Единственное, что я знал

4.3

Лето за окном в самом разгаре: с хмельным запахом, потом на коже, свежескошенной травой и бренчащими фургонами с мороженым. Когда Сэм проснулся в чужой кровати, всходило яркое красное солнце, пели птицы и оседала каплями роса. И Дэнни под боком уже не было — лишь примятое постельное да пустой стакан на тумбочке. Маркер оставленного места, остывшего, одинокого. Сэм вздохнул. Бесцельно разгладил складки на белье. Поднял голову, обращая внимание на комнату. На рабочем столе стояла фотка в рамке: Дэнни, ещё пара каких-то мужиков, все одеты в форменные оливковые футболки. Казарма, либо что-то подобное. Обычная фотография со службы, ничего особо удивительного в находке не было. Затем, прогнав по голове мысль, Сэм поднялся, протирая заспанные глаза. Прошлёпал к столу. Взял рамку. Показалось, словно за спинами этих парней белел совсем неприметный постер — и в постере он разглядел нечто знакомое. Не то ощущение, когда можешь сказать прямо: да, я видел это ранее, простая реклама. Совсем не то. Тело рефлекторно откликнулось вспышкой жара, неприятно закололо уши. Но мозг ещё не соображал. Наномашины, так эта штука называлась? Какой-то хер с лицом Шварцнеггера. Реклама, душная каморка Клинта, последняя пачка сигарет. Привет из прошлого пришёл по натоптанным следам. Клинт умел продавать. Рекламу или смерть — не столь важно. Ударило по голове, сковало холодом запястья — не тем чувством, которое обычно значило болезненное воспоминание. Совершенно иным. Сэм даже не сумел подобрать описание: боль за чужого человека, подтверждение собственных ошибок, скорбь, грусть, досада — всё это подходило и ударяло молоточком по башке. Он сделал болезненный вдох и закусил нижнюю губу. Перевернул фотографию; там, на обороте, ничего не написано. Никаких уловок. Ноль зацепок. Мы часто видим то, что хотелось бы видеть нам, но вот истина — истина где-то посередине. Сэм поставил фотку на место, спешно уходя из комнаты в ванную. Слегка подрагивали пальцы. Затем он ещё долго размышлял о прошлом, возвращался, перекручивая мысли в барабане: либо привет — либо ответ. Костлявая рука блядины-кармы дотянется до любого, она видит всё. Собранные грехи, попытки их замолить, необдуманные поступки и их следствие — и Сэм сплюнул зубную пасту в раковину. Умылся ледяной водой. Не думать. Не накручивать себя. Жить. Потом он вышел на кухню, набрать воды и чего-нибудь поесть. У дверок помойки стояла коробка Pizza Hut; Сэм почему-то задержался, разглядывая отпечатанные контакты пиццерии, но затем быстро смял коробку и засунул в мусорный мешок. Не то чтобы он хотел пиццы. Не то чтобы вообще хотел есть. И не то чтобы он — с левыми документами и испорченной историей за спиной — хотел там работать. Но создавать впечатление обычного человека надо, а Сэм снова не знал, куда себя ткнуть. Поэтому он оделся и, захватив сигареты, вышел на улицу. Дэнни, как ни странно, нашёлся в гараже, хотя ранее Сэм думал про работу. У Доджа был поднят капот, а сам Дэнни над ним пыхтел — в рабочих перчатках и халате на полуголое тело. В гараже не было ничего примечательного, кроме помятого серебристого крыла в углу и налепленных на стены эскизов. Сэм узнал девятьсот одиннадцатый Порш, несколько «мустангов» разной степени старости, Кадиллак Эскалейд — и, конечно, Додж Рэм. Все эти машины были разрисованы — языками пламени, черепами, абстрактными узорами. А аэрограф, лежащий на одиноком стульчике, и компрессор «Хёндай» в углу — рассказали всё без слов. «Охуеть», — чётко всплыло у Сэма в башке. — Утра, — буркнул ему Дэнни первым. Был то ли сонный, то ли недовольный. На верстаке стояла чашка с остатками кофейной гущи. — Привет. — Сэм сунул руки в карманы пляжных шорт, подошёл ближе. Заглянул под капот. — Что-то случилось? — Масло жрёт. Односложно, зато сразу доходило. Конечно, с авто Сэм не очень дружил, но интуитивно понял, что жор масла до добра не доводит. Он бесцельно прошёлся туда-сюда, рассмотрел канистру с какой-то хернёй, ещё раз наткнулся взглядом на рисунки… И спросил: — А это чё… Это же ты рисуешь? Дэнни поднял голову. — Ага. Сэм иронично воспринял всё как знак свыше. Шанс закрыть один из гештальтов. Подарок судьбы — или очередная точка невозврата? С утра хватило больных мыслей, пора прикрываться самоиронией. Идеи воспалённого трагедией мозга не больше, чем обыкновенная ложь. Оно вгоняло в депрессняк и не несло ничего полезного. Его мотоцикл, стоящий около ворот гаража, смотрелся уныло — чёрный, замызганный, неприметный. Убогий. Символ какой-то проёбанной мечты. И только старая вырезка из тетради, заботливо вклеенная в ежедневник, серебрилась далёкой надеждой. Счастьем. Чувствами, что отправляли обратно в детские года. Пусть там было тяжело. Было страшно. Но он был свободен, и не существовало ничего, кроме фильмов, муляжей мечей на стене, мотоцикла и пирожных «Твинкис». Которые в Америке, кстати, стоили совсем ничего, и продавались на каждом углу. Он дорвался до жизни в Штатах — какой ценой? Ворошить прошлое по-прежнему бесполезно. — Я если найду, — Сэм машинально почесал щетину на подбородке, замявшись, — покажу тебе кое-что. Господь, какую же неловкую глупость он совершал. — Что? — сощурился Дэнни. Увлечённый работой, он совсем не слушал — Один дизайн. Ну, мотоцикла. Ещё в детстве нарисовал. — Окай. Железное «окай», после которого отвалились все прочие доводы. Сакральный ежедневник не потерялся (хотя, может, в глубине души Сэм бы даже хотел этого). Стойко выдержал все поездки по запутанной паутине дорог. Хранил таинства, обрывки этой тупой треснутой жизни. Сэму очень не хотелось распутывать нити причинно-следственных связей, но это была правда. Рано или поздно гнойник вскроется. Также где-то глубоко внутри Сэм радовался, что Дэнни не знал португальского; не его история, не его жизнь, не его Сансара. Он не должен тупить — у военных тупизна вылечивалась схваченной в бою пулей. Но он и не тупил — слепо любил — хотя в их ситуации эти слова стали синонимами. Держать рядом с собой бродягу опаснее, чем кажется. Сэм оставил Дэнни в гараже, а сам попёрся обратно в дом, перелопатить свои вещи. В поисках ублюдского ежедневника, упомянутого хрен знает зачем. Злость распирала изнутри, но больше грызло одиночество — нет человека, которому безопасно рассказывать о перенесённой травме. Лу бы понял. Клинт, возможно, тоже. Жаль, что от них осталось лишь два надгробия. В комнате Сэм заметил, что на календаре красным квадратиком было выделено четвёртое июля. Близился День независимости. От кого — и для кого. Какой-то нужный американцам праздник. Точно не для Сэма. Он положил ежедневник рядом с фоткой в рамке — уголок воспоминаний, которые больно ворошить. Обоим. Когда тебе нечего делать, трудно дожить до вечера. А иногда всё становилось похоже на сон, обрубленный на половине. Моргнул — и ты уже в реальности. В неласковой, злой реальности. В День независимости жарили мясо на заднем дворе, как и полагало любым другим правильным американцам. Сэма отправили в магазин, в ближайший «Уоллмарт». Сэм, конечно, успешно доехал. Зашёл, поприветствовав лакея при входе. Взял тележку. Обычный поход в магазин. Ничего такого. В его жизни уже тысячи таких походов, этот не станет особенным. Он задержался у холодильника, рассматривая ряды сочного жирного мяса: говядина, свинина, индейка — выбирай что хочешь. Дэнни просил купить индюшатины или свинины, или всё вместе. Сэм нагнулся, чтобы взять лоток, но что-то его отвлекло; боковым зрением он заметил человека. Разогнулся, швыряя индюшачью тушку в тележку, поправил съехавшую кепку. Человек — смуглый чувак с молодой мордой и парочкой татуировок — несколько секунд смотрел ему в глаза. Взял что-то из полуфабрикатов. Хлопнул глазами. Ушёл. А Сэм не сразу понял, виновата ли паранойя или так работали холодильники: стало до ужаса холодно. Не сразу понял, что за чёрная Тойота ползла за ним по дороге — то ли забавно вышло с играми сознания, то ли подключалась привычка накручивать себя с поводом и без, и Сэм ещё какое-то время оставался стоять застывшим у холодильников. Что может случиться? Три жизни оставлены позади. Четвёртая — совершенно другая. Здесь он честный человек. Правда ведь? Правда ли обычный покупатель может оказаться длинной рукой Клинта, вытянутой из тьмы? У этих людей все послужные на руках и лицах. Татуировки, оплетающие тело, могли сказать больше, чем напечатанные биографии. У того парня не было каких-то узнаваемых рисунков. Правда же? Сэм заткнул свои опасения очередной ложью: проблем нет и не будет. День независимости — яркий американский праздник — казался Сэму чем-то совершенно новым. Просыпался чистый детский интерес, а Америка за несколько дней расцвела красками: синими, белыми, красными. Флажок на каждом доме. Национальный гимн в ушах. Патриотизм и вера в будущее. Сэм такого не знал, он рос сорняком и видел только глину под ногами. Знал один мексиканский карнавал, после которого жизнь в очередной раз треснула на «до» и «после». И ощущения от погрузки в прошлое — как ковырять свежую рану. От понимания, естественно, не легче; а легче никогда и не было. — Когда-то я был знаком с человеком, который возил в машине Христа-Искупителя, — рассказывал Сэм, болтая закинутой на колено ногой. — Странный мужик, просто пиздец. Это был вечер. Дэнни стоял спиной к нему, в фартуке и с щипцами в руках, точно стереотипный папашка из любого кино. Жарилось мясо. Запахи были просто замечательные, а картина в целом — наивное романтизированное дерьмо. — И что в нём странного? — Ну, его потом убили, но я не знал этой истории. — Сэм закусил губу, раздумывая, как будет лучше соврать. — Прикол в том, что он верил, будто останется живым за свои грехи. — Людям надо во что-то верить, — ответил Дэнни, но Сэм не разобрал его реакцию. Надо, конечно надо. Всем нам. Свои руки, лежащие на коленях, казались чужими — белёсые шрамы на костяшках, отросшие ногти. Все раны давно затянулись, однако куда ценнее история, нежели их наличие. Дэнни не прочитал это мелкое предостережение, а подобные шрамы бывают не у каждого. И играть в горячее-холодное забавно, пока не выведешь логическую цепочку до самого себя. — А чем он занимался? — Убийствами. — Ну нихера себе. — Дэнни даже обернулся, чтобы показать своё наигранное удивление. — И ты ещё спрашиваешь, почему он обращался к религии? — А ты сам? — указал Сэм, сомневаясь в каждом слове. — Ты сам, как военный, во что веришь? — Не знаю, я не хочу врать. — Он подцепил щипцами сочный шмат говядины и перевернул его. — Войны раскрывают людей с неожиданной стороны. — С жестокой. — Ага. — И ты от этого устал. Дэнни замолк. Притих и Сэм. Шипел лишь падающий на угли жир, да смеялись чьи-то дети на соседнем участке. Разговор уходил в невесёлое русло, как и все остальные попытки сковырнуть поджившие раны. — Пока всё хорошо — я буду здесь, а война за мной заскочит когда-нибудь потом. Сэм жалел, что не занял себя чем-либо, потому что сейчас он вдруг стал отвратителен самому себе. Он тащил за собой войну — Тараканьих Богов, карму, Сансару — вообще нихера не важно, как обозвать. Суть в одном — тайное становится явным. Всегда. Копы при расследовании выходят на самих себя, предатели получают дробью в грудь, курящий школьник попадается мамке с сигаретой. Сакраментальный закон жизни. Гнилая правда, о которой рассуждать уже бессмысленно, но сорваться не можешь. Замкнутый круг. Конец спектакля перед глазами вымышленного бога. Все символы, знаки, паранойю подкидывала судьба, и она же всегда знала конец. Наша линия жизни до смешного коротка. Твою же мать. Он опять всё портил. И если так — то главное держаться на плаву как можно дольше. За домом Дэнни расположился небольшой лес с таким же маленьким озером; очевидно, там любили кутить местные, и там часто ржали дети, и это так похоже на утопичную американскую жизнь, что становилось тошно. Правда это или красивый фасад лжи, никто не мог сказать. Так что Сэм просто поверил — в Америку, в могучих орлов, в эту картинку. Какая-то пьяная компания собралась запускать фейерверки. Они шумели; очевидно, им сейчас охуительно весело. Чего не сказать о Сэме. Да даже о Дэнни. Что-то неприятное отравляло столь приятный вечер. Подобное нельзя описать. Только чувствовать шкурой. Руки, убранные в карманы. Медленно догорающая сигарета, нежно зажатая зубами. Красные, белые, синие огни с треском взрывались в небе — пушистые цветы, раскрасившие ночь. Пьяненькая компания визжала от восторга или градуса, и хлопали в ладоши, и продолжали свистеть фейерверки. Красные, белые и синие. Свободная, независимая Америка. Лето в воздухе, счастье в глазах. У Сэма скручивало внутренности, морозило руки, щемило в груди — он смотрел на Дэнни. Дэнни улыбался с сигаретой во рту. Дэнни был такой красивый этой ночью. Не проебать бы момент. — Красиво, — сказал он, мусоля фильтр губами. Сказал он — и подошёл ближе. Сэм постарался улыбнуться. Это совсем не весело. Это очень тревожно. В темноте едва ли видно чужой взгляд. Можно только почувствовать. Сэм — почувствовал. Дэнни докурил и, нагнувшись, пьяно его поцеловал. Красные. Белые. Синие. Звёзды, рассыпанные в ночи. Америка — всегда образ счастья, безопасности, свободы.

