираться и уходить, это верно. Коровник Хорхе закрывается до следующей ночи. — Подкинешь меня до дома? — А что? — Я не езжу обдолбанный. Сэм лишь пожал плечами, встав. Правильный подход — правильно помнить об этом, накидавшись или нализавшись. Единственное, нахрена Лу приехал сюда на машине, объяснить не получится. Возможно, нажираться не планировал, но резко внёс коррективы. Забавный человек. Светало. Не то чтобы оно было романтичным. Не то чтобы чем-то выдающимся. Когда ты пропустил мимо всю романтику юности, жизнь в целом ощущается пресной. Но рассветы, так или иначе, стали символом любви в культуре — и Сэм старался не думать о символизме. Искал оправдания. Просто это красиво. Просто летом по утрам свежо и воздух без запаха нагретых дорог. Просто настроение стало получше. Сэм вдохнул полной грудью, рассматривая размазанные по небу облака, а затем натянул на голову шлем. Лу за его спиной закурил — приятное утро обгадила табачная вонища. Курил Хорхе на кладбище, курили некоторые отцовские друзья — и не сигареты. Дымище иногда стоял такой, что слезились глаза. Маленький Сэм говорил, как плохо пахнет. Взрослый Сэм был с ним согласен, но теперь всё неприятно ассоциировалось с детством. И ковыряться в этой яме — как искать святой Грааль. Чего, куда, зачем, почему и откуда. — Я тут недалеко живу. — Видимо, Лу смутило, что Сэм, в отличие от пиздюков на развалюхах-эндуро, ездил в шлеме. — Пара улочек. — А ты сменил машину? У бордюра не стояло ни одной машины, похожей на тот тухлый седан; год назад Лу ездил то ли на французе, то ли на японце. Не запомнилось. — А то, — он возгордился. Сигарета, зажатая длинными пальцами, стала короткая, нелепая. — Стоит, малыш. Что же, можно было догадаться. Карьерный рост, лэвэ, понты, все дела. Лу кивнул на чёрный БМВ третьей серии, гнильё из восьмидесятых — такая пошлость. Но ему к лицу бандитская романтика, если не пережать. Лу язвительный и ловкий, словно гибкий уж, однако редко задумывался, как выглядел со стороны. Наверное, сегодня эту машину не подожгут. Даже не выбьют стёкла. И сонный Сэм не сразу определил, по обращению к кому Лу выплюнул «малыш». Пошли мурашки по коже, стало стыдно. Не он и, возможно, даже не машина — дурацкий образ, желание сказать тупую вещь. Как всё плохо. Стоит иногда слушать советы и трахать японок с «красных фонарей». Места для двух крупных мужиков оказалось мало: Лу прижался к заднице, крепко сцапал бока, точно пёс сочное мясо. Он обдолбан, он воспринимал мир по-своему (у Лу в целом необычное мироощущение, никуда не вписывающееся), но Сэму мало подобной причины. Когда речь и движения чистые, ничем не прикрытые, едва ли ты не понимаешь собственные жесты. Сэм не хотел оправдываться, когда обнаружил себя в квартире Лу. Хуёвой квартире в многоэтажке, где некрасивые изрисованные подъезды и обоссанные углы. Где всегда стоял угар, нюхали кокс прямо на лестничной клетке или били там же морды. В подобном месте жил сам Сэм, снимал крохотную комнату у большой мамочки. Но у Лу в распоряжении целая квартира, холодное пиво и телек с футболом. Сэм помнил, Лу пригласил его. Прямо сказал: «Пошли ко мне, тебе же нечем заняться». Не вопрос, утверждение. Подкупающее зверское обаяние. Желание уронить кости с кем-то рядом. Ты мне приятен, читал Сэм в его жестах. Не ближайший кореш, а выросший на глазах щенок — роль куда ближе и интимнее. Рано утром не показывали футбол, но Лу включил проигрыватель. — Я поставил дневной матч на запись. Комната похожа на холостяцкий рай: телек, сколоченный на коленке столик «типа под журнальный», прокуренный диван с мягкой обивкой, подтёки на обоях, замызганное окно, запах грязного шмотья и табака. Заполненная пепельница, почему-то стоявшая на полу. Раннее утро, недосып и переизбыток ощущений скрашивали этот пиздец. Сэму даже нравилось — потому что на самом деле было хорошо, и потому что это Лу. Всё не так было с Лу. С его мордой; смуглой добродушной мордой, широким поросячьим носом. С мускулистым телом, с поплывшими татуировками. Как он двигался, как говорил. От него пёрло чистым светом. Сэм не любил пить, но быстро присосался к предложенному пиву. — Мне не хочется спать, — объяснялся Лу, словно в этом было что-то плохое. Мужики с классными задницами гоняли мяч на экране. — Тебе тоже? — Полагаю, — Сэм сделал глоток, — да. — Мы так и не поговорили по-нормальному. — О чём? — Обо всём. Расскажи мне историю, Сэм. Историю. Не нужно знать Лу несколько лет, чтобы понять, какая история ему нужна. Типа: «Эй, я трахался всю ночь напролёт в том самом квартале. Такие сиськи, такие цацки! Такие свинопасы там их держат — палец в рот не суй». Или: «Не то чтобы япошки долбят как черти, но долбят, и обязательно шкерясь», — история про ЛСД, либо любую другую хуйню, которую могли долбить в Японии. Сэм не знал их интересы. Разноцветные марочки всего лишь вписывались в городскую утопию. И всё это с экспрессией, размахом рук в стороны с жестом «нихуя себе» — свет, подогревающий самого Лу. Но Сэм не тот человек, что светил. Он свет принимал. Он привёз с Японии воспоминания о капустном поле и Мурасаме, клюющим его куриные мозги. Свет от Мурасамы шёл зажигательный, мотивирующий — к такому тянулись те, кто хотел расти. Свет от Лу… Просто приятный. Не ролевая модель, не накрашенная селебрити со страниц «Вог», не рожа политика — ничего привлекательного для широкой массы. Сэм почувствовал себя резко хреново. Сжал пальцы на мокрой холодной бутылке, поставил её на стол. Ромарио действительно играл за «Барсу» — несколько лет назад это пустили слухом. — Я учился, Лу, — Сэм постарался сделать свой тон легкомысленным. И сочинить на ходу хоть что-нибудь. — Ебашил как тварь, чтобы ебашить тут и ломать лица ублюдкам. Лу заржал. Захотелось подхватить: — Плохо звучит, да? — Хорхе много говорил, какой ты наивный. — Он подогнул под себя ноги, развернулся корпусом в сторону Сэма и закинул локоть на спинку дивана, кулаком подпирая челюсть. — Но возможно, это просто часть характера. Только сейчас Сэм заметил огромную дырку на краю диванной подушки. Оттуда вылезал ярко-оранжевый поролон. Лу продолжал: — А может, ты не вырос морально. Или япошки сломали тебе мозги. — Всё возможно. Но разве ты хотел послушать об этом? — У тебя нет другой истории. Это заметно. Лу не звучал ни злобно, ни насмешливо — ровно и чётко, без оценок. Стало совсем светло: солнце поднималось, грело живительным светом. Окно за его головой заливало жёлтым рассветом. Это правда — Сэм не знал ничего, кроме правды. Проведённое в обиде детство, просранная юность. Неприятная часть характера или сложившаяся судьба. Он просто не понимал, кем был вне образа. Кто такой Самуэль Родригез и чем жил, кроме мести, злости, одиночества (прикрытых собственной системой справедливости). Возможно, это обидно. — Не парься. — Лу резко хлопнул по плечу, слегка сжал. — Ты знаешь, многие этим занимаются, но не все признаются. — Ты о чём? — вымученно спросил Сэм. На самом деле, он всё понял. От Лу не могло укрыться, как на него смотрели и воспринимали. Обожгло горячей волной стыда, возбуждения, страха и боли — ощущения, когда впервые попался мамке с сигаретой во рту. Стриптизёрши, мужики в тугих стрингах, футболисты, жопы, хуи, блядство, разврат — о, Сэм сгорал под испепеляющими лучами и старался держаться. Он не из этих. Лу не из этих. Правда ведь? — Тебе нечего рассказать про Японию не потому, что ты зануда… — Лу занял нормальное положение, поднял задницу и достал из кармана импортные «американ спирит». — А потому, что ты паришься и боишься. «Американ спирит» ужасно воняли, а зажигалка у Лу заедала. — Скажи мне прямо, Лу, — Сэм озлобился по неясной причине. — Ты теперь считаешь меня пидором, что ли? Потому что я не заимел истории про шлюх? — Ты не пидор. И я не пидор. Просто секс не может ограничиваться одними бабами, это скучно. — Он развёл руками, в правой болталась зажжённая сигарета. От Лу не шло гнева или раздражения. Остался только почти выветрившийся вечерний кайф. — Но иногда тянет на собственный полюс чуть ощутимее. — И ты считаешь это нормальным? — Нормально — это не кричать об этом на каждом углу, наряжаясь в бабские трусы. Многие этим занимаются, просто никто не скажет вслух. Вот и всё. Nobody’s perfect. От этой простоты хотелось выть. — Окей. Про истории. Я убирал капусту на поле у Мурасамы, — перебил Сэм, цокая. — Ещё он бил меня по рукам, когда я неправильно держал меч, и вообще, вместо катаны мне выдали собачью палку. Пожалуй, я нихрена интересного тебе не расскажу. — Тебе обидно за собаку. — Ага. — И за пидорство. — Возможно. Лу вдруг заржал — искренне, звонко и громко — затушил окурок и притянул к себе за плечи. Они упали на диван. Лу прижал к себе, разваливаясь на подлокотнике. Сэм впервые в жизни узнал, как приятно лежать на чьей-то крепкой груди. Тепло, хорошо и спокойно — и (практически) никого происходящее больше не волновало — ни Лу, ни футболистов с телека, ни тётку-журналистку с новостной перебивки. Один Сэм тонул в переживаниях, будто всё делал неправильно. Не та правда, в которую легко поверить. Пусть здесь никогда не будет правды, думал он. И выдохнул: — Ты говорил о вещах, которые могут меня разочаровать. Руки Лу, лежащие на спине, напряглись — он весь напрягся, как струну натянули. Причина даже не в том, что их тянуло на мужиков. Даже не в том, что «Барса» с Ромарио проебала. Даже не в конце магнитной ленты в кассете. — Боюсь, мы должны обсудить это на трезвую голову.

