Единственное, что я знал

4.2

Проблем у Сэма действительно не было. Потому что люди, прибравшие его под свои обугленные крылья, были жизнерадостными, шумными. Он если и не стал таким — то понимал, как делать вид. Играть роль. Перекидывать карты, пить горький мескаль одним глотком и давать в жопу. Вот только для кого, и под удивлённое ли «нихуя себе!». Прежде всего учили мазаться, выёбываться — на твоё кунг-фу не будут смотреть, а сразу прострелят колени — и ты был таков, Самуэль Родригез. Лгать бывает не так трудно. Куда хуже тащить крест на стёртых плечах, плату за ложь. Хранить камень за пазухой. Убивать, калечить, разбивать сердца. Это прилипло, осталось; пусть шлюха-Мексика и помахала белым платочком в спину — тараканьи божки продолжали преследовать. Они не прощали ошибок. Рвали за своих отчаянно — точно бешеные псы. Можно бежать, но от самого себя — никогда. И его найдут. И его размажут. Либо он сам — сгорит около лампочки. А пока — летать вокруг, даже если в ущерб себе. Мысль эта повторялась, словно зацикленная помеха на экране, разжижая мозг. Справиться с ней сложно, но можно. Благодаря тем, кто верил в него, Сэм верил в себя. Вот только сейчас эти люди — три весёлых черепа. Финикс шумный. Столица штата, наполненная развлечениями на любой вкус и кошелёк. С прицепом там, естественно, делать нечего, но в даунтаун никто и не тащился. Считать деньги, не деля их на двоих, стало привычным делом; каждый в холодном мире стоял сам за себя, даже если прикрывался чужой спиной. Но Дэнни… С ним определённо что-то не так. Как с Лу. Как с Клинтом. Сэм быстро проебал эту нить, возвращаясь в реальность, где курил около машины. Дэнни соглашался: да, в даунтауне действительно хуёво, мы разоримся. «А знаешь, мы никак не отметили наше знакомство», — говорил он тогда. Глаза блестели. Хитро. Ответ сухой: «Я тебя понял». Не ощущалось вкуса приключений, одна табачная горечь. Это радость? Это желание провести время с интересным человеком? Это любовь? Да какая, впрочем, разница. Финикс шумный. Финикс почти пролетел мимо, медленно растворяясь образами домов и авто на дорогах. Когда жизнь похожа на побег от пули, у тебя не хватает ресурса впитывать в себя красивое; любой взгляд на окно, машину, лицо — быстрый и резкий. Сэму не нравилось так жить. Но он жил. Полз. В городе рядом со столицей штата они всё-таки нашли место, где приятно разместить задницу и не потратить на бухло всю заначку. Бар, название которого Сэм перевёл как «Голубой ковбой» или что-то подобное, уже любезно распахивал свои двери, привлекая громкой звонкой музыкой. Люди у танцпола колбасились, мелькая пятнами. Чужие разговоры проникали внутрь, приглушённые синтезатором на фоне. Руки чесались разнюхать здесь абсолютно всё, растворяясь в озорном блядстве. Путь строится под ногами идущего, разве не так? Некоторое время назад Сэма тошнило от похожих тусовок, теперь он стал таким же. Это то самое «повзрослеешь — поймёшь» из полузабытого детства. Удивительно превращаться в образ, которого ты боялся. Хотелось в очередной раз сказать себе под нос «ха!»; другое — что особого повода-то и не было. Не смешно. Не весело. Дэнни выглядел как кто-то, кто любил выпить и почесать языком, и Сэм быстро понял, как к нему подходить. По-змеиному извивался рядом с ним: любишь бухать, бить посуду и оплачивать счета, ковбой? Он знал, как проходят большие праздники. Улыбался своей же шутке, однако хорошо знал её стоимость. В бой шло всё: стулья, столы, тарелки и бутылки, и даже декоративные бычьи головы, а иногда простреливали головы вовсе не быкам. А ты язва, гринго, колол Дэнни в ответ. Сэм поправлял: гринго — это ты. Я буду амиго, если тебе угодно. Было весело, однако кому. Всё было хорошо, но для кого. Взрывной ржач, к счастью, оставался их спутником. Так легче работать под прикрытием. Ковбойская шляпа, прибитая на стену позади бармена, была совсем не голубой. Дэнни ещё на входе шутил, что ковбой голубой потому, что это какой-то гей-клуб, но ничего особенного здесь (пока) не нашлось. Не танцевали канкан переодетые мужики, не лизались у барной стойки накрашенные парни, не предлагали быстрый отсос в туалете. Просто заведение средней паршивости — таким заведовал Хорхе, и совсем другое было у Клинта. Надо веселиться. Возможно, только сейчас Сэм начал дышать глубоко и размеренно, раскрывая новые качества в себе. Он мог смеяться. Мог шутить. Мир и люди вокруг — не бесконечная темнота, а такие же, как он. — De-me, por favor, a ementa, — издевался Сэм над барменом, — sexo na praia e tequila amanhecer. Бедный парень-бармен изо всех сил старался сделать вид, будто что-то понял, и протягивал замызганную карточку с меню: — Пор фавор, — отвечал он на кривом испанском, — эль-меню. Дэнни, сидящий рядом, прикрывал рот рукой — едва не ржал в голос, весь напрягся от рвущегося смеха. И Сэм продолжил спектакль, переходя на английский: — Большое вам спасибо! Они оба заржали как кобылы, поворачиваясь друг к другу. Бармен легко понял, что над ним убого пошутили какие-то взрослые придурки, заигравшиеся в тупую школоту; опустил голову и стал бордовым, как если бы его сварили заживо. В душе расцветало красное солнце. Тревога наконец отступила. Общение с Дэнни вытягивало из омута. Хотя бы ненадолго. Возможно, впервые за долгое время у Сэма появился настоящий друг, который не продаст твою жопу за условную пачку сигарет (не заберёт её себе). Обычный человек. Простой. — Окей, извини, чувак. — Сэм сделал пару вдохов-выдохов, чтобы прийти в себя, и выставил ладонь в примирительном жесте, обращаясь к бармену. — Пробей мне стопку мескаля. У вас же есть мескаль? — Есть. — И мне повтори то же самое, — попросил Дэнни следом. Он затеял опасную игру. Стопка, долька лайма, жгучий перец — разве что гусеницу на дно не положили. Мескаль надо пить медленно, осторожно — словно целуешься с дорогим человеком. Дэнни так и делал. Не умел по-другому. Цедил, поглядывая краем глаза в сторону: чего медлишь, друг? Но Сэм — выпил одним глотком. Сразу. Он так умел, его учили. Моментально обожгло рот и горло; пищевод — словно спалили волной огня. Таким на вкус было отчаяние. Не медленный поцелуй