***

Дэнни его любил. Не трахал. Не ебал. Любил — и Сэм отвечал тем же. Спальня небольшая. Помещалась лишь двухместная кровать, да рабочий стол с компьютером и окно, прикрытое кремовыми жалюзи. Два светильника над спинкой. Тумбочка со сложенным барахлом: телефон, ключи от машины, документы, смешная фигурка Серебряного Сёрфера. У Серебряного Сёрфера сползала краска с головы, и Сэм всегда обращал на это внимание, когда падал на кровать. Он падал, а Дэнни прижимал запястья к матрасу, медведь, и тыкался своей гладкой мордой под челюсть. Снимал с него одежду. Целовал, начиная с шеи и заканчивая животом. В любой другой ситуации Сэм бы не позволил себя разглядывать, но эта — особенная. Темнота парковки тогда скрывала всё, чего они бы не хотели видеть. Свет губителен. И, конечно, на его шрамы обратили внимание. Шрамы — как раскрытые розы или выброшенные на берег медузы — неприятные, жестокие. Сорок пятый калибр разворачивал плоть в мясо. Ужасно больно. Больнее — только в голове. Дэнни опустил руку на живот — Сэм накрыл её своей; осторожно, почти невесомо. А Дэнни стушевался, стал растерянным, как молочный котёнок: — Это тоже… Авария? — Это Мексика, — вздохнул Сэм. Это правда, и ты не должен её знать. Этот шрам болел. Обжигал. Даже сейчас. Такие не заживают. Больно видеть растерянность в чужих глазах, однако Сэм умел терпеть. Всё рушилось. Падали песчаные замки — их размывал тёмный-тёмный океан. Невозможно носить боль и обиду под сердцем бесконечно долго, они всегда искали выход наружу. — Не будем сейчас об этом, окей? Не то место. Не то время. Хотелось наконец расслабиться, ощутить себя человеком. Дэнни просто кивнул. Подполз ближе, наклонился — нос к носу — и утянул в поцелуй. Было хорошо и приятно. Сэм клал руки Дэнни на голову, когда тот стоял на коленях между ног, и просто гладил. Мягко проходился по черепу, спускался к ушам, к скулам — будто водил по коже пером, лаская. И перехватывало дыхание. Чтобы вот так, с чувствами — такого ещё не случалось. Словно наконец открыли ящик Пандоры; Сэм прозрел в момент. Попробовал на вкус настоящую любовь. Так не умел вечно куда-то спешащий Лу. Не умел Клинт, которому важна лишь оболочка, и который с таким же успехом мог ебать резиновую куклу. Не умел и Сэм, говоря по правде. Впредь учился по чужому опыту. Потому что Дэнни охуенный. Дэнни знал, что делать с мужчиной в своей постели. Оставалось примерить его модель на себя, снова стать попугаем-пересмешником. Не ради выгоды, но ради любви. Это не больно. Это не кусалось. Сэм снова падал. Один раз Сэм оказался сверху — сверху во всех смыслах. Открылся разложенной картой, ныряя в золотистое сияние. Утренний свет облизывал его, согревая. Он встал на кровать, возвышаясь над Дэнни, и слегка придавил его плечо ступнёй — а Дэнни потерял дар речи, Сэм ещё не видел его таким удивлённым. Всегда приятно ставить себя выше, словно бога, вести контроль, брать управление в свои руки. Таким был не только Реактивный Сэм или Тараканий Бог — таким стал Самуэль Родригез. Его личности менялись, перескакивая картами по рукам; он шулер, он аферист на опыте. Тёплая, нежная кожа под пальцами. Крупное тело Дэнни с крепкой грудью. Светлая кожа — на контрасте с загорелой, бронзовой. Блестящие глаза, полные вожделения. Взгляд из-под ресниц, твёрдый, бешеный. Расслабленное ватное тело. Желание. Огонь. Сэм улыбался. Расцветал цветком под жарким красным солнцем. Скажи мне, что я твой национальный гимн, а я подарю тебе неисчисляемые богатства — себя, свой разум, своё тело. В постели Дэнни был отзывчив — Дэнни охотно ласкал, охотно принимал ласку, был в целом охочий до ебли — но становился сдержанным и сжимал простыни, когда Сэм растягивал его пальцами. Сэму было хорошо до звона в яйцах. Секс с Дэнни — как выигранный марафон. И когда Дэнни внезапно оказался снизу — выигранный дважды; раньше Сэм не представлял, что меняться ролями бывает так классно. Он всегда оставался снизу и не хотел слышать (знать), как им пользовались. Они любили друг друга жадно, как в дерьмовых женских романах с полок «Уоллмарта» у касс. Сэм смеялся, потому что любовь эту старались описать как самую чистую и искреннюю. Сэм смеялся, потому что не знал, кто такое читал кроме белых мамочек. Но теперь, кажется, просёк. Он думал, что любить мужчину вроде него невероятно сложно, но от Дэнни шёл чистый свет. Никакой выгоды. Никакого притворства. Любовь. И разукрашенная рассветом улица за окном. Возможно, впервые за долгое время Сэм получил то, что всегда хотел: комфорт, эмоции, кофе на завтрак, быстрые девчачьи поцелуи в щёку, любовь-любовь-любовь. Получил всё, кроме безопасности. Никто не в безопасности — истина, написанная в каждой инструкции. Впрочем, в тёплой постели все мысли рассасывались, становились неважными. Лица, смотрящие с военной фотки — и сам Дэнни — не могли ничего сказать в ответ на секс-марафон или что-нибудь более жуткое. Сэм перекатился червяком по кровати, искренне, от души, улыбаясь. На тумбочке лежал его синий ежедневник, хранивший в себе полжизни. Теперь Сэм понимал, что повязан с Дэнни крепко, и Дэнни заслужил узнать хоть немного правды, потому что оно может спасти жизнь. Дэнни упорно не читал знаки, кричащие об опасности ярким красным цветом. Не делился догадками. Не спрашивал больше положенного. Военное воспитание? Возможно. Травмы? По-любому. Хотелось выдать всё. Жизнь неумолимо катилась к точке невозврата, где взорвётся и начнётся новая глава. Страшно показать тот самый рисунок мотоцикла. Прочитать манифест Тараканьего Бога. Рассказать, какие сладости ему нравились в детстве. Это не больно слушать кому-нибудь стороннему, но Сэму правда стоила многого. Открывать эту сторону жизни как нарушать священную клятву. «Мушиный повелитель бродит в темноте подъездов. Мушиного повелителя тянет к свету. Мушиный повелитель давит мух, крутящихся вокруг единственной лампочки. Но лампочка освещает только клочок бесконечной тьмы — и мушиный повелитель питается светом, прежде чем переступить границу вновь. Напитавшись светом, мушиный повелитель делает шаг в темноту, ведя за собой полчища мух. Мушиный повелитель, проткнутый холодным лезвием, падает замертво, встретив в темноте Тараканьего Бога. Тараканьего Бога привлекает исключительно тьма. Тараканий Бог — жрец темноты — приходит из ниоткуда». Сэм смотрел на текст, написанный на португальском, и разгоралось странное, неописуемое чувство. Ещё не страх, но уже тревога. Не ностальгия, не приятные воспоминания. Что-то мерзкое, липкое — как будто в ходе следствия вышел на самого себя — и теперь тебе нужно это скрыть. Кем был мушиный повелитель, кем Тараканий Бог? Почему они записаны по-разному? Вдохновение от брошюры о буддизме? Спонтанное желание? Он перевернул страницу — дальше было о Мексике. Клинт, головки мака, опасения, Реактивный Сэм. Рыжие закаты, апельсиновый сок, счастливые билеты. Дэнни это не прочитает. Он не поймёт. А вслух — можно сочинить любую чушь, наступая себе на глотку, пока душа рвалась к искуплению. Тараканий Бог не мог стать Реактивным Сэмом. Реактивный Сэм трусливый. Он муха, кружащая по тёмной комнате, в которой иногда зажигали свет приходящие. И отделять Реактивного Сэма от самого себя вдруг стало невыносимо сложно. — Вот, смотри. — Сэм быстро собрал волю в кулак и притворился, будто не думал о чём-то страшном. Лежащий на съехавшей подушке Дэнни взял ежедневник. Прищурился, рассмотрел. Это был рисунок мотоцикла. — Привет из девяностых, — скептично проворчал Дэнни. — Ты хочешь такой рисунок? — Ага. — М-м-да. Мощно. Признаться, Сэм ничуть не хотел интересоваться модой, потому что это последнее, что могло волновать в подобной ситуации. Этот рисунок, вырезанный маникюрными ножницами, — как единственное, что удалось спасти, прежде чем прыгнуть в темноту. Напоминание о доме, о семье. О временах, когда всё правда было хорошо и не существовало ничего, что убивает мух и тараканов. Напоминание об отце, в конце концов. Где сейчас его душа: в аду, раю, лимбе? Он мог видеть тонущего в чёрном океане сына? Крутилась в голове неизменная мантра. Не думать. Не жалеть. — Нет, на самом деле это мило. — Дэнни наклонил голову и очаровательно посмотрел на Сэма. Сэм лишний раз подумал, какой он уязвимый. — Напоминание о юности или типа того. — Да, — Сэм забрал протянутый ежедневник, — на какой-то точке своего путешествия я понял, что это единственное, связывающее меня с семьёй. — Они остались в Бразилии? — В гробу. Дэнни резко сжал губы и моргнул: — О. — Не бери в голову. — Сэм расслабил плечи и закинул волосы назад. — Я просто хочу исполнить эту тупую мечту, и я сам знаю, какая это хуёвая идея. — Купишь мне расходники — и я тебе хоть ебало Билла Клинтона нарисую. Сэм лёг рядом с Дэнни, повернулся в его сторону. Дэнни положил ладонь на щёку — и целовал до исступления. Мягкая постель. Тёплое солнце. Утренний секс, вот эти девчачьи поцелуи. Сосед с громкой газонокосилкой на соседнем участке; таким, наверное, принято представлять счастье. Романтичный дамский роман, в котором не прописана тьма или выход из неё — это разрушает утопию. И Сэм пытался нарисовать утопию в своей голове, хотя не представлял, как она должна выглядеть — в его случае. Взять и притвориться обычным? Пожалуй. Дэнни искал работу, Сэм повторял за ним. Мало куда устроишься с фальшивыми документами, но легенде оно и не надо. Лишь перебиваться случайными работами, да врать, будто нашёл постоянную. Никто не станет проверять. Кому оно надо? Но кому-то, кто однажды пересёк границу, обратного пути не оставляли. Это работало на воров и копов, убийц и военных. Вечное возвращение. Принцип Сансары. Дэнни вернётся на войну. Он обязательно рано или поздно сломается. Меньше всего Сэм хотел стать причиной. Своими чуткими пальцами Дэнни заплетал косички, выуживая жиденькие прядки. Должно быть, это очередной акт любви; Сэм млел, улыбался и совершенно не хотел открывать глаза: — Дэнни. — Да дай поиграться, — хмыкнул он, — иначе нахера тебе вообще эти патлы. Сэм почти рассмеялся вслух: — Лысый гомик. И шутливо получил подушкой по морде. Конечно, они жили как обычная пара. Непримечательная повседневная жизнь, которую жил каждый третий. Кассета с «Альфом» сменялась на Рэмбо, Рокки, «Криминальное чтиво». Однажды Сэм припёр целую коробку кассет, ухваченную со склада, где он околачивался ради денег — и там были фильмы про самураев. Возможно, в этой куче могли спрятаться знакомые с детства фильмы. Не те самые кассеты, конечно, но те же фильмы, перезаписанные тысячу раз. Под подушкой у Сэма обязательно хранилась пара-тройка фильмов, купленных отцом в видеосалоне, криво переведённые на португальский, либо не переведённые вовсе. Копирки на Голливуд, заученное супергеройское правило: добро побеждает зло. Теперь Сэм знал, что добро и зло, по сути, одинаковы. Он убивал людей. Людей убивали те, кого он убил. Простые парадоксы жизни, из-за которых он начал курить, плакать по ночам, шарахаться от любой смуглой морды и ожидать конца света. В детстве тётка могла обнаружить тайник с кассетами и отобрать эту убивающую мозги дрянь; удивительно, как иногда взрослые оказываются правы. Когда фильм закончился, на экран легли титры, и Сэм, лежащий у Дэнни на коленях, выдохнул. — Как тебе? — поинтересовался Дэнни. Вопрос похож на линейный сценарий мыльных драм: романтика, любовь, фильмы. Но, пожалуй, Сэм был рад ощутить себя героем доброго фильма впервые за несколько лет. — Не знаю, — отмахнулся он. — Сойдёт посмотреть вечером. Конец фильма не остался в голове. Разум рассыпался на острые стеклянные осколки.