***

Сначала показалось, словно за окном до сих пор утро. Тёплое, рыжее. Затем стало понятно, что вечер. Уставшее солнце катилось к земле. Просыпаться с гудящей головой — трудно. На удивление, после намёков на голубизну у Сэма не болела задница, а проснулся он в одиночестве. Во рту было сухо и кисло от выпитого. В целом ощущалась дикая усталость, пустота в мыслях, ныли задубевшие из-за сна в одной позе мышцы. Вместо Лу под боком встречали выключенный телевизор, пустые бутылки на столике перед глазами, вонючая переполненная пепельница. Все вещи, надуманные ранее, рассыпались, стоило отрубиться. Сэм вспоминал разговор лишь отчасти. Во-первых, разговоры хотел забыть, если говорить честно; во-вторых, томило тревожное ожидание. В-третьих, Лу был в квартире и пиздел с Хорхе по телефону. Напряжённо и эмоционально, без свойственных им дружеских тёрок. Обрывки фраз долетали до гостиной, злые и резкие. Хорхе, Хорхе. Вот с кем всё не так. Старые кореша готовы перегрызть друг другу глотки — чисто собачьи повадки. Та же атмосфера царила дома у Марии после похорон. Она грызлась с Хорхе, либо Хорхе грызся с ней. Сэм часто просыпался в таких же условиях, разбитый и вялый. Жизнь текла по своему сценарию, обходя одинаковые события по кругу, и неизменно возвращалась к точке невозврата. Сейчас до неё, точки, оставалось всего ничего, об этом кричало всё вокруг. Ссоры, драки, выяснение отношений, потерянная среди неизвестного полюса душа — Сэм сел, растирая блестящее лицо ладонями, и уставился на своё отражение в чёрном экране. Помятый. Заёбанный. Хвост почти развалился, ослабла резинка. Такой человек должен отомстить за смерть отца? Посеять хаос на чьей-то земле, поднять клинок как орудие мести? В чём-то Лу и прав — Сэм оставался до пизды наивным. Помогало жить. Тянуться к солнцу. Как детские мечты о мотоциклах и Свободной и Независимой. Лу затих в момент, когда Сэм встал с дивана и вообще распустил волосы, натягивая резинку на запястье. Квартира как кротовья нора: длинный коридор, ведущий прямо на кухню, две двери справа — толчок и ванная, дверь слева — гостиная, которая, Сэм догадывался, на самом деле спальня. Он по-дурацки рассуждал об этом — не мог переключиться на что-нибудь другое. Мозговой червь грыз изнутри. Сраный Хорхе допизделся. Зайти поссать, зайти умыться. Пройти на кухню, спугнуть тараканов и напугать Лу. — Это Хорхе? — спросил Сэм сразу в лоб, садясь за стол. Лу перекручивал чёрную трубку в руках. Понты — и болтались цацки на запястьях. — Это Хорхе, — утвердил он, вздыхая. Слова застревали в горле: что с Хорхе, Лу? Это из-за него у тебя проблемы? Это он убил моего отца? Почему ты боялся мне признаться? Жалость к едва знакомому пиздюку? Почему здесь, сейчас? У Сэма похолодели пальцы, а тело вдруг стало ватным, и показалось совсем лишним на грязной холостяцкой кухне с раскладушкой у стены. — Знаешь, за твоей спиной всегда стояли неприятные вещи. Поговорить на трезвую голову — ты трезвый? Всё такое тошнотворное, невыносимое. Эта кухня, это состояние, эти разговоры. — Я не удивлён. Теперь-то ты мне расскажешь? Расскажет, блядь, куда ему деваться. Лу отложил телефон, помусолил губы. — Сэм, — он снова растянул время. — Лу. Луис. Лу поднял голову, посмотрел в глаза — глаза у него точно такие же, карие и пустые — и открыл рот. Но Сэм перебил, тихо и болезненно: — Хорхе замешан в смерти отца. Позволь догадаться. Повис осадок в воздухе, упал камень на душу. Захотелось взвыть больной шавкой, показывая собачий характер, но Сэм удержался, ограничившись придыханием с дрожью. Сжал кулаки, рассмотрел Лу — лицо стало натянутым, нервным, деревянным — в точности как у Хорхе после похорон. Будто хлопнула и разбилась лампочка с греющим светом. — Для этого я здесь, Лу? И посыпало осколками на макушку, словно пеплом «американ спирит». — Я не хотел тебе рассказывать тогда. — Лу сделал дёрганое движение телом; впустую, передёрнуло из-за нервов. Вытянул сижку из открытой пачки со стола, прикурил. — Когда ты был мелким и когда собирался уезжать. — Почему? Это риторический вопрос, понимал Сэм. Лу мог бы соврать — и в глубине души он на это надеялся, — но Лу выбрал говорить правду. Они застряли в густом воздухе, как мелкий мусор в оранжевом диванном поролоне. И каждый не знал, как подступаться. Воняло сигаретным дымом. — Потому что, — шмыгнул носом Лу, — кто знает, чего бы ты захотел? Войны, расплаты? Убить его — или самого себя, а нам ещё же жить дальше, Сэм. — А ты знаешь, чего я хочу сейчас? — он надавил на «сейчас». — Не знаю. Но ты теперь другой. И Хорхе другой. И, может, даже я. Интересно, молился ли тот человек, что хоронил свою же жертву и воспитывал затем его ребёнка. Мог ли это видеть Искупитель — пластмассовый, огромная статуя в Рио или же эфемерный, в небе. Распутал ли Сэм ранее связанные ниточки, либо по-дурацки злился, сейчас опущенный до самого плинтуса. Правда это не больно. Горько и давило на грудь, всего-то. С Хорхе изначально всё было не так. Какие они глупые. — У Хорхе… Сейчас и так не всё в порядке, Сэм, — продолжил Лу, стыдливо отводя взгляд. — Я не буду тебя останавливать, не буду взывать к совести. Реши сам, хочешь ли ты. Сэм не думал что-либо решать. Пожалуй, если Хорхе лежал подстреленный в больничке на аппарате, он бы не препятствовал отключению жизнеобеспечения. У них в стране и так проблемы с электричеством. Старые швы всегда расходились (без предупреждения) болезненно. — Мне надо… Подумать. — Сэм встал, опираясь рукой о стол. — Прости. Скорее всего, Лу его понял, потому что не стал ни останавливать, ни говорить приторно-утешающее. Сэм поплёлся по тёмному коридору, как в тумане, и каждый шаг отдавался тревогой — но плакать не хотелось. Вот зачем он был здесь. Оказался в точке невозврата вновь. Рано вырасти это не только научиться оплачивать счета, зарабатывать деньги и получить водительское удостоверение. Ещё предвидеть некоторое дерьмо заранее, относиться к дерьму по-философски с долей крепкого сожаления, принимать дерьмо как течение жизни. И Сэм пытался. Выходя с подъезда он подумал, что зря извинялся. Жалость не нужна ни живым, ни мёртвым; этим людям, уверовавшим в Христа на торпеде. Он обернулся, вставляя ключ в зажигание, — думал, будто Лу захочет догнать, обнять, сгрести в охапку, сказать что-то хорошее, — но подъездный проём зиял чёрной дырой и оттуда тянуло холодом. Было совсем невесело и непонятно, отчего нити распутались из клубка так быстро. Было бесполезно ходить по кругу. Вдох-выдох. Равновесие, решительность… Как там говорил Мурасама? Сэм даже не пытался вспомнить. Во рту пересохло — физические потребности скрашивали моральную разъёбанность, намекая, что он ещё жив. Жив по инерции, дышал механически. Кто знал, какой апокалипсис мог случиться, если бы Лу признался раньше. Кто знал — и плывущее на закат солнце ярко светило в глаза, когда Сэм развернулся. В коридоре сдаваемого муравейника висел разукрашенный цветами католический крест, его повесил кто-то из жильцов. А в столе у Сэма лежала забытая книжка про буддизм с изображением Гаутамы на обложке, тоненькая и замыленная. Сэм обделял её вниманием каждый раз, когда лез за бумагой. Однако персональное колесо Сансары перекатилось, прибивая к очередной точке, и книжка оказалась в руках. Он отчаянно пытался занять себя чем-то, что не касалось работы вышибалой или пустых сожалений к собственной персоне. Пересматривал старые фильмы из детства, рисовал, ездил в красивые места — старательно обходил вещи, о которые можно порезаться. В один день он всё-таки прочитал десяток страниц буддистской книжки и примерял перед