старых любовников. Бешеная влюблённость в первого встречного. — Нихуя себе, — просипел Дэнни, хмурясь, и закусил лимоном. — Талант, — усмехнулся Сэм. Усмехнулся горько. «Голубой ковбой» только-только расцветал, разгорался и становился шумным, поэтому никто ничего не заметил — и хорошо. Трое хранят секрет, если двое из них мертвы. Вскоре на ободранную сцену вышли женщины в пышных платьях. Они танцевали, но не срывали свои юбки и не оказывались мужиками в стрингах. Сэму такой поворот показался логичным. Он вспомнил, как думал о том же, сидя в кабинете Лу много лет назад. Нужен свет, нужно изучить человека, притереться к нему, разгадать — правда, да? Не хоронить любимых, не привязываться, не заигрывать со смертью. Правда, правда? Ложь — только она. Не было на самом деле никаких Реактивных Сэмов — это он, настоящий. Лицемерный жестокий подонок. Жизнь заставила пересмотреть приоритеты и выкинуть подростковое дерьмо из головы. Вытянул его из темноты Дэнни, так было всегда; Дэнни сидел, корпусом повернувшись к сцене, и щурился, рассматривая танцовщиц: — Тебе не кажется, что что-то не так? Действительно разодетые мужики, Сэм подумал правильно? С ума ведь сходят поодиночке. Он всмотрелся. Яркий макияж, яркие платья, высокий каблук, блёстки, открытые тела; бурлеск или как-то так. Выпитый мескаль в общем-то немного замылил восприятие. — А в чём подвох? — Как педики переодетые. — Дэнни задумчиво почесал лысый затылок. Он делал это так, будто ему стыдно вскрывать зябкую тему голубизны ковбоев в этом месте. — Не знаю, так кажется. Не то что-то. — Да похеру. — Сэм, сощурившись, махнул рукой и развернулся обратно к бару. — Мне уже точно похеру. Он готов. Стопочка мескаля отработала как надо. Да и что говорить — на мужиков в платьях или голубых ковбоев ему действительно похеру. Он сам такой. Незачем притворяться. Не для кого играть роль любителя женских сисек. Все свои, или же нет? Дэнни ещё немного понаблюдал за танцами, а потом махнул рукой бармену: повторяем. Сэму это почему-то очень-очень понравилось. Естественность. Небрежность, раскрепощённость, юмор. Пёрло просто бешено. Повторяли до тех пор, пока не захотелось блевать. Оставили голубому ковбою за баром приличную сумму и плохое впечатление, но это было небольшой платой за ощущение баланса. Какого-то дзэна. Будто бы ты оказался в нужном месте и в нужное время. Подобного очень не хватало — и Сэм чувствовал себя живым. Не собака, не чья-то шлюха, не потерянный в огромном мире щенок. У него вновь появился проводник — человек, что смог заполнить пожирающую пустоту. Дэнни в свете фонаря был такой красивый, расслабленный, улыбающийся. Высокий и сильный. Брал зверской харизмой. Сэм всё чаще стрелял у него сижки, чтобы затем юлить вокруг и сочинять новые истории. Всё чаще присматривался, следил. Как подойти, как зажечь — и иногда казалось, будто он разогрелся давно, ещё при первой встрече. Подкупил шуткой. Пригрел драного пса. Забрал с собой. Не милосердие для случайного путешественника — одиночество, отчаяние. Сэм научился красиво лгать, и ему думалось, что глаза при этом игриво блестели, и все жесты получались естественно, будто бы он легко плавал в облаке. Сладком облаке пиздежа. И — парадоксально — хотелось верить, словно Дэнни верил. Если правда вскроется, если прольётся лишнее, если облако пиздежа отравит неосторожность — это будет очень печальная сказка. Потому что он правда полюбил Дэнни, во всех смыслах. Втрескался, как подросток, и переживал упущенную юность. Как мало нужно кому-то столь же разбитому, чтобы прицепиться к первому встречному. Как мало нужно кому-то злому и страшному, чтобы найти себе жертву. Сэм верил в то, что он не боялся. Он научился убивать людей, терпеть боль, кровь и обиду. Темнота не сможет напугать тех, кто в ней бродит. Ещё один виток. Ещё одна остановка. Смена кадров — и они уже в очередной гостинице, где ночью коридоры освещались тусклым светом. Совсем как в триллере. — Так что с теми ублюдками? — спросил Дэнни на пороге номера. Спросил Дэнни — а Сэм ненадолго замер, соображая. Появился крепкий вкус дежавю. Чувство, будто выныриваешь со дна — страшно и непонятно. Какие ублюдки? О чём он вообще говорил на улице, что рассказал по пути до номера? Наверное, про жаркую Мексику, золотые цепи и незнакомые трупы. Это же так очевидно. Его Реактивный Сэм знал много похожих друг на друга историй. — Сдохли, — ответил он небрежно, оборачиваясь из-за плеча, — порубили — и в мешки. — Ебануться, — проворчал Дэнни в своей манере. Теперь уже не из вежливости. Интересовался искренне. Улыбался, шутил — раскрылся цветком. По телеку показывали четвёртого «Рокки». Сталлоне в этом фильме выглядел здоровски, как и отпизженный высокий русский парень — кто его играл? Сэм не помнил. Дэнни тоже. «Рокки» был включен только для того, чтобы заглушать эфир. Им насрать. Они вдрызг пьяные. — В Мексике, блядь, таких Рокки везде полно, — продолжал рассказ Сэм, развалившись на своей кровати. — И в Бразилии… И у вас тут, бля, найдутся. — Ты про ниггеров? — Про ниггеров, да, чувак. Гетто, перестрелки, драки за чью-то сочную жопу. Вот эта вся хуйня. Жопу, конечно, он подразумевал женскую. Не для себя, но для образа. На всякий случай обрисовал руками, пожамкал воздух: вот такая сочная, упругая жопень. Дэнни как-то задушено посмеялся. Мужик с орлом на багажнике не мог быть таким же бракованным — или нет? Сэм постарался об этом не думать. Думать в общем-то и не хотелось. Рокки на экране бился рьяно и с азартом. Так же Сэм вцепился в Дэнни, по-собачьи крепко, наконец поняв: псиной он не был — был человеком, принявшим животную сущность. Пьяный — ничего не боялся. Ни мнимого осуждения, ни темноты. — Мне на ниггеров, честно говоря, похуй. — Лежащий Сэм не мог увидеть, но, судя по звукам, Дэнни что-то достал из холодильника. — Я с ними не жил. — А ты?.. — Из Алабамы, — проговорил он сдавленно, словно думал, будто Сэм уже всё забыл, — штат Алабама, город Монтгомери. — Пиздато. — Сэм лениво поднял палец вверх. — Я из Сан-Паулу. Не совсем оттуда, если быть точнее, однако Дэнни ни к чему знать все секреты. С развитием их отношений ворошить прошлое