***

Однако у Дэнни получилось притворить чью-то чужую жизнь в кино. Таких дней было много, на самом деле, нужно только напрячься и посчитать. Его полупустая комната содержалась в уставном порядке, но всё-таки хранила в себе часть хозяина. Например, ковбойская шляпа в шкафу. Настоящая, сшитая из жёсткой бурой кожи. Та же дурацкая фотка. Привычка заправлять кровать и просыпаться под первый будильник. Дэнни сочетал в себе много вещей. Настолько много, что Сэм не мог их структурировать. Приближать человека к собственному «я» казалось табу. Нельзя раскрывать двери каждому, кто заявится на порог. И Сэм так делал. И он горел. И он понимал. Поэтому не отказывался от роли нормального любовника. Они ездили посмотреть на настоящее американское родео. Озверевший бычара носился по кругу, скинувший наездника, и его ловили, закидывая лассо на рога. Бык вырывался, соскальзывала верёвка. Быку было похер, что это шоу, что ему вовсе не надо никого топтать и не от кого защищаться. Толпа взрывалась криками — восторженными и нет — и перед здоровенным быком все казались маленькими таракашками. Сэм наблюдал без интереса; Сэму жутко. Жажда жестокости порой не знала границ — хуже, что подобная жажда периодически просыпалась в каждом. К смерти привыкаешь, держишь её на коротком поводке. Пока поводок не сорвётся — пока бык не скинет с себя верёвку. У сидящего справа Дэнни горели глаза (он даже был одет в настоящую ковбойскую шляпу). Дэнни делал ставки: — Это Одноглазый Билл, — выкрикивал он чуть ли не в ухо, — Одноглазый Билл ещё ни разу не проёбывался. И это было жутко, находиться в обществе тех, кто дрессировал смерть. И это жутко — быть таким на самом деле. — Но всё бывает в первый раз, не правда ли? — постарался посмеяться Сэм. Все когда-нибудь и где-нибудь проиграют. Слетевший с быка Одноглазый Билл вовремя успел съебаться, запрыгивая на ограждение, и гудящая толпа тараканов потащила его вверх за ворот рубашки. Летала по полю слетевшая шляпа, бык топтал её копытами. Трое закручивали лассо, ловили обезумевшее животное. Безуспешно. Бык был силён и зол; казалось, будто Сэм слышал его злостное придыхание на верхних трибунах. Бык так не хотел попасться на удавку, быть задушенным, в неволе — но в конце концов его поймали. Обуздали существо с горящим сердцем. Сэм так не хотел видеть своё отражение в любой херне — и всё равно видел. — Мне жаль твоего Билла. — Он пихнул Дэнни локтем. — Пацана чуть не затоптали. Дэнни не выглядел разочарованным или что-то типа. Родео — это не про спорт. Это про адреналин, который хотели урвать и зрители, и наездники. Жаркая волна закрутилась в тайфун, а Сэм не смог воспротивиться. Да, жестоко. Да, бычара зол на этот мир. Удавка на его шее затянулась крепкая. — Хорошо, что я ни цента на него не поставил. Не ставь центы ни на кого вообще, Дэнни. Я не тот, что стоит многого: денег, любви и счастья. Я антоним к хорошей жизни. Мужики, сидящие на ряд ниже, трагично взвыли — их любимчик Одноглазый Билл слетел с быка и оказался практически втоптан в грязь. А был ли Билл одноглазыми или лишь носил пиратскую повязку… Что ж, кто знал. Вряд ли он хотел насадиться башкой на бычий рог — или задницей, или грудью — или, Сэм вообще не особо понял этот прикол. Затем они заехали пожрать под покровом ночи, и Сэм продолжал думать. Бычьи гонки как бы поставили некую жирную точку внутри. Раскрыли глаза на то, как его жизнь выглядела на самом деле. Но разве не в этом смысл — подчинить сильное и благородное животное? Обуздать раскалившуюся ярость; ведь бык — машина смерти. Накинуть удавку кому-то на горло, будь то животное или человек. Сэм не бык, конечно, однако мысли об этой опасной игре тухлые. Он даже не мог сказать, жалко ли ему животное, Одноглазого Билла либо самого себя. — Я не пацифист, но восторга нет, — признался Сэм на парковке, размешивая трубочкой купленную «колу зеро». — Кучка челиков просто гоняет быка по кругу. — Смысл не в быке. — Дэнни обернулся, посмотрев на него, прежде чем достать брелок. — Смысл в азарте. Было отчётливо слышно, что открылись замки. Продолжили обсуждать уже в машине. — То есть, азарт увидеть кровищу? — Ага. Типа того. — Погоня за зрелищем, — промямлил Сэм, адресуя это в пустоту. Дэнни — человек контрастов. Сегодня он трахает тебя в жопу и целует до боли в скулах — а завтра приезжает посмотреть, как бык насаживает кого-то на рога. Убийства меняли людей. Коротило в башке — и всё, вместо тебя уже кто-то другой с твоим ебалом. Кто-то другой сейчас — Реактивный Сэм. У Дэнни обязательно должно быть второе лицо. Кличка, звание, фамилия, что-нибудь ещё. Сэм сделал предположение: — Разве ты не устал от зрелищ… На войне? — К этому привыкаешь. Как к травке. — А у тебя было какое-нибудь погоняло? — Где? — Дэнни повернулся к Сэму, потому что вопрос звучал тупо, и в принципе, такое спрашивать довольно странно. Если позоришься — позорься до конца. — Ну, в армии. — Сэм почесал затылок и заправил волосы за ухо. — Просто… Ты как-то эту тему обходишь, и я тебя понимаю, но блядь… Сэм заметил, как Дэнни закусил губу и сразу же облизал. Такие жесты всегда стараются скрыть, потому что ничего хорошего они не значат. А Сэм вероломно расковырял чужую рану, стараясь открыть себе что-то, невиданное ранее. Если Дэнни окажется таким же убийцей в бегах — они поймут друг друга. Но Дэнни таким не окажется. Это Сэм заебался утешать самого себя: — Извини. Он хотел продолжить мысль, но его резко перебили: — Сандаунер. — Вау. — Впрочем, ничего толкового на ум и не пришло. — А… Я никогда не слышал… Дэнни сразу пояснил: — Южный калифорнийский ветер. — Красиво. Лучше не знать, что стояло за этой кличкой. До Калифорнии — богатой, сияющей, звонкой — не добраться. Сэму снова было тяжело говорить. Катался знакомый ком сожалений по телу, и уши горели от стыда. Зафырчал заведённый мотор. Писклявый гонг требовал пристегнуть ремни. А Дэнни закрыл тему, резко и просто: — Ты когда сказал, что путешественник, я не захотел тебя грузить этой хернёй, понимаешь? Все эти проблемы в голове, совесть, карма… Не нужно никому, кроме тебя самого. Всегда проще сочинить историю. Соврать. Притвориться. Но правда это совсем-совсем не больно, убеждал себя Сэм, пока земля уходила из-под ног. Дэнни вывел машину на дорогу; мимо проносились огни фонарей, белые, очень яркие. Будто звёзды или висящие в тёмном тараканьем подвале лампочки. — Всё в порядке, — вздохнул Сэм, — мы все имеем право на секреты. Дэнни едва заметно усмехнулся. — Только не извиняйся в очередной раз. — Не буду. Может, они захотят обсудить многое — либо отпустить ситуацию. Оставить её, позволить раствориться в воздухе, как душистый дым от сигареты. Сэм больше не курил «американ спирит». Он привязался к другому человеку — простому, будто блестящий цент. Чистому, будто океан. Дэнни светил как звезда. Раскалённый красный шар. Звёзды разогреваются до состояния красных гигантов, чтобы взорваться — и Сэм непроизвольно вздрогнул, но никто не заметил. Затем он выкинул недокуренную сигарету, закинул локоть на дверь и лёг, подставляясь горячему встречному ветру. Он дремал, лёжа на двери, и стрекотали цикады, и шептал летний бриз — и всё было прекрасно. Серебристый Додж Рэм нёсся по остывшей в ночи дороге. Пахло табаком, жарой, песком — любовью, счастьем. Но в голове — война. Любой рассвет неизбежно приходит к закату. Лампочки перегорают. Лопаются. Исчезают островки света, Тараканий Бог пирует во тьме. Надо его перехитрить, обогнать, уничтожить; раздавить, проехавшись по башке колёсами. Сэм так не умел. Никто не умел остановить Сансару. Господь, он был так влюблён — и таким дураком был Дэнни. Верил в каждую рассказанную историю, даже если она пиздёж-пиздежом. Целовал шрамы, укладывал волосы. Смотрел — холодными, светлыми глазами, — и в них отражался океан. С такой нежностью. С такой любовью. Океан, в котором хотелось утонуть. Сэм устал бегать. Устал притворяться. Рвало на кусочки — как в зарубе с катаной. Не верь мне, Дэнни. Я всего лишь жалкий пиздобол, я не смогу любить тебя долго и счастливо. Он так хотел просто любить, целоваться в машине, засыпать в одной кровати. Хотел живого отца и пирожные с ванильным кремом. Хотел, чтобы ублюдки получали по заслугам — и хотел вернуться в прошлое. Просто развернуться и пойти назад, где его не отравляли страх, паранойя, святые законы мира. Око за око. Зуб за зуб. На убийцу найдётся убийца, и в этот раз убьют меня. То, о чём так красиво говорили на мотивационных тренингах, совершенно не работало в реальной жизни, и теперь Мурасама воспринимался обычным бизнесменом — и был им по факту. Всё это уже не оставляло никаких эмоций. Тебе нассали в уши, Самуэль Родригез. Тебя купили — чтобы ты сам продался по дешёвке, утонул в грехах. Тебя купили — и ты заблудился. Не понял, в какую темноту шагал, и что там могло прятаться. Безразлично. Похоронено. Он бы застрелил Дэнни, как Клинта, подло и в голову. Лишь бы не страдал, не мучился. Не возвращался обратно в свой персональный ад, не нашедший на поверхности американской мечты. Мечта его трескалась, рассыпалась. Медленно, но уверенно: механизм запущен, финита ля комедия. Доставай «Беретту» — и стреляй, принцесса. Вот только Сэм не знал, где его подкараулят. И когда. И как. Быка дразнят, чтобы он, разъярённый, зацепился шеей за лассо, пока толпа впитывала в себя драйв, адреналин, жажду опасности. Всё это вгоняло в животный, всеобъемлющий ужас.