зеркалом, как будет смотреться татуировка «Харе Кришна» на плече. Основы буддизма, описанные в прологе ширпотребного чтива, не могли оправдать остальную хуйню — но что-то пошевелили. Как будто Сэм нашёл очередной источник света в тёмных подъездах и перестал бояться. Мёртвым не нужна месть или подвиги — они нужны живым. Он не знал, что хотел бы найти в личности Хорхе. Его прошлое? Узнать настоящее? Какие-то доказательства того, что он подлинный мудак? Хватало слов Лу и неприятностей, прилипших ко всем вокруг. Хватало одинокой могилки на кладбище. Хватало скупого одолжения четырнадцатилетнему ребёнку. Совесть заставила Хорхе сделать это. Стыд и раскаяние перед пластиковым сувениром в собственной машине. Он всё знал и всё слышал, и раскинул карты по-своему. Но легче — ясен хуй — не стало. Сэм быстро перекидывался на другое, находил новые причины рефлексировать. Помимо оружия, скромного гардероба и собственного тела, он таскал по съёмным комнатам тетрадку. Потрёпанную тетрадку с лошадьми на обложке, изрисованную нелепыми рисунками и исписанную какими-то мыслями. Мария отдала её перед Японией — Сэм оставил. Оставил и бесцельно хранил. Все картинки вызывали примерно одинаковое чувство горькой ностальгии, кроме одной. Мотоцикл с разукрашенным бензобаком. Голубые вензеля. Разговор с братом на кухне, споры тётки с сестрой в комнате. Сэм так и не сделал этого. Может, ждал удобного момента, денег или свободного времени, а может, давно уже перегорело. Но сейчас… Разгорался свет в душе от всего, что намекало на шаг вперёд. Он промаялся бесполезным неделю или две, сбившись с курса, как дрейфующий плот. Думал о мотоциклах, поставленных ранее целях, ностальгии за прошлое и пирожных «Твинкис» от Хорхе. Расшевелить не пытался ни сам Лу, ни его друзья-помощники — Сэм в целом ходил вечно унылым, вне компаний и их дел — и он был благодарен за безразличие. Это отличный шанс взвесить «за» и «против». Шанс в своё время не дала Мария, раздражая жалостью. Но кроме Лу, полагал Сэм, про тайну Хорхе никто не знал. Тайна Хорхе лежала схороненная под плиточкой; обидно, когда секреты раскрывают. Лу перевернул карты — он же и начал всё заново, по закону колеса Сансары: — Мы давно не общались. Не общались в том самом смысле, конечно же. На работе ещё как общались. Сэм вновь оказался в душной каморке: сегодня здесь не было ни кокса, рассыпанного на журнал, ни того самого журнала, ни раскиданных квитанций — только неизменный компьютер, жужжащая муха да сам Лу, как мушиный повелитель. Ярко светила белая лампочка, а муха летала вокруг. — Да, — легко согласился Сэм. — И что ты решил? Он взял свои деньги — сраные гроши — убрал в карман, привычно и обычно. Посмотрел на собственные побитые руки и посмотрел на потное лицо Лу, блестящее под лампой. — Пожалуй, я бы хотел с ним встретиться. Да. Очень сильно хочу. Тон был твёрдым, как пять лет назад, когда Хорхе передал клинок Мурасамы. Попросите у вашего кореша милость — выделить Хорхе место по ту сторону — и Сэм даже не думал о крови или убийствах. Всё вдруг показалось ужасно закономерным, как умножить два на два и получить четыре. Убийца убийц. Карма. Но какой-то своей частью Сэм боялся, потому что бояться столь же естественно. Это событие изменит его? К какой точке провернётся колесо? Ради кого подброшен жребий? Он так долго шёл к этому — и так не хотел проебаться. Господь, только бы ты меня слышал. — Тебе стоит поторопиться, — Лу звучал натянуто, даже хитро. — Хорхе подстрелили на днях — в решето. Сэм не ответил. Картинно поднял брови в удивлении и ждал продолжения. — В собственной, нахуй, машине, — и Лу рассказывал дальше, разводя руками, — сели назад и всадили с десяток пулек в спину. — За что? — Не любит отдавать долги. А тебе он задолжал побольше, чем остальным. — Ему мстили… За меня? За отца? За тебя? Возможно, это прозвучало чересчур жалко, но Сэм не хотел размышлять о своих эмоциях. — Да. Именно так. За всё и сразу. Карма. Искупитель на торпеде грехи видел — и ничего не сказал. Бросил эту карту мастью вверх. — Как догадался, кстати? — лживо продолжал Лу. То ли реально врал, то ли нервничал, то ли всё вместе. — Не знаю. — Сэм пожал плечами, заметно скисший от (почти) внезапной новости. — Раньше ты бы не стал о нём так говорить. Выход в ноль — отчаяние, мутный путь перед глазами — превратился в чёткую единицу. Исчезла стена, и механический привод заработал как надо, толкая в сторону грёз о мести и самураях. Только сейчас оно уже было не похоже на игру, и Сэм много думал. Мстить тяжело — было ли тяжело Хорхе? Верил ли он в карму? Читал брошюры про буддизм, когда терялся? Они оба прошли сакральный «некоторый путь». То взрослое брюзжание про «вырастешь и поймёшь». Хорхе недооценивал пиздюка Родригеза. Теперь Сэм всё понял. Лу выглядел… Не собой. Наигранно грустным, будто бы неумело играл роль в кино. Это Сэм также прекрасно понимал, все реагируют на трагедии по-своему. Некоторые вещи способны разочаровать даже кого-то вроде дяди Лу — до нервных спазмов. Не было смысла жалеть ни себя, ни его; Сэм ушёл без лишних слов, только попрощался и рассмотрел каморку будто в последний раз, чуть задержавшись. — Встретимся сегодня вечером, — всполошившись, резко бросил в спину Лу, — набери мне. Сэм, обернувшись, кивнул. На улице светало.

***

Одиннадцатая страница книги «буддизм для чайников» посвящена Четырём Благородным Истинам. Отчего благородным, почему истинам и зачем с заглавных букв, Сэм едва ли мог понять — вернее, понять мог, но не в тех смыслах, что изначально закладывал Сиддхартха Гаутама, — поэтому принял за должное. И, наверное, его больше удивляло, как точно оказались прописаны истины, как хорошо накладывались на современный мир, и как быстро находили отклик внутри: страдание, причина, возможность избавления, способ избавления. Мысли о кончине отца и раннем взрослении не давали покоя — неласковая закономерность причины и следствия, приведшая в точку. Сэм бродил по кругу, неизменно возвращаясь к этой самой точке «икс», меняясь и меняя подходы. Заново прогонял через себя уроки Мурасамы. Нет гнева, есть справедливость для тошного злобного мира; чувства обретали смысл, клинок жаждал мести. Но скорее, он просто себя жалел или оправдывал. А способ избавления — зарыть жалость, потому что она нужна живым, а Сэм по-прежнему жив лишь по инерции. В машине Лу неприятно находиться, как, впрочем, и в остальных тачках криминальной братии. Понты, мусор на ковриках, вонь, пакетики мета под сидениями и пушка в бардачке. Сегодня впереди ехал Густаво. Тот самый шлюховатый парень, встреченный сразу после возвращения. У него были длинные ресницы и красивые губы, и Сэм уже давно выучил, как бывает обманчива внешность. Лу, видимо, готовился заменить Хорхе и подкладывал под себя почву. Это не удивляло и не вызывало интереса. У всех свои круги Сансары, свои отправные точки. Размышления о буддизме смешны с подобным фоном. Сэм решил, что посмеётся над этим когда-нибудь потом, а сейчас задумчиво пялился в окно. Тесно натыканы и разбавлены пальмами яркие атрибуты большого города, вроде сетевых фастфудов или нелепых офисных зданий. Рекламы туров, реклама белья «Кельвин Кляйн» со стройной отретушированной женщиной, рекламки съёмных нор на родном португальском и дубль на ниже на английском. Сэм вздохнул, прикладываясь головой к двери. Прикрыл глаза. Здесь стало душно и тошно. Полный рекламы мир легко продавался, как блядь, в любые руки. Криминал и бизнес стояли рядом, если не дополняли друг друга — не открытие, не новость. Пора выходить из круга и двигаться дальше. Он проснулся, когда Лу громко