вдруг стало совсем больно, как обжигаться босой ногой о раскалённый выхлоп. Слишком многое осталось похороненным, слишком многое терзало душу — разрывающийся от роящихся мух мешок. Он встал, опираясь на локти, и подполз наверх, к подушке. Опьянение дошло до критической точки. Слегка мутило, клонило в сон. Веки — чугунные. Дэнни больше ничего не говорил, то ли довольный ответом, то ли нет. Сэм спохватился, выныривая из полудрёмы. Резко развернулся, припечатав вдогонку к сказанному: — Ну, я не знаю, к чему тебе эта информация, но я также не соображаю нихера в твоей Америке. Рокки смачно бил морду русского. Звуки ударов, стоны, кровь. Дэнни запоздало ответил: — У нас много историй на двоих, не сомневаюсь. Сэм прикрыл глаза, погружаясь на чёрное дно. Эта дорожка определённо куда-то вела. Глубже, в самое сердце тьмы. Бродить по миру в надежде на пряник — дело авантюрное и опасное. Большинство встречали с кнутом, такие же озлобленные и поломанные. Но Дэнни. Дэнни кто-то другой. Дэнни сидел на своей кровати с банкой апельсиновой минералки «сан-пеллегрино». Сэм рассмотрел его фигуру, крепкие бицепсы, которые обтягивала серая футболка, а потом просто отвернулся. Закрыл глаза. Может быть, уснул. Всё же пиздёж — это лучше, чем заставить двадцать миллионов людей убивать друг друга. Вообще всё что угодно лучше, чем убивать. Это ломает. Это извращает. Это стирает личность в порошок. Заступив за черту, войдя в непроглядную тьму, собой впредь не будешь. Можно вешать на себя ярлыки, пытаться стать мстителем — другое дело, что почти всегда это игра в ящик. Сильный приходит за слабым. Вращается колесо. Перемешиваются карты. Тебе не место в этом мире. Не пытайся. Смертный приговор был подписан там, в солнечной Бразилии, на маленьком частном кладбище; рядом со свежей могилой, временной табличкой. Всё ещё пахло табаком — и хватка у Хорхе в тот день была непривычно тяжёлая. Почему всё так, Хорхе? Неужели я уже не стану кем-то другим? Хотелось закрыть глаза, провалиться в сон. Кого пиздил Рокки? И зачем? У Рокки убили отца, тренера, любимого человека? Возможно, стоит почитать аннотацию к фильму когда-нибудь потом.

***

По ощущениям проснулся Сэм рано утром. Сразу увидел рыжеватый прямоугольник света на полу, танцующую в воздухе пыль, вдохнул терпкий запах какой-то жратвы. Рассмотрел банку «сан-пеллегрино» на тумбочке, стоящей между двумя кроватями. Там же — пепельница с раздавленными бычками. Только затем он задумался о чём-то, о чём должен был задуматься в недалёком прошлом. Долбануло болью по башке. Вторым чувством стала невыносимая чёрная тревога. Дэнни не было в номере. Его кровать заправлена; неаккуратно, но заправлена. Тогда же Сэм сразу вскочил, игнорируя головокружение и темноту в глазах. Твою мать. Где он? Съебался — или исполнял какой-то хитрый план? Сэм опустился на пол перед диваном, где лежали его вещи. Открыл сумку, судорожно перерыл содержимое. Тряпки, мелочёвка, старый-старый ежедневник — на месте. Залез во вторую — также. Отлегло, однако вопрос никуда не делся. Нельзя сходу доверять незнакомцам. Становиться открытым дураком, оставлять вещи, засыпать, много лгать. Тайное станет явным. Несчастье найдёт и его. Куда ушёл ёбаный Дэнни? Ни записки, ни звонка — как если бы всё было предусмотрено заранее. Сэм понимал, что когда-нибудь дело зайдёт в тупик. Разойдутся пути. Он мог лишь ехать дальше, пока дорога за спиной рассыпалась в крошку. Он развернулся, кладя руку на потяжелевшую голову, и немного посидел на ледяном полу, приходя в себя. Вчера они пили. Пили достаточно, чтобы совершать глупости; недостаточно, чтобы лежать в собственной блевотине. Говорил ли Сэм лишнего? Помнил ли свои выдуманные истории? Всё это беспокойство за собственную жизнь, конечно, легко объяснялось. Страх и тревога — верные попутчики на мёртвых американских дорогах. Дэнни здесь не при чём: хотел бы убить, обокрасть, наебать — сделал бы это давно. Либо отсчитывал время. Загоняться о не случившемся — вещь похуже, чем наглое враньё. Упираясь о диван, Сэм наконец поднялся, подошёл к двери, нажал на ручку. Закрыто. Его заперли снаружи. «Хуёво», — подумал он и пошёл в ванную. Ничего другого на ум не приходило. Да, хуёво. Да, стоит подождать какое-то время, прежде чем звонить на ресепшен и жаловаться. В конце концов, Дэнни мог просто уйти в магазин. Когда тревога рассосалась, смытая с лица ледяной водой, стало откровенно похуй на всё. На Америку, путешествия, шутки, тусовки, трёп, ещё какую-то хуйню — не играло никакой роли, не имело веса. Сэм так хотел исчезнуть. Раствориться в космосе, где темно и холодно. Дэнни действительно уходил в магазин. Он пришёл в тот момент, когда Сэм выполз из ванной с мокрыми волосами; подмышкой Дэнни держал блок сигарет. — Ты вчера нажрался как свинья, — утвердил он вместо приветствия. — Как ты? Кажется, Сэм сделал что-то не совсем приличное. — Не очень. Окай. Сансара отодвинула очередное несчастье на другой день. Но сегодня будет длинным. И завтра. И послезавтра. Сзади на куртке Дэнни нарисована какая-то розовая луна и летящая к ней мультяшная ракета. Он, медвежьей походкой продвигаясь вглубь комнаты, кинул сигареты на свою кровать. Приоткрывал произошедшее ночью: — Ты вырубился где-то на середине фильма. — И кто победил? — зацепился Сэм. — Рокки? Русский? — Я не помню. Не столь важно, наверное, кто победил в гонке за местью. Месть тяжёлое и жирное блюдо, она плохо переваривается. Сэм стоял перед Дэнни полуголый и внутри трубило об одном — нужно закрыться. А ещё в номере достаточно холодно, чтобы кожа пошла мурашками. Либо это Дэнни пялился на его тело краем глаза. Либо просыпался задушенный стыд. Причин выдумать можно бесконечное количество — дело лишь в том, что Сэм устал бояться. Рассматривать чей-то голый торс вполне естественно, он и сам бы делал так же. Если бы не одно такое жирное «но». «Но» осталось внутри. Почесав висок, он пошёл к дивану, чтобы быстро взять одежду и заскочить в ванную. — Я не захотел досмотреть, — крикнул оставшийся в комнате Дэнни, имея в виду фильм. — Я тоже хотел спать. Сэм нелепо закутывался в толстовку, путаясь в рукавах. — Да и хер с ними.