***

Дэнни действительно не соврал насчёт рисунка. Сэм сидел в углу и завороженно наблюдал любопытную картину: приклеенный на малярный скотч эскиз, аэрограф в больших руках, волшебство наяву. Бензобак расцветал красками. Синий, голубой, чёрный — вихрь, ураган, буря. Это событие — долгожданная перекраска — можно связать с расцветом новой жизни. Казалось, будто ничто плохое уже не сможет достать, ведь не высовывались никакие костлявые руки из черноты подъездов, не накидывали на шею удавку. Лгать Дэнни трудно. Приходилось буквально переваривать себя. Потому что Сэм разглядывал Дэнни будто пришибленный, влюблённый по уши — накачанные руки и грудь, красивая форма черепа, орлиный нос — пока внутри копошились мухи, вырываясь из кожаного мешка. Дэнни устроился работать куда-то в сервис и говорил, что ему всё нравилось. Нравилось жить мирной жизнью, висеть в лимбе американской мечты. Врал он или нет, на самом деле, ничуть не важно. Их история держалась на вранье, а если работает — то не трогай. Ветер уронил пустую бутылку, стоявшую около открытых ворот. Звук вернул Сэма в реальность, где он всё ещё сидел в гараже со скучающим видом. — А что там было написано, — внезапно спросил Дэнни, а Сэма проморозило с головы до ног, — на португальском? — В блокноте? — Ага. Конечно, где ж ещё. Мимо дома пронеслась чёрная машина: то ли Тойота Камри, то ли Мицубиси Лансер. Мозг будто сам по себе сдвинул фокус с Дэнни на дорогу, чтобы перезагрузиться и не спиздеть лишнего. — Я тебе уже говорил, по-моему. — Сэм содрал зубами кусочек засохшей кожи с губ. Шаркнул ногой по полу, посмотрел на затёртые носки кед. — Про жизнь существ в темноте. Такая хуйня, если честно. Мне было четырнадцать. Дэнни поправил респиратор, натянул повыше на нос. Может, Сэм нанюхался краски, и потому у него снова закоротило в башке. Отбросило в прошлое. Он попытался отвести тему, переключаясь к самоуничижению. Работало не всегда, но выбора не оставалось. Человеческий разум вообще штука странная. Но в подобные моменты — оправданий не было. Это ты-настоящий, убийца и мудак. Он нервно сглотнул, пока Дэнни медленно поливал его мотоцикл краской: — Да я похожей хернёй страдал. Денег нет, нихуя нет, вот и сочиняешь со скуки. Потом он рассказал, что у семьи совсем не было денег на его обучение, и не было никаких перспектив, не было ничего — и все эти события закинули Дэнни в его персональное колесо. Толкнули за черту. Уронили во тьму. Сэм сразу представил, моментально вернувшись к своему «я», как разлетались чьи-то мозги, как брызгала красная-красная кровь. Как больно это всё забыть. Переварить. Смириться. Кроваво-красные закаты, тёплый калифорнийский ветер. Солнце на окровавленном небе. В жизнь нужно вносить побольше поэзии. Иначе — никак. Лишь компенсировать красивыми словами. Грузить друг друга хуйнёй вредно, и Сэм правда не хотел перетирать избитые темы; ему просто интересно узнать, почему они с Дэнни сошлись. Кому из божеств это понадобилось. Мурасама прав. Война ломала. Любая. Чёрная машина вновь проехала мимо, теперь уже медленнее, как будто водила заблудился и искал нужный дом, или ещё что. Сэм опять перевёл взгляд на дорогу; всё-таки это Тойота. Он не помнил, на какой Тойоте возили Клинта, но совпадение до смешного тупое. А Дэнни — шум с его стороны и заставил сесть в исходное положение — содрал малярный скотч, швырнул огрызки прямо на бетонный пол, отошёл назад. Любовался проделанной работой с отеческой гордостью; у Сэма также затрепетало в груди. Детская мечта о Свободной и Независимой, о разрисованном крутом мотоцикле, о драках и самураях — наконец сбылась. Нелёгкий путь щедро вознаградили. Так ли закончились прошлые три жизни? Было вознаграждение перед точкой невозврата, точкой конца? Не думать. Не беспокоиться. Сосредоточиться на небольшом тесном гараже, каплях синей краски на полу, довольном Дэнни — о, Сэм ему задолжал за работу. Разве не в этом заключался смысл — просто таскаться до тех пор, пока не встретишь дом? Может быть. Трахались в тот вечер как кролики — несколько раз. И однажды жизнь стала похожа на телевизионную картинку. Жизнь в графике пять на два. Работа, сон, работа — по расписанию. Но они жили — жили в обычном смысле — ужинали, спали вместе, занимались сексом и где-нибудь гуляли по выходным. Соседи, милые старички, думали, что они хорошие друзья. Сэм и сам в это верил. Дэнни не просто любовник. Не просто человек, который тебя ебёт, заваливает подачками, втягивает в бочку дёгтя — самый обычный мужик, любящий выпить, поржать и потрахаться. Простой человек с чистой криминальной историей: Дэнни платил налоги, Дэнни не боялся копов, Дэнни расцвёл в этой своей ипостаси. Могучая Америка не плакалась о тех, кто был убит не под флагом с пятьюдесятью звёздами. Дэнни все подачки судьбы принял. Проработал. Мы животные, нам нужно выпускать задушенные эмоции. Сэм же — бычара с накинутой на горло верёвкой. Сэм рядом с Дэнни — существовал лишь в направленных лучах солнца. Планета Земля помрёт, когда взорвётся раскалённое Солнце — и будет холодно, и станет темно. Сэм убивал себя сам. Когда всё закончится? Что будет дальше? Это похоже на трещину в огромной дамбе: недостаточно крупную, чтобы случился потоп, но достаточно опасную, чтобы дамба рухнула когда-нибудь потом. В подобном состоянии опасности, жёлтом свете светофора, терять нечего. Эта дамба вот-вот рухнет. Вечером Сэм прочитал Дэнни Тараканьего Бога, переводя на английский. Он сидел на кровати, по-турецки сложив ноги. Дэнни просто пялился в потолок. А в углу комнаты валялся тупой плюшевый заяц, и пивные бутылки на полу, и так-то — самый обычный домашний срач. — На самом деле, это занятно, — резюмировал Дэнни, поджав губы. — Что-то в этом есть. — Что слабый всегда погибает от рук сильного. — У Сэма не дрожал голос, но дрожали пальцы. Он весь — будто в мясорубке. — Что мир не мультик от Дисней. — Наверное, тебе больно. — Нам обоим просто не повезло, Дэнни. Тебе с деньгами, мне с местом жительства. Дэнни молчал. Ни одна мышца не дрогнула на его спокойном лице, а Сэм лёг полубоком, перевернувшись. Как же мне хуёво, Дэнни. Не позволь этой ошибке совершиться. Найди предлог, чтобы со мной расстаться. — Но теперь-то мы можем поиграться в счастье? — обречённо, будто высыхающий слизняк, прошептал Сэм. Его душевные раны не заросли в некрасивые шрамы. Собачья игра в любовь, подвиги, жизнь. Мы ничтожны в этой вселенной, никто не будет переживать за труп одного идиота. Дэнни также перекатился набок. Положил руку на небритую щёку — жест, полный любви и понимания. Сэм положил свою кисть сверху, слегка сжал. Хороший тихий вечер. Кто-то разговаривал на улице, их разговор хорошо слышно — окно открыто. Разговор шёл про чей-то дом. Кто жил, как давно. Ничего необычного. Скорее всего, это обычные риелторы. Америка любит продаваться, цепляя крюком чужие надежды и мечты. — Это и есть счастье, — усмехнулся Дэнни. Он поднялся, подминая под себя, и поцеловал. Сэм сразу схватился за крепкие плечи — спасательный круг, только благодаря которому он держался на плаву. На них практически не было одежды. Август выжигал поля до черноты. Окружение плыло от жары, растекалось, как разбитое яйцо. Прохожие похожи на мокрых куриц. Сэм любил лето. Любил солнце. Будоражило забытые ощущения лёгкости и дребезжащей опасности за спиной. Адреналин. Порох. Страсть. Наволочки пахли потом и стиральным порошком, табаком и дезодорантом. Терпкий запах, запоминающийся, ни с чем не спутать. А у Дэнни мягкие губы и красивое жилистое тело — и весь он как Аполлон, спустившийся с пантеона. Или Яма, солнечный бог, поселившийся на стене трейлера. Такие дни, хорошие, солнечные, обязательно были предвестниками чего-то страшного. С Сэмом оно работало именно так, во всех его жизнях. Цена четвёртой жизни в том, что ты сочинял истории о человеке, который был никем и ничем: словом, собачьей кличкой, обидной дразнилкой. Сочинял о знакомых лично людях, мёртвых и холодных. Сбрасывал шкуру, как хамелеон, а потом обрастал новой. Сэм был в каждой рассказанной истории поломанным звеном. И стоило звену расколоться — рассыпалась вся цепочка. Он сглотнул, у него наверняка дёрнулся кадык; увидеть себя со стороны Сэм не мог, зато на него, задумчивого, недолго смотрел Дэнни. У Дэнни нихера эмоций потому что, возможно, от Сэма метафорично пёрло гнилью, вылетали мухи из сгнившего кожаного мешка. Тараканий Бог рассыпался в сотни тараканов. Кого он убил в темноте? Определённо его. Пора принять правду, бьющую в глаза.