обозначил: — Мы приехали. Кажется, снилось что-то тревожное и недоброе. Они приехали к больнице, это было логично. Единственное, кого подкупал Хорхе, чтобы лежать в хорошей больничке, а не на ссаной простыне у кого-то из своих банкорезов, Сэм не знал, — да и не думал, нужно ли ему оно. Нужно ли ему в принципе быть здесь. Сначала к Хорхе пошли Лу с Густаво — и задержались там не больше, чем на двадцать минут. Козырное время, чтобы успеть решить маленькие вопросы, помолиться или кого-нибудь убить. Сэм терпеливо сидел на диване в коридоре, слушая жужжащую муху у окна. И Лу жужжал тихо, точно сдыхающее насекомое, когда положил руку на плечо и пригласил в палату. Естественно, тет-а-тет — у них свои вопросы, у Сэма другие. Правильно, никому не интересны чужие исповеди. Первое, что бросилось в глаза — Хорхе поседел. Плешь чёрных волос осталась лишь на макушке и расходилась вниз неровным пятном. Хорхе выглядел как придавленный кожаный мешок, практически бесцветный, сухой и будто уже неживой. За зашедшим Сэмом он проследил потухшим рыбьим взглядом — готовый труп вместо человека. Прогоревшая до углей спичка. Зажигалка со стёртым кремнем. Никому уже не светил и не поджигал. Расходились трубки от носа, изогнутый жгут капельницы торчал с катетера в руке — и прозрачная жидкость с мешка медленно стекала вниз. Больничный писк резал слух. Сэм выдохнул и проглотил слюну, прежде чем подойти ближе. Он не знал, что думать. Не знал, что говорить. Слова крутились на языке, злобные и грустные, но оставались невысказанными. Какое им предначертано избавление? Успел ли Хорхе покаяться? Хорхе, высохший слизняк, поприветствовал первым: — Самуэль. Хриплый, булькающий голос умирающего. — Хорхе, — ответил Сэм, подойдя совсем близко. Пахло приближающейся смертью — у смерти запах мочи и больничного антисептика. — Что ты мне расскажешь, Хорхе? — продолжил Сэм нерешительно. У него не получилось бы сказать складно и красиво, как в фильме про месть или войну — это невозможно, когда стоишь перед убийцей. Убийцей чьих-то чужих отцов. Стервятник. Падальщик. Мудак. Хорхе открыл рот, отводя взгляд. Знать правду не сложно, сложнее оказаться с ней лицом к лицу. — Тебе здесь не место, — он чавкал обсохшими губами, — а мне осталось недолго. Вот что я скажу. Он остался мудаком. Сэм рефлекторно закусил щёку, чтобы не сказать лишнего. Прислушался к работе какого-то аппарата; да какая, нахрен, разница, что там подцепили к высыхающему слизняку. Боль и горечь. Обжигали, горели — до сих пор. — Послушай меня внимательно, Родригез, — Хорхе говорил медленно, растягивая слова, и слушать или слышать его совсем не хотелось. — Когда ты читаешь книгу или смотришь фильм, или жрёшь любое другое дерьмо, ты, конечно, ловишь звезду. И думаешь, что проссал, на каких опорах держится мир. Но затем тебя отпускает. Ты становишься старше, возвращаешься к этой хуйне. И впредь она видится куском говна для подростков. Тебе вливают в глотку «кока-колу зеро» и ссут в уши, что заменитель лучше сахара. И ты веришь в это ссаньё, пока люди с верхов всего лишь занимаются бизнесом. Сэм видел, как Хорхе тяжело говорить, с какой злостью он выдавливал из подыхающего тела слова — и как мелькали крохотные искорки в навечно потухших глазах. В ущерб себе, в ущерб окружающим — это был его принцип, его путь к избавлению. Его истина. — Ты тот самый идиот, который пытается затесаться в систему, в которой ему не место. — Он остановился, переводя дыхание. Прокашлялся и совсем охрип: — Ты думаешь, что много понимаешь. Ты думаешь, будто Родригез занимался правильными вещами, но он не больше, чем кровопийца и шулер. — Что ты несёшь, Хорхе, чёрт возьми?.. — Осаженный Сэм не хотел что-то говорить, однако фраза эта вырвалась столь же естественно, сколь естественным было желание высказаться на смертном одре. — Заткнись, дай мне закончить. — Хорхе дёрнул рукой, как будто хотел выставить палец в угрожающем жесте. — Когда ты сам разочаруешься во всех своих устоях, когда тебя, разочарованного, купят такие же бизнесмены, когда ты поймёшь, как тебе нассали в уши — тогда и можешь считать, что выебал эту жизнь как суку. А пока — иди отсюда нахуй. Дай мне сдохнуть без посторонней помощи. Сэм не мог поверить, что этот человек передал ему клинок Мурасамы. Что отвёз — единственного — на похороны. Что похороны организовал. Что оказался фальшивкой, пустышкой, концентрированным мудаком — и предал друга, партнёра, ближайшего кореша — из-за бизнеса. Бизнес, нахуй. Устои. Месть. Справедливость. Стало жарко, а писк на фоне затих. — Что ты, блядь, сказал про моего отца?.. — Сэм слабо понимал, какое дерьмо сейчас порол. Начал полушёпотом, а потом продолжил дёргаться на импульсе, срываясь на крик: — Что, сука, между вами случилось? Почему ты такой мудила, Хорхе?! Хорхе посмеялся, тихо и искренне: — Вы все, Родригезы, так или иначе переходите людям дорогу. Он предал меня, Сэм. Предал, как я его. Хотелось выдрать все шланги из его тела, приложить башкой о перила койки — но Сэм просто понимал, что пищащая электроника начнёт орать — и, скорее всего, он проведёт следующие несколько дней за решёткой. Если не окажется убит кем-нибудь из людей Хорхе. Эти связи крепкие. Это звенья длинной цепи, сцепленные друг за другом. Он понимал, что старику действительно осталось недолго. Понимал, что пути у них никак не пересекались, и Хорхе избавит от страданий сам себя, как и избавит Сэма. Всё разделит упрямый дефис между двумя годами. Всех закопают на кладбище. Жизнь бессмысленна. Поэтому он выплюнул, от души и крепко: — Чтоб ты сдох. И едва не разъебал полупрозрачное стекло в двери палаты, когда уходил и хлопал дверьми, словно персонаж каких-то мыльных ситкомов. За халат уцепился запах ссанины, антисептика и застиранной ткани — и тащился следом по ослепительно белым коридорам. Так пахла обида. Потащился за ним и Лу; что-то говорил, кажется. Кажется, оставшийся в палате Хорхе раскашлялся, подыхая. На улице Сэм пнул колесо машины со всей силы — так, что стало больно. Заорала мерзкая сигнализация, и кто-то из этих двух братанов, Густаво или сам Лу, оттаскивал за плечи и пытался привести в чувства словами «блядь, успокойся». Он хотел рыдать и сжечь к хуям эту больницу; горело в груди, невыносимо больно. Он не понимал, что случилось. Это полудохлое подобие человека отлично проехалось по шкуре, оставляя яркие следы покрышек. Разрывало блядской колючей обидой. Как будто копошились полчища мух в гнилом мешке, множась, и трещали хлипкие швы, и всё разваливалось — и развалился Сэм, падая на сидения. — Я его ненавижу, сука, — говорил он Лу в лицо, — ненавижу, нахуй! Булькало вскипевшее отвращение: к этому миру, к этим людям, к этой системе. Откатилось назад колесо, возвращая к похоронам. Почему всё так, Хорхе? Почему меня, ребёнка, предали? Ответа на эти вопросы не находилось ни тогда, ни сейчас, ни найдётся уже после. Сэм согнулся, лбом упираясь в ладони, и по-бычьи выдохнул носом. — Успокойся, Сэм. — Лу сел за руль и обернулся. Сэм не видел его, лишь понимал. — Тебе нужно это пережить. Да, он мудак. Но он сдохнет. Понимаешь? Держи в голове. — Но сколько среди вас таких мудаков? — Он ещё раз вдохнул-выдохнул, успокаиваясь. — И скольких придётся выкосить? — Я не знаю. Попей воды. И я не знаю, Лу. Не знаю, отчего не чувствую к тебе никакой неприязни, хотя должен. Может, просто потому, что концентрированным мудаком оказался именно Хорхе, а не кто-то другой — и это та самая выборочная справедливость. Или Лу ему платил. Или мудачьём, на самом деле, был и Сэм тоже. Сэм разогнулся, откидываясь на спинку. Говорить было не о чем.