***

Победил в том фильме, конечно, Рокки. Русскому амбалу не оставили шансов. Это Сэм узнал потом и вовсе не от Дэнни, а прочитав статью в купленном на заправке журнале. Ещё одна остановка осталась за спиной — мгновения бесполезные, тоскливые, страшные. Солнце грело упрямые саженцы, прикопанные в клумбе — какие-то хилые деревца, призванные украшать эту недавно открытую заправку. Нью-Мексико был близко, и из-за названия представлялся Сэму штатом под рыжим фильтром. Ублюдские ландшафты Латинской Америки, прогнившие трущобы, кровь и мрак, раскиданные по углам тени, желание поскорее сбежать. Он правда пытался забыть. Пытался, заполняя себя бесполезными вещами. Курево не помогало. На плаву держал один лишь Дэнни. Очередная заправка разложилась на земле унылым грязным зданием. Сэм залез в машину Дэнни, сразу по-свойски разваливаясь в пассажирском кресле — мягко и просторно. Здесь пахло табаком и жареным мясом — в придорожном кафе торговали не особо аппетитными бургерами. Выбирать, конечно, не из чего. Дэнни доедал свой ужасный обед с аппетитом; Сэм ненадолго представил, будто ему было так же вкусно. Но есть совсем не хотелось. Стаканчик кофе согревал руки. — Последнее время меня интересует одна вещь, Дэнни, — лениво начал разговор Сэм, поворачиваясь в его сторону. Кажется, будто он задавал этот вопрос. В другой формулировке. Мельком, между делом. Или намеренно сводил разговор к точке. Это же логично, такие вопросы, разве нет? Ответа — не получил. У Дэнни есть причины скрывать свою жизнь, но каким-то выработанным чутьём ощущалось — он чистый. Обычный человек с обычной жизнью. — И? — ответил Дэнни с набитым ртом. И ничего не сказал после. И не подал никакого вида, словно ему стало неприятно. — Почему ты уволился из ЧВК? — Сэм не знал, как будет правильно: уволился, ушёл в отставку, сорвали погоны за проёб. Он ничего не знал об армии США, ему никогда не были нужны такие знания. Три секунды молчания взорвали голову. — Я подумал, что попробую поискать себя в мирном деле. — Дэнни пожал плечами. — Поездить по штатам, попробовать жизнь. А если нихуя не получится — то война для меня найдётся. Нужно отдыхать от этого дерьма, понимаешь? Понимаю, блядь, даже лучше тебя. Одни искали себя в дороге, другие — бежали прочь. Те раны, что раскрывались очень-очень болезненно — у обоих. Война для всех найдётся — только какая? За страну, за мир во всём мире, за себя, за чужие интересы, за кого-то близкого? Был ли вообще смысл проливать кровь? Сэм не знал. И не хотел думать. Кишки нервно перекручивались, а шрамы иногда ныли фантомной болью, слившиеся с кожей. Дэнни смял хрустящую обёртку от бургера и выкинул в открытую дверь. — А думал, чем будешь заниматься потом? — продолжал Сэм. — В смысле? — На пенсии. — Я стану гонзо. — Серьёзно? — Да. — Дэнни выгнул брови, поднося сигарету ко рту так, будто втолковывал очевидное. Быстро вспыхнул огонёк зажигалки около его каменного лица. — У меня хорошо получается выдавать пиздёж под видом правды. — Вот как. — Ага. И понимаешь, люди хотят в такое верить. Представляешься условным Джоном Доу, приписывая к себе «капрал». Пиздишь. Сочиняешь. Управлять баранами бывает интересно. Сэм догадывался, почему люди хотели верить. Всем надо во что-то верить: в Христа, в Будду, в Тараканьего Бога. В удачу и карму. В собственный же пиздёж, пусть он и давался чересчур болезненно. Однако баранам, на самом деле, трудно лгать, если ты волк. Проштрафился — твои проблемы. Просто, как дважды два. — Или, — он затянулся, выкуривая сижку наполовину, и почему-то швырнул её на землю, туда же, где валялась обёртка, — я создам свою компанию. Тот же пиздёж, который мне известен изнутри, но от другого лица. — То есть, ты хотел бы управлять баранами. Сэм избегал смотреть на него. Пялился на свои загорелые руки. Руки в светлых шрамах на костяшках. С грязными ногтями. По локоть в метафоричной крови. — Вроде того. — Я знал немного другую войну, — нервно промямлил Сэм, прощупывая, где стоило соврать, а где признаться. — И не хотел бы возвращаться. — Думаю, выбор у тебя был. Но сейчас ты уже другой человек, очевидно. У Сэма было много историй. Были разные лица. Этот Сэм захотел увести разговор в другую сторону, танцуя на краю бездонной пропасти. — Да, — вздохнул он, — выбор был. Дэнни злобно усмехнулся. — Живи лучше мирной жизнью, ковбой. Если бы отголоски прошлого не пугали так сильно, если бы счастливый билет выпал три из трёх, если бы смерти не преследовали… Тогда он жил бы мирно. Колесо Сансары просто не дало иного шанса — как не дало когда-то Дэнни, судя по всему. Что-то заставляло людей воевать: жажда жестокости, возмездия, лёгкости. Долг, хуёвая жизнь, хуёвая семья, тупик. Что ещё? Дэнни должен сознаться в этом сам. Тянуть его, как упрямую собаку, за шлейку, Сэму представлялось омерзительным. Это нечестно. Люди должны приходить к истине сами, каяться из собственной нужды. Он бы с радостью сознался, если бы Дэнни понял. Но Дэнни прав: они разные люди. Прошли через свою дорожку лишений. Пока Дэнни торчал где-нибудь в Югославии, Сэм, возможно, валялся полудохлый между раем и адом. В подвале дока, под пристальным взглядом Тараканьего Бога, кармы и мигающей лампы. Сэм залипал в раздумьях и не заметил, что Дэнни отошёл купить воды. Когда тот вернулся, Сэм принял попытку зализать больные раны: — Не будем пока о наболевшем, окей? — Окай.