***

С работы Дэнни возвращался неизменно помятый. У него оставалась чёрная грязь под ногтями; это нелепо долбануло воспоминанием, запустило триггер — Энзо возвращался в таком же состоянии. Его двоюродный брат из первой жизни, ещё не наполненной ужасом, не погрузившейся во тьму. Дэнни старался забыть войну, которую не начинал сам. Сэм начал войну, от последствий которой отчаянно бежал. Люди, ставшие его жертвами, не хотели ничего, кроме как жить свои тараканьи жизни. Не слишком честные. Не слишком хорошие. Но пока ты жив, существует множество опций жизнь изменить. Так было и у Сэма. Были опции — не было мозгов. Прежде чем присоединиться к Дэнни, Сэм пошёл в ванную, умылся ледяной водой и ещё долго смотрел, как вода утекала в слив. Смотрел на себя, загоревшего, заросшего. Он вырос. Изменился. Но опций как-либо измениться — ёбаный ты в рот — нет. Это ощущалось физически. Шрамы горели фантомной болью. Руки, лежащие на раковине, словно чужие, а отражался в зеркале не Реактивный Сэм и, может даже, не Самуэль Родригез. Кто-то, кто очень хотел изменить ход истории, повлиять на прошлое и будущее. И кто-то, кто в очередной раз нихуя не сделал. Вышел в коридор. Закрыл дверь. Выключил свет. В гостиной пахло пряными чипсами-начос. Когда Сэм вошёл, Дэнни не обратил внимания, прикованный к бейсбольному матчу. Стереотипные белые интересы — бейсбол, оружие, демократия и пиво — стали какой-то совершенно новой областью. Долгое время в кругу близких находились люди, привыкшие жить на широкую ногу. Вот эти все понты, золотые цепи, деньги, дурь, текила, власть. Выбрать честную жизнь — словно свалиться с небес на бетон. Здесь неспокойно. Здесь надо притворяться лучше, чем наверху. Как мимикрировали под людей пришельцы в фантастических фильмах. Сэм не мог узнать, как он справлялся. Поэтому сел рядом и просто попытался расслабиться. — «Ред Сокс» разъебали нас в этом сезоне, — кисло заметил Дэнни, отвернувшись к телевизору, — просто нихуя шансов. Да, разъебали. Я рад за них. В белых домах с ровными лужайками жили люди, работающие по собачьему графику, любящие бейсбол, американский футбол или реслинг — и старающиеся отвлечься от боли, прилипшей растаявшим гуталином. У них были семьи, и было за что держаться, они несли эту обманку в массы. Сэм чувствовал их боль, честную, но прикрытую. Его боль — совсем другая. Чужой в Америке. Приставший к обычному человеку паразит. Животные собирались в стаю. И не пытались затесаться в другие. Сэм — шавка, тащившаяся за человеком. — Нихуёво. — Это всё, что смог ответить Сэм. Омерзительно. Будто смотреть порно, представляя себя на чьём-то месте; не настоящий секс, имитация. Имитация честной романтичной жизни.

***

Утекало время. По законам жизни пиздец должен случиться, когда мозг уже привыкнет, что всё хорошо. Уверует в безопасность. Сэм заставлял себя это делать — отсчитывать секунды до взрыва, изворачиваясь, точно слизняк. Так глупо и нелепо, и теперь действительно можно понять Хорхе, Лу или Клинта. Почему они были такими. Кого боялись в темноте. Зачем убивали, горько плакали по ночам, пили, курили, ебали шлюх и сорили деньгами. Возможность заказать себе последний ужин, когда приговор уже подписан. Смертная казнь нелёгкое дело. Однажды Сэм наврал, что его подменили на работе — и поэтому он пошёл убираться в трейлере, потому что на трейлер они оба забили хуй. Сэм вышел из дома и остался стоять на крыльце, рассматривая грозу. Над городом нависло серое облако, густое, как молочная каша. Он представил, будто кто-то по ту сторону неба перевернул песочные часы — капал тоненькой струйкой песок, отсчитывая моменты до часа «икс». Капал нихера не в пользу Сэма. Пришлось резко одёрнуть себя, откинув все представления о божественном. Найти в кармане ключ от трейлера. Открыть дверь. Вдохнуть запах чего-то старого, пролитого пива… И как хорошо, что здесь нигде не выросла плесень. Труд освобождает, подумал со злой иронией Сэм. Поставил ведро с водой на пол. Натянул жёлтые резиновые перчатки. Приклеенный к стене Яма сегодня лыбился в последний раз. Они стояли друг напротив друга, смотрели чётко в глаза. Потребность напомнить самому себе: нет над нами божеств, есть только причинно-следственные связи. Господь его не любил. Сэм соскабливал постер с таким усердием, словно оно чем-нибудь поможет, и разом сотрёт все набранные грехи. Солнце, справедливость, смешные боги на небе. Невозможно подчинить себе ни одного из них, зато можно перехитрить. Сэма разрывало от гнева, как лопнувший под давлением мячик; он тёр губкой изо всех сил, соскребая намертво прилипшую (за десяток или более лет) бумагу. Катышки — голубые, белые, серые — облепили всю стену, застряли в порах губки. А Сэм застрял в своём страдании и тянулся наверх, к свету. Так тянулись вверх одуванчики, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Так низко падали те, кто не знал ни себя, ни мир, ни окружавших их людей. Он продолжал размазывать грязное месиво по стене. Туда-сюда. По кругу. Катался по кругу шарик, застревал в горле. Таскалась в лимбе колонна мёртвых душ, шла шаг в шаг, все смотрели ему в спину. Почему он, а не ты. Почему ты жив, Самуэль Родригез, когда все близкие, с кем ты имел дело, мертвы? Я не знаю. Я не признаюсь. Я буду бороться, пока меня не размажет. Не соскребут со стены, будто придавленную муху. Сэм опустил руку. Упал на колени, сжался, замёрзший, злой и потерянный — это выкипели войны со своим «я», бурлящие в душе. И наконец почувствовал на своих щеках горячие слёзы. Он не мог вспомнить, когда последний раз плакал вот так, горько и отчаянно. Чтобы пережимало горло, закладывало нос — душило мёртвой хваткой. Потом Сэма ощутимо ёбнуло вспышкой в сознании: ему четырнадцать, и он стоял рядом с курящим Хорхе, а перед ними — табличка с именем отца. Пойдём отсюда, цыплёнок. Оставим старика в покое. Точка невозврата, к которой Сэм вернулся вновь. Прежде чем кусаться, надо отрастить зубы — вот какой это был урок. Больше никакой кармы. Никакой боли. Паранойя дошла до конечной точки; Сэму не хотелось признаваться, будто он сдался и сошёл с ума. Уничтожив одно уничтожится нечто другое, так было всегда, так когда придут за ним? Этот день правда не отличался от сотни других, либо сознание заставляло в это верить, в очередной раз подтыкая защитные механизмы. С Ямой было покончено. Сэм разогнулся, зачёсывая назад выпавшие из хвоста волосы. Вытер слёзы. Посмотрел на мокрую стену и остатки клея. Переваривать правду — трудно. Прилепленные к стене плакаты вовсе не при чём. Трюк сознания, чтобы заставить себя верить, будто ты сможешь засмеяться врагу в лицо. Сможешь прижиться здесь, в обычном мире, а не в пустоте, бездне, лимбе. Сэм хотел свет — так получи его. Тёплый, яркий. Дэнни — это его американская мечта. То самое, о чём приятно думать в детстве: свобода, харизма, сила. Качества, собранные и замешанные в котле. «Это нирвана» — ясно появилось в голове. Но он остался стоять, озлобленный и мокрый, и пялился на стекающие бурые капли. Даже богу не известно, о чём думал. Что сказал бы Дэнни, узнав, кого пригрел под боком? Узнав, чем на самом деле занимался турист на старом байке? Узнав, с кем раньше спал его любовник? Наверное, он бы убил его ещё тогда, когда встретил с ружьём. Мы не направляем пушки на тех, кому доверяем; Клинт научил именно этому. Притворяться, лгать и играть со смертью. Четвёртая жизнь проходила в тревожном ожидании конца света.