***

«Мушиный повелитель бродит в темноте подъездов. Мушиного повелителя тянет к свету. Мушиный повелитель давит мух, крутящихся вокруг единственной лампочки. Но лампочка освещает только клочок бесконечной тьмы — и мушиный повелитель питается светом, прежде чем переступить границу вновь». Смысла в этих словах, конечно, не было ни грамма; они ничто иное, как кривые метафоры — и место им на страницах ежедневника, либо в собственных же мыслях. Сэм так и сделал, оставил жизнь мушиного повелителя на бумаге, пожевал кончик карандаша, да закрыл блокнот. Впервые образ мушиного повелителя пришёл к нему, когда он в очередной раз оказался в кабинете Лу. Перед визитом к Хорхе. Перед очередной точкой круга Сансары. Грязные мухи любили свет. Даже не мошка вписалась в образ — мухи. Ёбаные противные мухи. И повелитель мух во главе, как некое божество, распоряжался их жизнями, пока те летали вокруг его света. И Сэм нашёл отражение — не в мушином повелителе, но в мухе, что вертелась перед каждым, кто направлял яркий прожектор. Он был склонен к творчеству, рефлексии, необдуманным поступкам, злости, подражанию; поэтому мог простить себе эти сопливые сочинения — но не то, что они оказывались до пизды правдивыми. Сэм нашёл себя у морга, одетый в чёрное: пиджак на застиранную футболку, зализанный крысиный хвост на башке и выбритая ряха. Большего Хорхе не заслужил. Хорхе умер три дня назад. Во сне и без боли, как сказал Густаво на их последней встрече, отчего-то чересчур сентиментальный для дилера. Сэм к тому времени уже приелся к постоянному чувству злости и обиды, и носил их под сердцем без дискомфорта — молча накапливал ресурс, чтобы вырваться, скача по головам. Забальзамированный Хорхе, возможно, выглядел чуть-чуть получше, чем тот засохший слизень на койке. Подкрашенная морда, уложенные волосы, белый халат. В морге его прикрыли крышкой гроба, прежде чем затащить в багажник переделанного под катафалк Форда Транзита — Сэм запомнил Хорхе таким и не хотел больше вспоминать. Но поинтересовался, когда водила захлопнул двери, а у него с Лу появилась возможность поговорить: — Он верил? Лу закурил. Морг за его спиной расположился облезлым, неприметным серым зданием на фоне выгоревшего жёлтым города. — Хорхе-то? — переспросил Лу, выдыхая дым. — Нет, не верил. — У него в машине стоял Иисус. Искупитель. — Стоял, да. Но он всегда смеялся, как толкает бумаги у него под носом. Сэм пожевал губы. Что-то такое он думал и ранее, но от лица Лу это звучало убедительнее. — Мне он говорил другое. Вроде, как объяснялся с ним. — Да и не врал, наверное. — Лу, кивнув, медленно пошёл к припаркованной машине, и Сэм поплёлся за ним, тяжело и лениво. — Просто паханом легче ворочаться, когда нарекаешь себе в кореша бога. Они перекинулись парой фраз с водилой катафалка, издалека: едем? — едем. — Он был мне дорог, — признался Лу уже в машине. У него на торпеде нет ни сувениров, ни затёртых царапин. — Но мне всегда не нравилась идея того, что тебе нужно рассказывать правду про отца. — Потому что ты боялся? Боялся малолетки? — Я нет, но Хорхе да. Пошлый немец-БМВ с трудом заводился, ворча и пыхая прогорклым дизелем. — Но я стал тем, кого он боялся, — тихо сказал Сэм то ли Лу, то ли излил душу в никуда. — Я уже не стану кем-то другим. Не хотелось говорить, что именно Хорхе сделал его таким — Сэм стремился прыгать выше головы, переваривая себя до горькой желчи. У него не было ни жалости, ни иных шансов. Он хорошо пиздил ублюдков, и Хорхе делал крупные ставки на молодую бродячую шавку-Родригеза, взращивая в нечто большее. А Сэм принимал свет, ослепшая муха — и тогда, в душном отцовском гараже, у него ещё оставался выбор. Но он попросил у божественного кореша с торпеды милость. Кореш услышал. Не Хорхе. Прибитого течением Сэма. — Ирония, правда? — кисло усмехнулся Лу. Ирония, что сказать. На кладбище прикатило много унылых тел. Чьи-то лица угадывались, чьи-то всплывали неяркими воспоминаниями. Про кого-то Сэм прямо мог сказать, что с ним знаком — и очевидно, все они знали Хорхе. Хорхе мог быть светом с той лишь разницей, под каким углом смотреть. Все они могли, по правде говоря. Об этом не хотелось думать, когда прямо перед носом погружали гроб на толстых верёвках. С Хорхе, который верил разве что в старика Маркса, прощались как подобало. Лу стоял рядом, нервно сжимая Сэма за запястье — то ли чтобы не срываться, то ли чтобы поддержать — и всё это до тошноты напоминало похороны отца. И Хорхе был отцом. Для Лу, для Густаво (почему-то напряжённого, хмурого — не печального), для ещё кого-нибудь из толпы. Связи крепче, чем кровные. Кто-то из присутствующих чувствовал то же самое? Или оно тлело внутри лишь у Сэма, седыми угольками? Он, незаметно для остальных, рассматривал лица — каменные, бледные — стараясь найти в них малейший отголосок собственных чувств. Как мечется брошенный в мегаполисе щенок, посреди прохожих и ярких вывесок, так метался Сэм, один на один с въевшимся страданием. Грохнувшийся в могилу гроб — не избавление от дуккхи. Путь от палаты до тачки — не нирвана. Нирвану нужно постигать долго и упорно, лавируя между кричащими вывесками и направленными прожекторами. Только вперёд, только к истине и уверенности в собственных убеждениях. Которые, конечно, он не сумел придумать. Падали цветы на нагретый солнцем гроб. Налегали на лопаты резвые копатели. Сэм не успел прочитать, как нирвану постигали. Ему больше и не требовалось что-то читать, понимал он. Похоронили Хорхе. Когда Лу вёз домой, на радио играла «Stayin’ Alive».

***

Первые три дня после смерти Хорхе, разумеется, все залупались друг на друга. В кабаке был кавардак, и пару ночей он стоял закрытым. То есть, кабак и использовали в основном для отмыва денег — но какому-нибудь Блондину и феечкам с пилона надо там работать ради работы. Да и Сэм — кто он вообще? Чего он забыл среди тех, чей папка уложил его на лопатки и харкнул в морду? Хотелось уехать отсюда, и сладкие мечты о Свободной и Независимой прижились, как привычка Лу нюхать свой же кокс. Жестокий и холодный, лживый и богатый мир под знаком «Голливуд» манил мух своим светом, и мухи тянулись. Кто-то не долетал. Кто-то сгорал, прилипнув к раскалённой лампочке. Кто-то жужжал вокруг — а мушиный повелитель валялся под светильником, обоссанный и побитый. В Бразилии Сэм не нашёл ни пристанища, ни избавления, ни себя. Бразилия размазала его кровавой массой по асфальту. — Я плохой человек, Лу? Они лежали вместе, на тесном диване. Сэм спросил это совершенно невпопад, под «Криминальное чтиво» по телеку. Лу не в первый раз приглашал его к себе, слушал совершенно уебанские вопросы и угощал чем-нибудь крепким — но сейчас задумался, шмыгнув носом. И изрёк, разбитый и под кайфом, совершенно трезвую мысль: — Смотря что бы ты хотел услышать. — Правду. Правда на вкус горчила или Сэм это придумал, нажравшись. — Не плохой и не хороший. Просто так получилось. — Со мной? — Со всеми нами. Лучше не задумываться о делах честного мира. Мы здесь, в этой точке. И Большой Брат, смотрящий откуда-то с неба — для тех, кто в него верил, а не возил в Кадиллак Эльдорадо. И Четыре Истины. И смешной мушиный повелитель, наблюдающий за жизнью насекомых. — Я хочу вырваться отсюда, — признался Сэм, запрокидывая голову и пытаясь посмотреть Лу в глаза. — Знаешь, у меня неплохо получилось выкосить одного ублюдка. Может, я хотел бы заниматься этим. Сделать мир почище. Без ублюдков. — Выкосить? — Мне кажется, я убил его. — Нет, в заключении о смерти написали об аневризме. Когда речь шла о сомнительных смертях сомнительных элементов, их, конечно, скрывали ворохом документов. Покупаемая экспертиза выжимала фантазию досуха, сочиняя аневризмы или оторванные тромбы, полиция всё принимала как должное, больница стыдливо выговаривала в трубку «пациент помер от естественных причин». Кто проштрафится — того и проблемы. Просто, как дважды два. — Была ли она вообще, — вздохнул Сэм. Лу гладил его, словно кошку, ласково и медленно. На экране Тыковка рассказывал Зайчишке, как грабили банки с помощью мобильника: не было на том конце чьей-то дочери, дочери вообще могло и не быть, в принципе, — просто все банки охуенно застрахованы. Суть в этом. Лишь бы никто не стрелял и не подыхал в утопичном мире демократии. По крайней мере, Сэм представлял себе это именно так, и слушал оригинальную озвучку за корявым одноголосым переводом. Так же и у Хорхе. Нет никакой аневризмы, прихватило сердце от нервов — или слизняк просто не выдержал, продырявленный решетом. Закончился ресурс. Утопичный мир не захотели разрушить. — Как знать, — запоздало и невесело усмехнулся Лу. Сместил руку с головы на шею, провёл пальцем по ключице. — Пусть рассудят там. Он делал упор на «там» — и клеил. Огромный бестолковый мир, который искал прикрытие на каждый грех. Было сладко. А ещё ухаживания смущали. — Ты клеишь меня? — осмелился спросить Сэм, когда Лу откровенно засунул руку за ворот футболки, проводя по груди. Спёрло дыхание, и сердце начало колотиться как бешеное — оно, первая влюблённость, осторожные лобызания? Сэм даже не думал, что Лу старше его, опытнее, хитрее и злее; думал, как непривычно захлёбываться в противоречивых сопливых чувствах. Будь рядом с ним девушка, несомненно, было бы проще объясниться чужим или себе. Проще — нихуя не легче. Не горело. Не поджигалось — как сейчас. — Ну, смотря что бы ты хотел услышать, — Лу передразнил сам себя, едко и заметно. — Или увидеть. Он не знал, что. Точнее, боялся признаться. Всегда проще отмолчаться, нежели задыхаться от стыда. Сэм сказал себе: «Я просто попробую». Это не