***

В Нью-Мексико шумно и весело. Совершенно новая глава нелепой летописи жизни насекомых. Не самый большой луна-парк, встретившийся на пути, почти сразу стал идеей-фикс. — Спорим, ты не сможешь выбить эту херню. Сэм указал в сторону тира, вокруг которого были развешаны плюшевые игрушки всех форм, цветов и размеров. Популярностью аттракцион не пользовался, так что сразу бросался в глаза ярким пятном, и почему нет? Должно быть весело. — Смогу. — Хуй тебе. — Пойдём и проверим, придурок. Дэнни ущипнул за голый локоть, и Сэм зашипел, цокая языком. Что же, шести банок на двоих хватило, чтобы улететь в дурацкий детский отрыв. К палатке двигались почти что прямой походкой, а тупого плюшевого зайца Сэм приметил, едва вообще заговорили об этом тире. Конечно, Дэнни умел стрелять из воздушки. У несчастных игрушек и кошелька владельца весёлой лавочки не оставалось шансов. Сэм в четвёртой, самой мирной жизни такой финт выкрутить не мог. Но на самом деле стрелять умел — не только в разноцветные шарики, а ещё в живых. Холодно и расчётливо. Тяжело не убивать, тяжело жить после. Аксиома. На детском празднике два выпивших мужика были совсем чужие. Играла какая-то детская музыка, дети же ржали, либо уговаривали родителей купить сахарной ваты. У входа торчал аниматор, разрисованный в клоуна, заёбанный и злой. И аттракционы — шумные, яркие — горели разноцветными огнями в сумерках. Протискиваться через вакханалию красок пришлось медленно и осторожно. Штат Нью-Мексико — ебучая пустыня — умел наживаться на людях. Что ещё здесь есть, кроме луна-парка средней паршивости? Что-то ещё есть, но не в этом контексте случайной остановки, не в контексте такой же случайной влюблённости. Дэнни слишком красивый, слишком яркий, слишком… Человечный. Сэм описал бы его именно так — Сэму нужен свет. Он плёлся за широкой спиной Дэнни, между разукрашенных касс, путающихся под ногами детей, тележек с попкорном или хот-догами — как за проводником. Тьма вокруг — и пир в разгар чумы. Звонкий. Заводной. — Смотри, — оборачивался к нему Дэнни, улыбаясь и указывая на игрушку, — вот этот будет наш. Не мой. Не твой. Наш. Зачем Сэм думал об этом? Огромный плюшевый заяц, розовый, с белым брюхом, висел среди маленьких блеклых мишек, прицепленный к решётке за шею, как будто бы его повесили. Самый большой из всех представленных призов — вот это был замах. — Ага, пиздатый заяц, — нехотя посмеялся Сэм. Заяц ему, если говорить честно, нахер не нужен, и вряд ли нужен Дэнни. Им обоим просто хотелось прибухнуть, поржать и весело провести время. Обычные человеческие желания. Луна-парк? Почему бы и нет. Когда-то давно он уже ездил пострелять чисто из потребности… Быть нужным. Теперь его затянула потребность общения, обычных разговоров за жизнь и каких-то дурацких штучек, без которых невозможно само понятие дружбы. — Смотри и учись, — деланно рисовался Дэнни, подходя к палатке. Стоящая за прилавком смуглая девушка посмотрела на них скептически. Хотела провести инструктаж по поводу винтовки, но Дэнни её перебил, выхватывая оружие из рук: — Давай-ка я сам разберусь. И Дэнни согнулся, прицеливаясь. Сощурился, закрывая левый глаз. Стойка пантеры, затаившейся в траве. Растерянная девушка боязливо отошла в сторону, забилась буквально в самый угол. А Сэм стоял и смотрел на всё происходящее, в ёбаном луна-парке, где крутились аттракционы и слепили огни на этих самых аттракционах. Где торговали калорийной сладкой жрачкой, где фоткались с клоунами, просирали родительские деньги. Стоял здесь — но головой был в Бразилии. Лу, трущобы, тир. Славная «Беретта», зажатая мощными руками. Прищур. Азарт. Боль и страсть, прогоревшие до пепла. Рассыпанные по кровати карты. Разлетевшиеся папки с документами в кабинете. Шум вокруг, вакуум в голове, писк в ушах, резкий, мучительный. Ты больше не здесь. Возвращался назад, и тебя мутило. Лопнул первый шарик. Лопнул второй — третий, четвёртый, десятый. Дэнни расшибал их быстро и метко, в яркие резиновые клочья. Так расшибались чьи-то головы, оставляя всплески крови, как ангельские нимбы. Сэм видел это своими глазами, кровавых ангелов, подбитых в морду. Судьба не оставила им шанса. Остался ли шанс для него? Дэнни быстро стало пиздец как весело — и Сэм видел, как он кайфовал от стрельбы, от победы — та испуганная смуглая девчонка реально вручила ему зайца. Ваша победа, сэр. И всего-то за несколько долларов. Возможно, она лишь хотела побыстрее избавиться от двух ужратых ебланов, но всё прошло как надо. Заяц по итогу у них. Дэнни, разогретый победой и гордостью, пихнул зайца Сэму в руки: — Пиздатый заяц, — промямлил он, зажатый плюшевым телом, — правда. Пиздатый. И вспомнил, что условий спора, так-то, никто не ставил. С мыслью о стрельбе и победах стало холодно до нервной дрожи. Отголоски прошлого просачивались в сознание где угодно и как угодно; разъедали корку, превращали его в запуганную побитую псину, а мёртвое лицо Лу то и дело возникало перед глазами. Он же больше не вернётся. Лу останется закопанным в земле, как отец и Хорхе. Прошлая жизнь ощущалась так, будто всё произошло вчера. Может, Сэм реально проснётся и обнаружит себя в съёмной квартире где-то на краю Сан-Паулу. Ему хотелось верить, но нет. Мозоли на ногах, слабость, раздроченные до боли мышцы ног — говорили правду. Назад дороги нет. После прогулки они с Дэнни вернулись к парковке кемпинга, до которой шли около часа. Начинало светать, небо наполнялось красным — красивый кровавый рассвет. Заяц гордо занял место на диване в трейлере. Огромное розовое чучело с вышитыми глазами. Смотря на него хотелось сказать что-то вроде «оставь его своей девушке, чувак», но очевидно, никакой девушки у Дэнни