***

Смена кадров оказалось делом быстрым. Вот ты живёшь сегодня, а затем просыпаешься в новом дне, и жизнь в страхе становится ебучим проклятием. Подходя к краю, Сэм больше не жил. Казался. И некоторое можно было заметить наяву. По вечерам Сэм неизменно смотрел телек, сгорбившись на кровати. Возможно, вышедший из душа Дэнни тогда хотел его поцеловать, подвинувшись ближе, но не стал этого делать в последний момент. Сэм догадывался, почему. Он выглядел кисло. Дэнни спрашивал в лоб: «Не хочешь расслабиться?» Ранее никто не уточнял, хотел ли он секса, и снова копошились черви в голове, и Сэм вспоминал всё. Правда — не сладко, не горько, не больно — так почему стало плохо? Не думать. Не решать. Расслабиться он очень даже хотел, поэтому потянулся к Дэнни, целуя его. Дэнни возвращался с работы, ужинал и ложился в кровать. Как все люди. Как все нормальные люди. Не пародии на жизнь, повязанные тонкой нитью кармы, дуккхи, нирваны и чего-то там ещё. Рядом с ним спокойно, потому что Дэнни обычный: не прятался, не убегал, не продавал изменчивые понятия или черепа в мексиканской лавке. Сэм не думал о том, как им жить дальше. Думал о том, когда всё закончится. Всё закончится, потому что даже Вселенная не вечна; через миллиарды лет растворятся в космосе последние атомы и не будет больше ничего, и это настолько трагично, что он даже не понимал, как описать словами чувства. Пожалуй, суть существования действительно заключалась в простом: испытать на своей шкуре ощущение, когда подходишь к самому концу страха, радости, тоски — и жизни. Просто ради того, чтобы лишний раз убедиться в выученной закономерности процессов. Когда уже за тобой не будут следовать ни карма, ни божества — а останется только оболочка, собранные грехи, чужая кровь и память, что в мире существовал Реактивный Сэм. Так было со всеми, кого он знал. Так будет и с ним. Задача любой истории — логично закончиться. И пока судьба ещё давала шансы, Сэм старался сохранить в себе каждую крупицу счастья, попадающую на его руки. Как он спал с Дэнни, смотрел с ним телек, ужинал, любил. Трахал. Однажды даже трахались в гараже; вернее, Сэм стоял на коленях, заглатывая член, и смотрел вбок — на ярко-синие вензеля, расплывающиеся по бензобаку мотоцикла. Об этом ты мечтал всю эту жизнь? Я не знаю. И никогда не знал. Сколько раз он повторял про себя эти слова? Падай-просыпайся. Падай-просыпайся. День сурка, потерявшего голову. Сэм старался не вспоминать прожитые в предыдущих жизнях дни, ни одну деталь, ни одно лицо. Не прятать бумажник, не отвечать на подозрительные звонки, не смотреть людям в глаза там, где работал. Кажется, в Америке подобным образом жили многие. Но Америка холодная, Америка жила без фильтров. Ей насрать на очередного сосунка, потому что любого таракана можно раздавить уголовным кодексом. Четвёртая жизнь ощущалась не только концом света, но ещё и несостоявшейся вечеринкой. Всё было готово — украшен дом, куплен огромный торт, хлопушки с конфетти, блестящие дуделки — вот только праздновать было некому. Пришёл Тараканий Бог и расстрелял всех гостей из девяносто второй «Беретты». И Сэм очнулся. Сегодня он проснулся посреди оптового магазина. Дэнни расстрелял его из сложенных пистолетиком пальцев — пиф-паф, ковбой. — Идём, чего застыл? По дороге к «Уоллмарту» не встретилось ничего интересного. Сэм крутился в жизни так же бессмысленно, как хомяк в колесе. И возвращался в обычный мир, в котором они оба стояли перед стеллажом бытовой химии. Спорили, чем дешевле мыть туалет. Много чего хотелось сказать, но больше всего — надломиться в последний раз. Сознаться. Скорее всего, Дэнни бы его не понял. Грела слабая надежда на одно: убийцы должны понимать убийц, не так ли? Какая разница, где, с чем или с кем воевать — ты уже по локоть в крови. Впрочем, он всё равно уже забыл, в честь чего Дэнни решил его шутливо расстрелять. Он кинул в телегу какую-то здоровенную бутыль мыла. — Ты как-то часто начал уходить в себя, — справедливо заметил он и да, чёрт возьми, окружающим любые перемены в жизни видны лучше, нежели самому себе. Шмыгнув носом, Сэм оправдался: — Хуёво сплю. Сонный я. — Разве? — надавил Дэнни. — Не заметил. — Ты просто крепко спишь, — Сэм посмеялся. Он забыл, что это такое, здоровый крепкий сон. В Штаты приехал пустой оболочкой. Смятой упаковкой из-под апельсинового сока. Придавленным кожаным мешком. И, казалось, ни разу не выспался за это время. На лице Дэнни повисла какая-то тень сомнений, но он ничего не сказал. Сэму его было ужасно жалко — просто до слёз. Ни один хороший человек не заслуживал связать свою жизнь с ним. Подарить своё сердце, раскрыть все секреты; свои Сэм уже не раскроет добровольно. Просто в один момент лопнет гнойник, и тогда уже никому не будет смешно. Он перестал жалеть себя лишь на парковке, когда помогал закинуть продукты в багажник: еда, химия, всякое такое барахло. Обычная жизнь обычных людей. Что может случиться? Всё будет хорошо. Когда-нибудь. Но это неправда.