сделает меня пидорасом, а Лу не станет распространяться — не стану и я. — Я ни с кем не трахался, Лу, — проговорил Сэм больше в пустоту, надеясь, что его поймут без дополнительных объяснений. Лу понял правильно: — Я знаю. — И спрашивал осторожно: — Ты целоваться-то умеешь? Сэм покачал головой, думая, что должно быть стыдно — все давно знали, как трахаться, рожать детей, создавать семьи — или искать партнёров на одну ночь. Один он, словно маменькин сынок, проебался. Иных шансов не дали. Лу сел, увлекая за собой, и положил руку на щёку, провёл ладонью по отросшей щетине. — Смотри, — прошептал он, наклоняясь над ним. Сначала поцеловал верхнюю губу. Затем нижнюю. И Сэм повторял, тыкаясь с закрытыми глазами — глупо, неумело. Его едва ли не трясло, он будто собирался убить человека. И расцветали цветы под солнцем. И было ужасно волнительно, трепетало бабочками в животе. Невероятный коктейль. Они потрахались быстро и стыдливо, как кролики, не слезая с драного дивана; у Лу не было другого места, чтобы переспать (его собственная койка на «романтик» не тянула). Впрочем, годилось и так: пока на экране Траволта размахивал пушкой в машине, Сэм кусал губы, выгибаясь и выпячивая жопу. Сэм стоял раком, лбом упираясь в подлокотник, пока его пялили: немного больно с непривычки, мокро (скользко) и дрожали ноги от новых ощущений, но в целом — как медицинская процедура. Не так уж и плохо, если концентрироваться на вонючих подушках. У Лу крепкие руки и хороший член, а отдрачивал он со вкусом, будто себе — и Сэм очень скоро позорно кончил, не совладав с собой. — Сэм, — лучше бы Лу молчал, — ты уже? Он обтёр обо что-то пальцы, замедлившись. Из-за спины не видно, да и Сэм не хотел видеть. — Просто продолжай. Потом у Сэма встал ещё раз, и Лу приказал дрочить. Да, именно так. Приказал, показалось тогда. Натянул на себя маску хитрого серого волка, разогрелся, язвительный уж, и сел напротив — пантера, выслеживающая добычу. Смотрел внимательно, с интересом. Сэм не мог отказать. Взял свой каменный член, помусолил пальцами головку. Он тоже умел… Быть таким. Учился. Господь — как же это было хорошо. Обжигающе стыдно — и так сладко. Удовольствие на грани самоубийства, запретное и теперь уже знакомое. Сэм поздно созрел из-за нервного детства или других причин, он часто размышлял о сексуальности. Не приносило кайфа разглядывать сиськи на рекламах и дрочить на одолженные кассеты с порнухой. Не было времени влюбляться. Нет воспоминаний о первых отношениях, свиданиях и сексе. Яйца не щемило от недотраха, любовники не виделись в каждом случайном знакомом. Даже дрочил Сэм редко и не на конкретные образы — ничего в них не складывалось, но это точно был кто-то с членом. Теперь уже можно себе признаться. Или покаяться впустую. Они любили уповать на призрачные образы, когда дело касалось чего-то, не принятого даже в узких кругах. Согревающий свет был направлен точно на него, и Сэм подставлялся, напитываясь каждой клеткой. Однако не мог отделаться от грязного ощущения, будто делал нечто столь же плохое, как убивать слизняков в больнице. Лу не спускал внутрь, он спустил в гондон и скинул его за диван. Даже предложил помыться у себя, но Сэм ещё долго считал себя какой-то блядью. Как надрессированная псина; несмотря на то, что ему понравилось и по костям шёл сладкий мандраж — это было запретно, неправильно, неестественно — и, господь, зачем Сэм вообще об этом думал? Все этим занимаются, просто вслух не признаются. Не признавайся и ты. Выкинь свои собачьи повадки. Дома Сэм развалился перед телевизором, чувствуя себя по-прежнему потерянным, пьяным, глупым. Он мылся, и мылся тщательно, но жрущий червь вины не пропадал. Назойливые мысли, как муха или москит над ухом. И Сэм знал: лучший способ не загоняться о чём-либо, это отключиться от мира вообще. Изрисовать бумажку, погрызть жирных чипсов, залипнуть в телек. По Globo передавали какую-то вечернюю хуйню, — этого оказалось достаточно, чтобы приглушить самого себя хотя бы ненадолго. Прикрыть глаза и подумать. Ежедневник не пополнялся чем-то, кроме бесцельных каракуль, которые обычно рисуют на собеседованиях со скуки — Сэм любил занять руки карандашом, пока размышлял. Он открыл страницу, посвящённую мушиному повелителю, и дописал: «Напитавшись светом, мушиный повелитель делает шаг в темноту, ведя за собой полчища мух. Мушиный повелитель, проткнутый холодным лезвием, падает замертво, встретив в темноте Тараканьего Бога». Сэма это забавляло.

***

Они с Лу начали чаще видеться вне дел. Закономерность любых зарождающихся отношений: свет, сближение, подпаленные крылышки. Сэм прыгал к нему в машину, в сгнивший понтовый БМВ, и чувствовал себя ни то Лолитой, ни то дураком. Эйфория — как у любого молодняка с горящим дрыном в штанах — била ключом. Уже отношения. Ещё не любовь. На самом деле, размышлять о буре эмоций не хотелось. Странно, страшно, непонятно. Лу говорил, сколупывая целлофан с сигаретной пачки: — Мне надо заехать к Каду. — Сэм наблюдал за ним. Рассматривал татуировку «только бог может судить меня» на бицепсе. — Он держит небольшой тир, так что… Скучно не будет. Наверное. — Окей, — и Сэм же не знал, как лучше ответить, — поехали? Хороший сегодня день. Светлый, жаркий; ветерок шевелил сочные листья пальм и не стояло никаких Тараканьих Богов за углами. Витало счастье в воздухе. Маленькое пятно света в огромной тьме. Лу завёл машину, вывел её на дорогу. Они отъехали от приличного района, спускаясь к обычному миру фавел. Густой кумар из каждого открытого окна шёл такой, что думалось, будто за дым можно зацепиться. И яркие, натыканные на гору домики, издалека — детский конструктор, раскиданный под чистым небом. Сэм ехал, положив голову на согнутую в локте руку, и встречный ветер трепал волосы. Играло что-то американистое по радио. И всё было хорошо. Но Сэм не думал, что в бесконечном мрачном царстве можно передвигаться, врубив дальний свет. Создавать иллюзию. Поддерживать самого себя. Лу оставил машину на широком участке, а дальше попёрся по паутинкам дорог, и Сэм тащился за ним, как утёнок. Каду — вместе с тиром в придачу — разжился на пригорке, среди других кубиков конструктора. Неприметное здание, заковыристые переулки вокруг. — Идём. — Лу периодически оборачивался назад и сделал это сейчас, толкая обшарпанную дверь. Запах нагретой земли сменился запахом пороха. Каду оказался неприятным низким мужичком, чем-то похожим на Хорхе, и от него воняло гнилью. Сэму он, конечно, не понравился, но его мнения всё равно бы не спросили. Вообще ни о чём не спрашивали. Лу немного пообщался с Каду, исключительно по делу — говорили про оружие, про девяносто вторую «Беретту» — этого оказалось достаточно, чтобы срисовать картину. Пришли пострелять. Примериться. Не то чтобы скучно. Не то чтобы дохуя весело. Сэм затем наблюдал за ними. Прозвучало три чётких выстрела: пули прошили нарисованный человеческий силуэт — и четвёртым Лу захотел прострелить абстрактной фигуре живот. Он хорошо стрелял. Блестели глаза, прикрытые жёлтыми защитными очками. Страсть. Азарт. Два скрещенных пистолета, вытатуированные на руке. Его стихия. — Славная «Беретта», — Лу не удержался от комментария, адресованного либо Каду, либо самому Сэму. — То, что надо. Эта фраза Сэму понравилась. Правда славный пистолет. Но совсем не тот инструмент, грубый, лишённый изящества. Собачья пукалка. Поэтому он долго морозился от предложения пострелять. И сдался, не сумевший воспротивиться двум задорным мужикам. Ты в их касте. Почему ты не умеешь стрелять? Не дело, совсем не дело. Зачем тебе эта катана? Показать, как ты крут? Ты не станешь быстрее пули и уж точно не сумеешь вовремя среагировать на выстрел. Учись. Ворочайся. Тогда же Сэм понял, что такое отдача. Тяжесть оружия в руке. Звук выстрела. Запах. Огонь. В чём-то Лу снова оказался прав. Здесь не канали бравые самураи, здесь в принципе спрашивать не станут. Стреляй, фиалочка. Выбей хотя бы десятку. За вечер они пробили Каду почти все картонки — каждый нарисованный силуэт получил по заслугам. Сэм не хотел выдумывать, где ему придётся стрелять. Что приведёт к горячей точке — но Сансара неумолима, и она ставила новые отметки. Было не столько страшно, сколько неприятно. То знакомое состояние, когда ходишь неприкаянным, не можешь себя никуда ткнуть. Отчаяние и безразличие к жизни. Солнечный день быстро стал пасмурным. Лу покупал оружие. Лу открывал Сэму частную жизнь, присоединял к себе. Но невозможно подчинить себе солнце, и невозможно подчинить кого-то, кто всю жизнь рвался из клетки (пусть и наверх, сгорая). Чем ближе к свету — тем сильнее хотелось уехать. Мухи погибали под разогретыми лампочками. В последнюю неделю лета казалось, будто Сэм закрывал гештальты. Тревожили одни и те же вопросы, а мысли — головные черви — возвращались, прогрызая дыры. Пластмассовые домики за окном превратились в обшарпанные халупы, взятые с кадров любой криминальной сводки. А солнце обжигало — и совсем не грело. В номере Лу сразу прижал к стене: целовал настойчиво, нежно, как неверные мужья молодых любовниц — а у Сэма взрывалось в башке и штанах. От этого драйва, кайфа, безрассудства — горячего, отчаянного. Мы не пара. Нам не по пути. Мы заполняем пустоту друг другом. Не история любви — эпитафия, написанная на забытом надгробии. И чем чаще в эту эпитафию вчитываться — тем страшнее понимать, что под ней лежит. Сэму нравилось тусоваться со взрослым влиятельным мужиком. Нравилось водить его за нос. Смотреть, как Лу растворялся в любви, дарил тёплый свет. Конечно, Сэм себе не признавался. Не признается уже никогда. Надо