и в помине не было. — Если ты специально решил прикольнуться над той девкой, то ты мудак, — пошутил Сэм, хотя прекрасно знал возможные причины поржать над кем-либо. — Вообще-то да, — весело согласился Дэнни, — я мог пробить все шары, но боюсь, нас бы прогнали нахер. Война — это его мир. Но у Дэнни была одна жизнь, он не бежал от себя и не притворялся. Он делал перерыв. И Сэм, отнюдь, уже не пугался; единственное — бросало в жар от мысли, что он снова мог испортить чью-то жизнь. Одно дело тащить груз на собственных плечах, а другое — перекладывать на чужие. Его история. Его четвёртая жизнь, где где-то во тьме поджидал всесильный Тараканий Бог. А бумажный Яма пялился со стены, потёртый и замызганный. Сколько чужих грехов он увидел? Какая история у этого засранного прицепа? Сэм не хотел копать глубже того, что серебрилось на поверхности. Хватало тяжёлого взгляда божки с постера и плюшевого зайца подмышкой. — Там на стене у тебя Яма висит, — Сэм сменил тему. — Это?.. Это Большой Брат для жалких, напуганных тараканов. — Какая ещё, нахер, Яма?.. — Дэнни сообразил не сразу. Но, глотнув пива (господь, сколько они уже выжрали за сегодня?), понял: — А! Он повернулся, слегка сгибаясь, рассмотрел плакат: — Понятия не имею, что это за херня и откуда. — Индийское божество. — Сэм дотянулся до лежащей на столе сигаретной пачки; теперь он тоже курил красный «винстон», потому что это дешевле. Потому что это такие же сигареты. Потому что это… Дэнни. — Чё-то там про справедливость решает. — Карму? — Наверное. Эти понятия можно подложить и натянуть куда угодно. Сэм отлично справлялся. Охеренно. До дрожи и адской, пожирающей паранойи. Дэнни усмехнулся на выдохе: — Верить в карму — оправдывать собственную слабость. Пальцы непроизвольно сжались на мягком фильтре. Притрагиваться к купленной ранее готовой жрачке не хотелось — сдавило желудок знакомым спазмом страха. — Почему? — Ну, смотри. — Дэнни положил ладони на стол, раскрывая их. — Ты когда косячишь и тебе прилетает в жбан, ты вместо того, чтобы задуматься о своей ошибке, сразу зарываешься вот в эти обвинения. И дальше он кого-то цитировал, кривляясь: — Я во всём виноват, это результат моих прошлых действий, это я дебил! Вот это всё, хуё-моё. А надо просто сделать вывод, разобрать ошибку и сказать себе: я на это больше не попадусь. Я молодец. Сэм прикладывался к сигарете раз за разом, без передышек, когда смотрел на гладкое лицо Дэнни. Говорить не мог — мыслей в голове вообще не было. — По крайней мере, в моей жизни эта хуйня не канает. Психология. Самовнушение, — закончил Дэнни. — Это… Ты что имеешь в виду? Первое, о чём Сэм подумал — убийства. Где там недавно была война? Югославия? Сербия? Куда вмешалась Свободная и Независимая страна? Где служил Дэнни? Кого убивал, кого миловал? Где проливал кровь по чьему-то чужому приказу? Он так похож на него — пусть и по разные стороны. Понятие «убийц убийц» можно отлично натянуть и на военных. Демократия работала именно так. — То, что не надо придумывать себе грехи. Просто живи здесь и сейчас, ковбой. — И тебе легко с этим жить? — Сэм быстро докурил. Подумал о сказанном, ещё раз всмотрелся Дэнни в глаза, оправдался: — Ну, ты же военный, сам понимаешь, о чём я. — Нелегко, но иногда выбора не остаётся. Приходится быть мразью. Рассказывал он так легко и непринуждённо, словно это был какой-то анекдот. Уже не болело. Некому больше мстить — военных карает лишь трибунал, не какая-то там карма, удобно натягиваемая на любой хуй. Он находился здесь, в точке жизни, свободный и открытый, весёлый и грубый, и только он решал свою судьбу. В любой другой ситуации Сэм позавидовал бы Дэнни. Если бы не знал, как трудно порой приходится убийцам. Если бы они не оказались по разные стороны. Если бы не криминал, фартовые Искупители, кореша, золотые цепи и славные пистолеты. Для Дэнни он стал лишь потерянным путешественником. И внутренности рвало на ошмётки — от жалости, любви, одиночества. Плюшевый заяц, наклонившийся от веса своей башки, грохнулся меж диваном и столом. Сэм вытянул его за уши, сажая обратно. — А я не задумываюсь об этом. — Дэнни, игнорируя момент с зайцем, потянулся к бумажному пакету со жрачкой, разорвал его. — Я же не хочу сойти с ума. Легко и непринуждённо. Весело и просто. — Я вот колешу по стране, — продолжил он, — подбираю всяких нелегалов. Совестью не торгую. Ха. Конечно, никого обидеть он не хотел, сказал шутливо, с улыбочкой, и Сэму сразу захотелось посмеяться в ответ. Да, это правда. Он нелегал. Чужой в переменчивой стране свободы. Потерянный под знаком «Голливуд» щенок. Убийца убийц, бегающий от кармы в колесе Сансары. Карма нихуя не значила для Дэнни. Дэнни не крутился в Сансаре — не перекладывал понятия, не превратился в ебанутого параноика. На самом деле — в этой ситуации — Сэм ему очень завидовал. И Сэм же догадывался, будто эта непринуждённость, похуизм — маска, за которой скрывались забитые вглубь травмы. Врать — нарабатываемый навык. Разгадывать враньё — талант. Талант, которого у Сэма, конечно, не было. Дэнни подкупал обаянием, а Сэм, изголодавшийся по чувствам, кроме страха и боли, тонул, не сопротивляясь. Закон Сансары неизменно работал — и деться было некуда, и было ужасно тоскливо, и неизвестно, где подкараулит новая трагедия. Весь вечер он косился на раскинувшего четыре руки Яму, пожелтевшего, замызганного. Смерть, справедливость, солнце. В юности маркеры были расставлены выборочно, придуманные ради оправдания самого себя — но сейчас слились, сошлись как надо, и бухало под рёбрами запуганное сердце. Сгорел ли он под лампочкой, беспокойная муха? Проснётся ли завтра? Никто не в безопасности. Смерть караулит каждого.