***

Ещё один знак неласковой кармы Сэм получил, когда возвращался домой по вечерней дороге, и ему показалось, будто у обочины стояла машина с пластиковым Иисусом на торпеде. Сначала он не понял, не расстроился. Возможно, воспоминание о спутнике Хорхе уже забылось, перешло в раздел чего-то не слишком важного. Или сработала защитная реакция, отключила травмы прошлого. И Сэм стоял посреди тротуара — разглядывал машину. Марка, номер — даже не хотел вглядеться. Иисус. Искупитель на горе Корковаду. Он сглотнул; постарался убедить себя: ну что такого? Бразилия не заканчивалась на одной шайке бандитов, она огромная. А сувениры очень хорошо продаются, и… Аргументы закончились. Страх не давал сдвинуться с места, пока Сэм не умолил себя — надо двигаться. Домой. К Дэнни. Кармы не существует. Оно лишь в твоей голове. Он покрепче прижал к себе пакет с продуктами, вслушался в бумажный шорох. Во рту пересохло, похолодели пальцы — нездоровая хуйня, но никак не карма, это реакция тела. А тело — сосуд. Сосуд наполнялся болью, страхом либо обидой. Что внутри тебя, Тараканий Бог? Кто ждал за дверью? На пороге Сэм обернулся; вгляделся в ночь, танцующих у фонаря насекомых. Никого нет, холодно и тоскливо. Ключи нашлись в заднем кармане, а на пороге тепло, и дом залит тёплым светом. Это происходит не со мной. Это иллюзия. — Привет, — громко поздоровался Дэнни, не выходя с кухни. Кажется, ещё работала микроволновка и телек. Ощущение дома нежно грело душу. — Привет, — ответил Сэм. Привет-пока. Доброе утро. Спокойной ночи. Колесо наворачивало круги с бешеной скоростью, а в центре — он. Оно остановилось в декабре. Ровно тогда, когда началась четвёртая жизнь. Закончилось время — ровно в момент раскаяния. Они курили в спальне, смотря дурацкий боевик. Сэм сидел на краю, Дэнни за спиной. — Ты никогда не чувствовал себя… Маленьким на фоне прожитых событий? Дэнни скосил взгляд, расслышав вопрос. Сэм быстро глянул на него, чтобы затем отвернуться, упираясь в рамку с фоткой на столе. Военная форма. Знакомый плакат. Крутые мужики в военной форме на фоне наномашин. Наша жизнь война, у каждого своя, и не так ли говорили на всех мотивационных тренингах? Сэм усмехнулся сам себе. Клинт прорывался в жизнь холодным воспоминанием и золотом на коже; он был змеем, только не искусителем — кобра с дребезжащей коробочкой на хвосте. — Как твой смешной тараканий бог? «Как мой смешной Тараканий Бог», — ответил Сэм, не понимая, вслух или мысленно; мысли подло его кусали. Змеи. Клинт дал ещё один важный урок. Думай прежде, чем наступить на змеиный хвост. — Я понимаю о чём ты, — наконец сказал Дэнни. Сэм услышал, как тот переложил руки за голову. — Чувствовал, конечно. Эти слова заставили обернуться назад. Спокойное лицо Дэнни никак не дрогнуло; он не любил разговаривать о войне — война — это ключ к его душе. Залезать другому в душу, вырывать кусок из сердца, звонко петь и мягко улыбаться — так умел только Самуэль Родригез. Никакой не Реактивный Сэм. Только он сам. И тогда в голове щёлкнуло. Последний пункт перед точкой невозврата. Смертный одр. Он знал, чей. Жёсткий ком распирал горло. Один. Два. Три. Четыре. Прыг-скок по начерченным мелом клеточкам — жизнь-смерть; жизнь-смерть. Курица перебежала дорогу кому-то не тому, и её сбила машина, а три черепа уже скалились из тёмной глубины, дожидаясь четвёртого. Сэм сжал рукой одеяло — левой, потому что Дэнни не видел его левый бок — и сглотнул. Но зажатые мышцы практически не двигались. Слюна осталась висеть в горле. — Все по-своему слабы, но никто не хочет говорить об этом, — спокойно проговорил Дэнни. Сэм вздрогнул. Машинально ответил: — Прости. — Что? Прости, что несчастье заглянуло на светлый праздник жизни. В очередной раз. Как по сценарию. По колесу Сансары. Сэм бродил кругами слишком долго — достаточно, чтобы карма разгневалась, ударяя прицельно в него. Лжеца. Убийцу. И такого красивого любовника. Карма — не инструмент. Она не любила чужие жертвы. — Ты очень странный парень, Сэм. Даже не потому, что ты спишь со мной, а потому, что тебя каждый раз уносит куда-то не туда. — К-куда? — Вообще, у меня сложилось ощущение, будто ты чё-то скрываешь. Выстрел. На клеточке отпечатано «смерть». — Нет. Мёртвым не нужны эмоции живых. Сэм помнил это всегда. Дэнни не развил тему: — Хм. Ладно. Под шестью футами земли Сэм похоронил не только отца, но и какую-то часть души. Это было жалко; он заставил себя думать о том, что многое сделал неправильно, чтобы затем лишний раз пожалеть. Дэнни смог бы понять эту логику. Убийцы убийц не находят себя в честном мире, не так ли? Им теплее там, внизу. И апокалипсис случился скоро — в момент, когда напряжение доросло до критической точки, а с бака сорвало крышку — и колесо остановилось там, где когда-то сдвинулось с места. Сэм насильно вытянул из себя воспоминания. Тогда был хороший день. И Хорхе ещё не был уёбком. Солнце всегда светит ярко, когда тебе четырнадцать. Мир ощущается немного сказочным. Я буду мстить им, Хорхе. Не бери на себя больше, чем сможешь вывезти, Сэм. Он озлобился. Не прислушался к словам старого пса, наивный щенок. Тёплый вечер принёс обрывки прожитых чувств. Липкое любопытство, похожее больше на зов изнутри, заставило его посмотреть в окно. Отодвинуть жалюзи и показаться — в свете, готовый, будто голливудская звезда. Но это не Голливуд. Голливуд никогда не сиял для него. Ярко сияли совсем другие люди. Кто-то из них — уже мёртв. Да он сам — едва жив. Сэм сглотнул. Сжал пальцы свободной руки. Досчитал до четырёх, пока мимо не проехала тёмная машина, блестящая в фонарном свете. Просто проехала. Ничего страшного. И как же страшно понимать, что эту тачку он видел ранее. Страшно, потому что это та самая тачка с Искупителем. Он не смотрел на номер. Не разглядел марку. Просто какое-то внутреннее чувство разорвалось гнилой раной — растеклось по всему организму — и пошло в мозг. Тебе пиздец. За тобой пришли. Отойти от окна было тяжело. Сэм боязливо сел на кровать, не думая о том, что Дэнни ждал его наверху. Тик-так — тикали часы на тумбочке. Сердце — стучало в диком ритме. Никто не учил его принимать смерть. Собственную — тем более. Это мог чувствовать отец. Хорхе, Лу, Клинт. Три черепа на три жизни. А четвёртый — прятался в темноте. Тараканьего Бога не существует, как и мушиного повелителя. Зато метафора стала точной, как давно прочитанное в буддистской брошюре описание Четырёх Благородных Истин. Страдания, их причина, прекращение и путь. Не надо двигаться дальше. Перед мордой возник тупик — теперь его обязательно найдут. — Ты где пропал? — закричал с верхнего этажа Дэнни, и Сэм вздрогнул. Надо собраться. Соврать в последний раз. Убедительно крикнуть: — Сейчас приду. По дороге вновь проехала машина. В этот раз она остановилась; Сэм не слышал ни удаляющийся звук машины на ходу, ни урчащий мотор. Чувствовал нутром — как верующие в смешных богов чувствовали грех. Липкий. Жгучий. Чёрный. Всепоглощающий. Кто-то приближался к дому. Может, это мормоны в очередной раз пришли пропагандировать свою секту. Может, курьер ошибся домом. Пьяный сосед. Или добродушная соседка, собравшая за сезон слишком много яблок. Понятие «может» не спасало. Это правда, плюнувшая стеклом прямо в глаза. Этот кто-то не нёс белый флаг, он