попасть под прицел, чтобы в подобном сознаться. Отказываться от этой вредной привычки было уже поздно. Упав на кровать, он сам притянул Лу, пальцем зацепив ворот футболки. Сам целовал, удерживая его за собранные в кулак косички, будто лошадь за гриву. Рядом лежала сумка, наполненная дурью или шуршащими американскими долларами — и Сэм спихнул её ногой, смеясь Лу в лицо. Опасная, богатая жизнь. Он не понимал, как её жить. Играл роль того, кто очень хотел вступить в игру, но боялся. — Ты как чёртов ящик Пандоры, Сэм, — ворковал Лу, расстёгивая его цветастую рубашку. — Хер знает, что выкинешь завтра. — Разве любовники кого-то, вроде тебя, не должны быть загадочными принцессками? — Мне это не особо нравится. На самом деле — его дико пёрло. Буквально до звёзд в глазах. — А по-моему — очень даже. Лу его заткнул — поцеловал крепко-крепко. А Сэм растёкся тающим льдом на простынях. А потом выпячивал задницу, скуля в скрипящую свежую наволочку, и Лу его трахал, и вдавливал своей ручищей в подушку — и снова было горячо, жарко, остро. Практически до полного сноса башки. Меняя позу чуть ли не каждую минуту: Лу брал его на животе, на спине, закидывая ноги на плечи, перекладывая их на поясницу, лицом к лицу. Пыхтел, повиснув над плечом, бычара. Оргазм получился сокрушительным — у обоих. Цунами. Волна. Аут. Ощущения, словно что-то было не так, появились гораздо позже. Остыло тело, отдышался курильщик-Лу, и ноги наконец перестали дрожать. Сэм сел, взял с тумбы пачку крепких «американ спирит», привезённых прямиком со Штатов; вытянул одну сижку, зажал зубами, поджёг. Лу перекатился набок с насмешливой лыбой, опёрся на локоть: — Ты не курил. Сигареты после секса. — Не курю. — Сэм правда не курил, просто набирал в рот невкусного дыма и сразу выдыхал. Нравилось воображать себя спокойным. — Слушай, Лу, я кое-что хотел рассказать. — Говори. Пепел, быстро скопившийся от глубоких пустых затяжек, упал ровным столбиком на одеяло. Они оба проигнорировали этот момент, едва отдышавшиеся, потные, красные — как варёные лангустины. Было немного стыдно, словно в первый раз. Но ощущение быстро улетучивалось, не нашедшее себе пищи. Сэм его поддерживал искусственно, потому что считал — оно правильно. — Я… Много думал вот о чём. — Он посмотрел на Лу, собранного и умиротворённого, затем нервно окинул взглядом весь номер. — Всё такое странное, пиздец. Мы, типа, спим, и я не могу привыкнуть. Да и неправильно оно. За это… Головы отрубают. Сэм говорил быстро и много, нервный и возбуждённый. Уже совершенно не следил, какую нескладную дичь нёс. — Что — неправильно? — устало промурчал Лу. — Спать двум мужикам. — Но ты уедешь. И тебя нихрена не будет со мной связывать. Нихрена, понимаешь? Это прозвучало грустно, но Сэма никто не выгонял. Он сам хотел уехать. Потому что считал — оно правильно? Он докурил, раздавил бычок о переполненный окурками стакан и закрыл лицо руками. Пальцы горько воняли. — То есть, тебя правда ничего не смущает? Только бог мог судить Лу. — Нет. — Лу, нагибаясь над ним, дотянулся до тумбочки и взял недавно попользованные сигареты с зажигалкой. — Что должно меня смущать, как инициатора? Ха! — хотелось усмехнуться Сэму. Вместо этого он упал обратно на подушки. — Не знаю. Что ты ебёшь малолетку? Ебёшь сына Родригеза? Ебёшь подсоску Хорхе? Ебёшь меня? Лу закурил. — Да, я ебу тебя и ты мне приятен. Сэм вздохнул. — Мило. Этот номер в отеле сняли на несколько дней, по работе; кажется, на дверь прилепили наклейку «не курить», но датчик дыма кто-то расхерачил до них. Либо это сделал сам Лу. Штрафы его едва ли смущали, когда дело касалось удовольствий, курева и Сэма. — Тебе не хватает любви, — вдруг выдал Лу, поднимаясь с кровати, чтобы взять стакан-пепельницу. — И ты этим пользуешься? Не самое приятное, о чём можно говорить в постели, зато охуительно честное. — Нет. Этим могут воспользоваться другие. Я тебя не держу под боком, видишь? — Он показательно развёл руками в привычной манере. В правой сигарета, в левой стакан с бычками; Искупитель на горе Корковаду. — Говоришь как Хорхе, — сравнение, мерзкое и резкое, у Сэма возникло само по себе. Он попытался исправить положение, усмехаясь: — Он тоже затирал, какой я дурак. — Правда жизни, — Лу не обиделся, — не ты — так тебя. Но я в тебя верю. Выкрутишься. Затем, усевшись на противоположную сторону и обернувшись через плечо, добавил: — Главное — не целуйся с кем попало. Какой тупой дамский роман, подумал Сэм и сразу заржал. Целоваться с кем попало действительно вредно, а речь шла даже не про болячки. Про доверие — сладкое доверие двух любовников или особое криминальное доверие — крепкое, как звенья золотых цепей. Мух — да — легко ослепить яркой лампочкой. Но Сэм, лёжа в прокуренном номере; лёжа с прокуренным Лу, натаскивал себя — я не муха. Я различаю свет. Я умею принимать его правильно. — Мне надо съездить на кладбище, — потеряв нить, признался Сэм, забыв о страхе, смущении, боли и предчувствиях. — В последний раз. Нехорошо, наверное, разговаривать о чём-то сокровенном почти сразу после секса — но Сэм не научился благодарить дядю сверху за еду. Душа отца по этим меркам столь же ничтожна, сколь он сам. Да и кому нужны два таракана, стыдливо ебущиеся где придётся. Снова захотелось закурить. Сэм прекрасно понимал, почему люди это делали. — Тебя отвезти? — Лу так и остался в положении полубоком, и пропал весь задор с его поросячьего лица. — Или ты хочешь поехать один? Я не боюсь смерти, если что. Он постарался пошутить, но было видно, как тяжело давалась шутка. Смерть, на самом деле, нихера не праздник. — Один. Наверное. Хочу покаяться, знаешь. Непонятно, в чём. Непонятно, зачем. — Хорошо. Лу затушил сигарету. Сразу прикурил свежую. Сэм продолжил раскаиваться, только не отцу и вовсе не Христу: — И к Мари заехать, может. — Мари уехала, — замялся Лу, как будто ему было так же неприятно. — Они продали дом… И я не хотел говорить, и она, наверное, тоже не хотела с тобой говорить. Стало совсем горько. Мария его — их с отцом — простить не смогла. — Не хотела, — согласился Сэм. — Но я её не виню. Сложно винить человека, которого ты сам всегда обвинял. В излишнем беспокойстве, в обоснованных предостережениях, в желании честной жизни для кого-то чужого. Дороги разошлись. Так бывает. Отец никогда не узнает о чужих грехах. Ему просто не расскажут. Невозможно достучаться до небес и бесполезно плакаться на могильных плитах. Смерть это естественно — и Сэма всегда удивляло, как болезненно он переваривал очевидное. Как испытывал иррациональный стыд. Как продолжал прогорать под горячим светом. Но, оглядываясь назад, он не жалел. Жизнь не обязана идти по заготовленному тобой сценарию. Сэм сделал выбор. Сэм попросил милость. Не обязательно знать, кому курица перешла дорогу, чтобы сочинить систему справедливости. Думать, будто ты правильный или плохой. Идти вперёд, ворочаясь чистильщиком. От этого предостерегал Хорхе, игры в супергероя, — но Сэму больше не страшно и не больно. Мир не станет чище. Даже не скажет спасибо. Просто иных шансов не выпало. Сансара — штука злая. Потом Лу где-то нашёл карты, обучал шулерским приёмчикам: как тасовать колоду, чтобы все раскрывали рты — в выражении «охуеть!». «Играй на вещи. Сигареты, деньги. И никогда за просто так — это как в жопу дать», — говорил Лу. Карты в его руках будто бы плясали. Мечи, кубки, палицы, монеты — мастями вверх. Сэм завороженно наблюдал, хотя тело нервно горело, словно не своё. Словно совершенно чужой на празднике, а над головой висела чёрная туча. Шторм. «Тебе пригодится», — продолжал Лу, поднимая взгляд; пьяненький, радостный. И, удерживая рассыпающуюся колоду, нагибался, целуя обкусанными губами. Они пили мескаль. Лу учил пить мескаль, брал на понт: смотри, я одним глотком умею! Сэм тогда, казалось, проссал жизнь, так его снесло от наполовину наполненной стопочки. Упал на подушки с загудевшей башкой, весь сгорел в алкогольном огне. Было хорошо, хоть и нервно. А на следующий день он поехал на кладбище. К кладбищу вела дорога через пески, казавшиеся ярко-жёлтыми в закатном солнце. Фильтр сепии, наложенный на ублюдочный ландшафт. Сэм медленно катился сквозь этот вестерн, обруливая ухабы, и нервно зудело под черепушкой. Мужички на въезде его не узнали: они вообще не помнили, где лежал Родригез, и чем тот знаменит — но их оказалось легко убедить. И Сэм ехал дальше. Просто ехал. Могилка старины Родригеза притаилась в самой глубине, простенькая, неказистая; не прекрасные скульптуры ангелов на гробах криминальных батьков. Они всегда жили бок о бок, однако по разные стороны. Убийцы — и убийцы убийц. Кому-то золотой Додж, кому-то золотой дождь. Ворочайся, друг. Сев на корточки, Сэм стёр ладонью слой пыли с плитки. Провёл пальцами по ровной чеканке — полное имя и две даты — задержал руку на нагретом камне. Условная память, забытая на одном из сотни кладбищ. Она не нужна ни живым, ни мёртвым. Камень вместо человека, безжизненный и ненужный. Сэм знал: отец не обрадовался бы лежать в земле. Он любил свободу. Он ненавидел жалость. Он хотел, чтобы его помнили сердцем. И простенькая плитка с минимальными сведениями — заёб Хорхе, пошлый и лживый. Спокойно ли ему? Существовали ли души, отделённые от мертвецов? Видел ли он это — или оставался человеком из таблицы у администрации кладбища? Встретился с Хорхе по ту сторону? Что сказал бы, узнав, как завершилась быстрая опасная жизнь. Думая об этом, Сэм улыбался со свойственной ему теплотой. Воспоминания о свободе и смелых самураях — в чувствах не было скорби. Живи быстро. Умри молодым. Будь диким. И развлекайся.