***

После Нью-Мексико шёл Техас. До Алабамы, по ощущениям, оставалось совсем ничего, пусть карты и говорили совсем другое. Алабама — отправная точка — в мыслях Сэма уже расплывалась на горизонте. И он заранее знал: в конце маршрута всё как обычно резко станет хорошо, прежде чем лампочка разобьётся. Дэнни, Дэнни. Какие же секреты ты скрываешь — если скрывал вообще. Всё с ним было не так. Опять. Снова. Принять философию «будь что будет» казалось не таким плохим решением. Удобным. Не задумываться о последствиях предыдущих действий. Не думать про дуккху, нирвану, что там ещё было. Не вспоминать сочинённых много лет назад Тараканьих Богов. Жить. Просто двигаться дальше — Дэнни зарядил его уверенностью в завтрашнем дне. По дороге они фотографировались в разных местах. Пустынные дороги, пыль в волосах, красное солнце на горизонте, заправки и мотели, забегаловки и фастфуды. Небольшие, но яркие города, жужжащие, как пчелиный рой. Памятники или заповедники. Кристально чистые озёра, бесконечные жёлтые пустыни — современный вестерн, раскрашенный в пережжённые цвета. Сэм, сидя в машине Дэнни, мило наклонял голову набок, и Дэнни его фотографировал — а на улице расцветало закатом небо. — Красивая будет фотка, — радовался он, опуская фотоаппарат, — как приедем, надо всё проявить. Катушек с плёнкой, новых или нет, в бардачке тряслось много. Бесценные воспоминания без срока годности. — Подаришь мне её? — Сэм поменял положение, сгибаясь и облокачиваясь о торпеду. — Да не вопрос. И его снова фотографировали, как могли фотографировать любимого человека. Случайно. Украдкой, чтобы фотки получились живые. Подобное не свойственно людям вроде Дэнни, но кому уже какая разница? Они знакомы всего-то несколько месяцев, и их дороги должны когда-нибудь разойтись; Сэм пойдёт на этот шаг лишь потому, что травить своим проклятием хорошего человека больно. А фото — свидетельство четвёртой жизни. — Нам нужно как-нибудь сфоткаться вместе, — лениво промямлил Сэм, так и оставшийся удобно лежать на сложенных руках. — Воспоминание, знаешь ли. — Тогда вылезай. Дэнни, расцветая, зацепился пальцем за карман его куртки и потянул на себя. Уставшее тело не сразу захотело разогнуться. За спиной — большой и красивый Додж Рэм. Перед лицом — перевёрнутая камера в вытянутой руке, направленная на их уставшие лица. Дорога, уходящая вдаль, залитые ярко-жёлтым светом горы на фоне, пески, перекати-поле и шмыгающие по хайвею тачки. Романтика автостопных путешествий; рискованных, насыщенных чужими историями, местами, людьми. Переплетения сотни дорог. Дэнни закинул тяжёлую ручищу на спину, припечатывая к себе. Сэм наклонил голову, положил её на его плечо. Они устало улыбались, разделившие огромный путь на двоих, и это была самая что ни есть искренняя улыбка, которую Сэм дарил очень немногим. Дико горело в груди. Скрутило сладким предвкушением кишки. Камера, хлопок ослепительной вспышки, ещё одна фотография на ленте. Ложь, всё ложь — от начала и до последней остановки. И только сейчас он настоящий, сотканный из кусков разной материи. Грубой и мягкой; чистого шёлка и затёртого льна, мотельных наволочек, великолепных хлопковых простыней отеля «Хилтон», жёсткой нагретой кожи, выпаренного велюра. Сэм проходил через десятки мест, кроя самого себя, и лишь сейчас чувствовал: всё правильно. Всё правильно — небесный кореш салютовал с торпеды Кадиллак Эльдорадо. Втрескаться в кого-то — не стыдно, если оно тянуло наверх, к солнцу. А в карму, в конце концов, можно просто не верить. Всего-то сделать разбор полётов. Его, скачущего по штатам, не так легко поймать. Дэнни напитал его жарким светом. Заглушил паранойю. Можно выдохнуть. Расслабиться. Тогда же Сэм подумал, что не научился жить так, беспечно. Страх, опасность, смерть — ходили рядом друг с другом. Лишь бы не пришли и к Дэнни. Или, если признаться, — и к нему. — По-моему, мы какие-то долбоёбы, — рассмеялся он, отходя от Дэнни. — Как педики, знаешь. Как один педик рядом с ним. — Не, у нас ещё нет фотки, где мы лижемся. «А будет?» — чуть не сказал Сэм. Потом захотел поверить, что шутка сказана неспроста. Какой здоровый мужик будет шутить про влюблённых долбоёбов, фотки и поцелуи? Никакой. И Сэм понимал, что, возможно, вновь выдавал желаемое за действительное, но упрямо заходил на второй круг размышлений о самом себе. Мужиках. Чужих задницах. Ясен хуй, шутка оказалась неудачной. Дэнни и сам это понял, спешно отходя к машине. Разве что не покраснел, от и до, будто сваренный. Сэм остался стоять, смотря на свой мотоцикл, морду Доджа, жёлтый песок и бесконечную, уплывающую в закат, дорогу. Всё не так было с Дэнни, очевидно.

***

Грубый Техас встречал серым небом и небольшим дождём, так что останавливаться пришлось в первом попавшемся городе. Здесь (на счастье) довольно скоро нашли кемпинг — и тошнить пришлось по разбитой, грязной тропинке. Вновь протаскивая себя через безликие фургоны, собирая любопытные взгляды. Дэнни тоже оглядывался по сторонам. Да, остановка козырная. Да, давно пора заправить фургон. Однако чем дальше ехали, тем больше Сэм думал — перекручивал калейдоскоп мыслей снова и снова — и все как одна неприятные, злые. Эти люди вокруг похожи на насекомых, выползающих из нор. А они здесь чужие. На гастролях. Он слез с мотоцикла, ботинком наступая в лужу. Чавкнула мокрая земля. Городок разрыдался вместе с ними. Стекали тяжёлые капли, чертя на куртке мокрые разводы. В такую погоду только и колесить по Штатам, чёрт возьми. Сэм злился, но противостоять погоде, конечно, не мог. Дэнни, накинув джинсовку на голову, выскочил из машины и спешно открыл трейлер. В трейлере было тепло, либо так лишь показалось. — Никакой романтики, — вздохнул Сэм, падая на диван. — Ну почему же, — передразнивал его Дэнни, возившийся в холодильнике, — романтика — это ехать на байке под дождём. Через полстраны. Чтоб яйца отвалились… Он не успел закончить: Сэм поднял плюшевого зайца и швырнул ему в спину. Сэм сам сочинил про романтику и когда-то в начале пути оправдывался за все странности; что говорить, они оба были с ебанцой. Только у Дэнни была машина, дом на колёсах, винтовка под боком и — наверняка — чистая кредитная история. Розовый заяц извалялся в сероватой дождевой грязи, размазанной по полу. Дэнни развернулся, поднял его за ухо и запустил обратно. Так, что Сэму пришлось отбиваться от игрушки ногами. — Сука! Блядский заяц укатился под стол. Доставать его никто не захотел. — Если бы я тебя не встретил, мои яйца точно бы отвалились, — разулыбался Сэм, всматриваясь в лицо Дэнни. Если бы я тебя не встретил, товарищ гринго с орлом на багажнике, я бы наверняка взял на свою душу с десяток новых грехов. Но судьба зачем-то свела нас вместе. Судьбе так надо. Если бы я тебя не встретил — честного и открытого — меня бы давно обокрали и отпиздили. Если бы не ты, Дэнни, я бы окончательно похоронил себя, выкопав четвёртую яму. Всё было хорошо. Как может быть иначе? Он повторял себе мантру «всё будет хорошо» каждый день, каждый час, каждый блядский раз, когда судьба ставила на нём очередную точку, и сейчас «хорошо» — совсем не на его стороне. — А ты всегда надеялся на доброту незнакомцев? — Всегда. И это была его, Сэма, правда.