пришёл с оружием. Сэм вышел в коридор, приближаясь к двери. В голове вёл обратный отсчёт. Раз — неизвестный подошёл к двери. Два — нажал на кнопку звонка. Три — Сэм взялся за ручку. На счёт «четыре» надо выдохнуть. Распахнуть дверь, встречаясь с Тараканьим Богом лицом к лицу. Не этого ли он ждал, ебучий выблядок его сознания? Он не смог разглядеть человека по ту сторону, неиронично подумав, что ему всё равно не дали бы этого сделать. На пороге стоял человек в маске. А в его руках — ствол. Стреляй, принцесса. Твой хрустальный мушиный мир разбился. Было несколько быстрых выстрелов с расчётом на количество. Куда попадёт, нахуй. Разбилось стекло за спиной. Прошило по касательной дверной косяк. Несколько пуль упёрлось в пол, треснул пробитый ламинат, полетела крошка со стены. И последняя — в цель. И его бы — добили. Если бы не шум, спугнувший этого уёбка. Конечно, в утопичной стране Демократии тяжело стрелять на улице, никого не напугав, и, блядь, зачем Сэм вообще об этом думал? Ошибка выжившего. Следующее за ним проклятие. Запищало в ушах, мерзко и противно, и на периферии проехался по башке визг покрышек. Сука. Нельзя выкашивать чьи-то рыла без последствий, об этом говорил ещё Хорхе. И Сэм вспоминал ебучего Хорхе, зажимая живот, пока острая, обжигающая боль расползалась по кишкам. Сэм не успел испугаться. Сэм сразу всё понял. Карма, беспощадная блядина, снова заглянула к нему. И он застонал жалобно, хрипло, громко — когда колесо Сансары прикатилось на начальную точку. Дэнни прибежал с любимым «Ремингтоном», выходец из Алабамы, привыкший спать в обнимку с оружием; вот только стрелять было не в кого. С открытой двери сквозило — можно легко дубу дать. Мягкий свет фонаря падал на порог. Горячая кровь — яркий гранатовый сок — капала, просачиваясь сквозь слабеющие пальцы. Сэм сполз по стенке. Простите меня все, думал. Как, должно быть, Дэнни больно всё это видеть. Как аккуратно он положил ружьё на пол, не забывая о правильном, бережном обращении. Как эмоции менялись от гнева до настоящего ужаса. Как он белел, и так белый. Прости, Дэнни. Я всех вас сделал. Он любил деньги, крутые машины, закипание адреналина в крови; любил блестящие украшения, изящное холодное оружие. Любил всех мужчин, что были рядом, тянули за шкирку. Любил притворяться — и любил, когда притворялись ради него. Любил чьи-то чужие бриллианты. Не адреналин сейчас кипел в крови. Задушенный страх, отвращение к самому себе, сбитый баланс. Страх, паника, понимание. Кем он стал? Он стал никем. Всё это время Сэма лишь разрывало на части, а в один момент он попытался их собрать, спасти. И снова разваливался. Боялся темноты. Боялся окончательно потерять остатки «я». Боялся, что четвёртый круг закончится на нём. Он заканчивался, чёрт возьми, на нём, прямо сейчас. — Сэм, блядь, — гавкнул ошалелый Дэнни, судорожно шаря по карманам на ходу, — твою мать, сука, сейчас я вызову… Сейчас он наберёт 911 — и можно прощаться. Прощаться можно в любом из возможных исходов. Прощаться — больно. Им придётся разойтись. Так нельзя. Дэнни сел на корточки, рядом с лужей крови, дрожащий, будто загнанная бульдогами дворняга. Дэнни заглянул в лицо. Совсем потерянный, заблудившийся на своей войне. Он словно говорил: жить будешь, парень. Он так говорил кому-нибудь на войне, и Сэм привёл войну в его дом. Мы все умрём. Мы не можем жить бесконечно. — Ёб твою мать, — причитал Дэнни под нос, поднимаясь. Сэм жалел, что всё слышал. Слышал, как что-то упало — телефон — или это было лишь в его голове. Дэнни метался. Невозможно действовать быстро и спокойно, когда разгорелась война на пороге. Не сдаваться. Не прогибаться. Идти до последнего. Если всё закончится не в его пользу — придётся посидеть. Либо оказаться четвёртой плиткой на маленьком бразильском кладбище. Либо сдохнуть вместе с бомжами. Он ревел. — Не надо федералов, — вскрикнул Сэм, ворочаясь слизняком, и схватил Дэнни трясущимися пальцами за штанину, — не надо, Дэнни, отвези меня к… И он не договорил. Потому что Дэнни опустился обратно на пол, подтянул за подмышки, прижал к себе — и Сэм хватался в беспамятстве: за предплечья, за пальцы, за одежду. Куда мог дотянуться. Перекручивались внутренности прямо и образно. Лампочка на потолке выжигала глаза. А тело — идиотски хрупкое, чересчур мягкое — предавало. Мысли из больной головы перескакивали сразу на язык: — Я чистильщик, Дэнни. Я преступник. Это не ошибка, Дэнни. В меня стреляли. Где бродил Тараканий Бог? Кого искал в непроглядной темноте? Лопались лампочки, исчезали островки света. Сэм так хотел победить его. Или стать им — в те короткие мгновения, когда думал, будто можно вершить чужие судьбы. Но на убийцу всегда найдётся убийца. А людям надо во что-то верить. Если бы Сэм остался племянником, живущим в тесном доме у тёти, ничего этого бы не случилось. Никакой паранойи. Никаких колёс Сансары. Никакой кармы и проклятий, трупов и могил. Зеро. Как если бы он вырос нормальным, и вся история отца, которую он бы узнал, уместилась в слова «бросил тебя, пожил, умер». Не было иных дорог и, по правде, винить стоило лишь себя. Именно Сэм попросил шанс. Именно Сэму на голову свалился шанс с неба. Проклятие, а не благословение. Проклятие, а не второй (третий, четвёртый) шанс. Проклятие справедливости. Проклятие четырёхрукого Явы, осуждающего со стены вагона. Проклятие кармы. Проклятие самого себя. Дэнни взвыл зверем — протяжно, одиноко, надрывно — и Сэм явственно почувствовал, как ослабли руки, его удерживающие. Защемило спазмом горло. В лёгких — жарко и больно. — Сэм, — сипел Дэнни, — Сэм, повтори, ты в адеквате? Что ты сказал? В адеквате, Дэнни. И сейчас я — живой, какого ты никогда не знал. Честный и открытый. За мной пришли, потому что я приходил за ними. Сильный убивает слабого. Тараканий Бог ходит в темноте, выискивая жертву. Это единственное, что я знал, и от чего хотел уберечь тебя. Сэм дёрнулся из-за непроизвольного спазма, пронзившего от развороченного живота до кончиков пальцев. Всхлипнул, втягивая потёкшие слёзы и сопли. Дэнни, блядь, Дэнни, почему ты поверил? Почему не мог очнуться раньше? Почему так. Нахуй. Он пытался сказать многое сквозь низкий стон — мучительный, булькающий, — но останавливался, жмурясь. Он бумажный в больших руках Дэнни. Обескровленный, умирающий. Пуля в кишках — не смертельно, что вы — выживали и не с таким. Сейчас он просто не понимал, как важно не проебать последнюю кровь. Подбитый лётчик-камикадзе. На войне нет места любви и жалости. Жалости вообще нет нигде места. Но как же Сэму было жалко: я весь твой, Дэнни. У меня было всего три жизни, три открытые двери. Три весёлых черепа в магазине смерти. Три Истины. Вожделение страстей. Вожделение будущей жизни. Вожделение продления настоящей. И последняя — громко хлопнула перед носом. Я не успел прожить четвёртую. Её закончили на мне. Что ты сделаешь? Пойдёшь в темноту, за мной? Или останешься в пятне живительного света? Дэнни опустил правую руку, поднял упавший мобильник. Прошептал, едва различимо, как шепчут в окопах: — Сэм. Сэм, пожалуйста… Соври, доскажи эту историю. Я ни в чём не виноват. Я честный человек. Я убийца убийц, застрявший в колесе Сансары. И Сэм заныл, сделав усилие, как подбитая шавка — заныл, стискивая зубы: — Я убийца.