***

Когда Лу убили, Сэм не сразу поверил, будто это действительно происходило с ним. Когда Лу убили, был прекрасный солнечный день — и Сэм сразу понял, что солнце и хорошая погода здесь вообще ни при чём. «Мы вообще нихера не поняли», — Густаво говорил по телефону, загораживая проход в кабинет. Но Сэм уже всё видел, а непроизвольно открытый рот мгновенно пересох. Тело стало будто бы чужим — от шока и боли. Клонило к стене. Он не мог что-либо сказать. Оттолкнуть Густаво от прохода, разрыдаться или впасть в гнев. Лу лежал на столе в окружении разбросанных бумаг, просыпанного кокаина, развороченного компьютера и блевотины. Он был похож на свежую рыбу, подсушенную солнцем. Скользкий. Желейный; пустыми желейными глазами пялился на живых. Жертва несчастного случая, либо бляди-кармы: сомнений в том, что его именно убили, отчего-то не возникало. Кто-то пришёл за отцом. Кто-то пришёл за Хорхе. Кто-то пришёл за Лу — и кто-то обязательно придёт за Сэмом. Жизнь повторялась-повторялась-повторялась: быстро или медленно, нежно — или драла кожу заживо. Тараканий Бог не делает исключений. Тараканий Бог в лице Хорхе всё знал заранее. Дрожали пальцы — и хотелось сжаться. «Я не знаю, блядь, — продолжал ругаться Густаво. Сэм вслушивался в каждое слово, в каждую интонацию, как будто это чем-то поможет. — Блядь, наберите Тони, сука, нам надо что-то делать». Раздражённый Густаво скинул звонок. Сэм видел, как его колотило. — Что? — выплюнул он. — Что ты хочешь, Родригез? Собралось много народу — человек пять или шесть — и никаких других Родригезов здесь не было. Он беспомощно хлопнул глазами. Затем быстро взял себя в руки — хотя как он мог взять себя в руки? Один труп на десяток живых. Невозможно зависнуть в нирване. — Поговорить, — Сэм надеялся, что голос не дрожал. Густаво быстро глянул в сторону. Поджал губы. Выдохнул. — Окей, — огрызнулся он, — не больше пяти минут. Жалость или подарок судьбы — Сэм не понял этот жест. Густаво пошёл к выходу, а собственные ноги волочились, как по вязкому киселю, и весь мир — точно телевизионная картинка. Это происходит не со мной. Это меня не достанет. Трудно отгораживаться от правды, когда взрослые книжки понимаешь. Теперь Сэм отдал бы всё, чтобы вернуться в беззаботное детство. Там можно быть слабым и видеть жизнь фильмом про самураев. На улице пекло — просто жуть. Густаво достал из кармана брелок, открыл свою машину. Сел за руль. Не хотел разговаривать при свидетелях, потому что крысой мог оказаться любой; это правильно. Сэм его понял — и сел рядом. Верней, растёкся по сидению, словно вязкое разбитое яйцо. Крысой, вероятно, его не считали. — Что ты хочешь от меня узнать? — Густаво повернулся, никак не скрывая своего недовольства. На торпеде у Густаво стоял Искупитель. — Его убили. Сэм нервно облизал губы и сжал кулаки. Утверждение. Не вопрос. — Никто его не убивал, это передоз. — Густаво поставил локоть на дверь, заёбанно почесал мокрый лоб. — Самый настоящий, мать его, передоз. — А комп, по-твоему, тоже он ворошил? Рассуждать о чужих мотивах, конечно, бесполезно. Всё это лишь перегон из пустого в порожнее, но от этого почему-то легче. Возможность выговориться — уже подарок. Густаво, кажется, обозлился сильнее. Злобная тявкающая шавка. Он развернулся, лицом к лицу: — Лу торчал как ёбаный сукин сын. Он всё равно бы сдох, это вопрос времени. — Ответь мне про комп, блядь. — Сэм тоже повернулся. Пялил чётко в глаза. Возможно, за ним пришли специально. — Он объебался, разъебал свой кабинет и сдох. Что ты хочешь услышать? Какую сказку тебе сочинить? Я понимаю, что ты хорошо с ним общался, но прими правду. Это, сука, передоз! Возможно, Лу оказался лишним звеном в цепи. Сэм снова почувствовал себя ребёнком, обиженным на весь несправедливый взрослый мир: — Вы работали вместе. У тебя есть хоть какое-то уважение? Но в поделённую напополам часть детства возвращаться он не хотел. Разогревался от гнева воздух — настоящий адский котёл. — Что ты мне прикажешь делать? Рыдать? Закрыться в своей комнате, поставить фоточку и её оплакивать? — Густаво, дёргаясь на эмоциях, шлёпнул себя по бёдрам. — Это бизнес, чувак. Здесь либо ты, либо тебя — и съёбывай уже отсюда поскорее, пока можешь по-хорошему. Ты нам нахуй не нужен. У Густаво тяжёлый взгляд и напрочь отсутствующая совесть. Вынести его ругань, потеряв кого-то близкого, нереально. — Ладно. Окей. Я съёбываю. Это был последний разговор с кем-то, кто связан с Хорхе или Лу. Нет смысла ворошить могилы. Нет смысла плакать. Надо ползти дальше. Выходя, Сэм нарочно хлопнул дверью. Так, что оставшийся в машине Густаво охуел, а охуел он во всех смыслах. На похороны Сэм не смог прийти, пусть Густаво и оттаял, и пригласил лично — просто не мог выносить эту череду смертей, предательств, кармы — красивых надгробий и безликих плит. Когда у гидры погибает голова, гидра выращивает новую. Ничего не проходит просто так. Отцы не остаются без приспешников. Остаётся камень вместо человека. Труп вместо кого-то живого. Кого-то, кто его любил или хотя бы делал вид. Скажи кто-нибудь Сэму, что им пользовались — он бы не возмутился. Ему было хорошо. Он нежился в ярких лучах, раскрываясь, будто прекрасный цветок. Теперь уже раздавленный, пожухший заморыш. Всё равно никто ничего не говорил. Никто не в курсе, что там за отношения. Все этим занимаются, но я не проболтаюсь. Собачья игра в любовь. В Бразилии не осталось ничего, за что можно зацепиться. Три нагретых горячим солнцем надгробия. Три жизни. Напрасно ли прожитые — кто знал. Так строился путь — любой путь рано или поздно заканчивается. Стоять на распутье — словно подписывать смертный приговор. У тебя нет иного шанса. Ты рождён с готовой судьбой, застрявший в колесе Сансары хомяк. Иди и смотри, куда ведёт дорожка. Сэм клялся, приехав ночью к могилке с временной табличкой: никогда. Ни за что. Никакой привязанности. Никакой любви. Притворяться — но только ради личной выгоды. Нельзя искать в жестоком мире вещи, кроме денег, крови и смерти. Месть за причинённую боль. Личное спокойствие. Лу говорил, что он не боялся смерти. Её боялись только живые. Было ли ему страшно? О ком он думал? Кого вспоминал? Никто не знал. Яма. Гроб. Земля. Табличка. Память. Надо двигаться дальше.