***

Весна уходила. Уходила вместе с дождями, серым небом, мокрой травой. Укатывалась, прогревшая ледяную землю, и солнце засветило иначе, и даже хотелось жить дальше. После непроглядной тьмы наконец загорались звёзды. Сэм завис в этом сладком состоянии, чему был нескончаемо рад, и иногда даже казалось, будто хвост преследующей кармы отпал, отмер. Стало нечего бояться. Не от кого бежать. Можно бесконечно долго притворяться, но Сансара Сэма работала слаженно. Тебя ещё найдут. Вытянут из яркого пятна. А пока — развлекайся. Именно эта сладость ощущалась в уходящей весне. Ещё одним маркером приближающегося лета стало открытие летних кинотеатров. Раньше Сэм представлял, будто такая хрень есть только где-нибудь в Лос-Анджелесе, шумном, романтичном и богатом, и кинопаркинги отошли назад, оставаясь в шестидесятых годах или старых фильмах. Но глаза не врали. Кинопаркинг. В Техасе. В городке, где жили консервативные папашки и косо смотрели на каждую чернявую морду. Возможно, над этим стоило посмеяться. Осколки нормальной жизни застревали в нём, как самое настоящее стекло, и не болели, однако оставались инородными телами. Новые инструкции на жизнь взамен предыдущих — Лу учил одному, Клинт другому, Дэнни третьему — закономерность, чтоб её. Такая же закономерность встретить нечто, тебе далёкое, но реальное. Самураи в фильмах? Беззаботная жизнь под крылом большой птицы? Любовь к золоту? О, это правда было смешно. Сэм протёр глаза. Посмотрел в сторону. Взгляд Дэнни был направлен только на отсвечивающий белым экран. Грубый носатый профиль в темноте. Завораживало. Показывали мелодраму, наполненную слезами, поцелуями и чьими-то разбитыми отношениями. Там снималась Уитни Хьюстон, и пусть они приехали уже где-то к середине, Сэм понял, что это «Телохранитель». Красивая история с мощной музыкой — рыдать после фильма хотели все. Все, включая его, потому что в любви обидно находиться на стороне ломающего розовые очки человека. А ещё он слепо надеялся на чудо — надеялся всегда, иначе не сидел бы здесь — был закопан. Чудо исправно работало, пронесло по трём жизням. Выкинуло к четвёртой, где нашёлся Дэнни. Дэнни пригрел, стал спасителем заблудшей души. И пока не знал, какую цену придётся заплатить. Сэм также в неведении. Сэму хотелось любви, какого-нибудь утешения, хотелось урвать последнюю частичку чуда — да хоть совместной пьянки или тупой шутки в свой адрес. Он снова проморгался. Во второй раз протёр глаза. Глянул налево, чтобы ещё раз запечатлеть картину расслабленного Дэнни, прогнать её по голове. Дэнни смотрел вперёд, не мигая. Его красивое волевое лицо во мраке облизывал мягкий свет экрана. Такого человека трудно прочитать. Такие не любят каяться в грехах, они привыкли оправдываться лишь перед дулом пистолета. Для этого нужно стать этим самым пистолетом. Запустить очередную точку невозврата — либо ступить на пройденную. О, Сэму хотелось выть. И хотелось — до смерти — проверить. Нечего терять, однако есть, что приобретать. Вместе с шальными мыслями грудь сковало липким волнением. Он думал об этом. Думал — не мог мечтать. Это же Дэнни. Странный человек с вполне ясными мотивами. Здесь же вновь загорелась внутренняя лампочка. Если мотивы ясны — так почему нет? Во рту жутко пересохло. Горчило. Уитни пела «I Will Always Love You». В машине, стоящей перед ними, какая-то случайная парочка смачно засосалась. Две фигуры — чёрные тени, мужская и женская, — погружались в страсть (блядство?) с головой. Сэм сглотнул, не в силах оторвать взгляд. Должно быть, мелодрамы снимали именно для этого, осторожных признаний в любви. Снимали, чтобы разбудить романтику в смотрящем. Заставить плакать. Побудить рискнуть. Вывести кого-то на эмоции. Провокация. Сейчас или никогда. Глотку драл нервный ком. Встали дыбом волосы на руках. Сэм натянул улыбку, поворачиваясь к скучающему Дэнни, и обнаружил, как тот пялился на целующихся — с возбуждением, интересом, осуждением? Хуй знает. Темнота любила прятать сюрпризы, а Дэнни имел право на любую реакцию. Сэм без надежды кивнул на лижущихся в соседней машине: — Эй, Дэнни. А давай поспорим на десять баксов. Дэнни повернулся к нему, облизывая губы. — На что? Господь, что он делал? Ещё не поздно остановиться. — Ты не сможешь меня засосать. Эмоции, как вспышка фотоаппарата, ослепили и исчезли. Точка пройдена. Назад пути нет. За эти блядские секунды Сэму показалось, будто сердце сдавило приступом, и сейчас он просто сдохнет, грохнувшись вперёд головой. От нервов. От этой ёбаной привычки — влюбляться в каждого, кто оказался рядом на его собачьем пути. Так тошно, так больно — так хотелось просто вернуться назад, где жизнь ещё была прозрачна и понятна. Не совершай ошибку, Дэнни. Просто въеби мне по морде. Показалось, будто Дэнни улыбнулся, наклоняя голову книзу. Не злился. Не попытался ударить. Не послал нахуй… Да какая, блядь, эмоция должна читаться? Ощущения были такие, словно захлёбываешься солёной водой. Горько и крыло нечеловеческой паникой. — Да я без споров тебя засосу, — внезапно выдал Дэнни, и весь мир вокруг замер. Мир замер в киноэффекте: камера брала крупным планом лицо главного героя, звуки затухали, тишина. Так выключался мотор авто. Теперь Сэм воспринимал окружение лишь грубыми образами. Не осталось мыслей — ничего, что было важно ещё несколько секунд назад. Лобызающаяся парочка, фильм на экране, стрекочущие кузнечики. Залило уши и лёгкие водой. Отключился здравый смысл. Сэм нервно усмехнулся, собирая последние силы в кулак: — Да ладно. Шутишь? Нихуя не смешно. Никакого веселья. Ноль эмоций. — Ага. Иди сюда. Он так устал бегать и бояться. Так устал выплывать обратно на берег, нахлебавшись воды. Быть потерянной шавкой в блестящих мегаполисах, драться, заигрывать с кармой. Тебе нигде нет места, Самуэль Родригез, говорил умирающий Хорхе. Выходи из игры по-хорошему. Небесный дружбан Хорхе не мог увидеть его смерть. Не наблюдал за Сэмом, Лу, не считал выпавшие из сумки баксы. Не ползал змеёй меж чествующих Смерть людей. Не срисовывал по памяти, как разваливался простреленный мозг. Просто поцелуй — разве Он будет против? Так почему нет? Зачем париться если влюблённость — как на ладони? Дэнни положил руку на щёку, сгибаясь, и три раза чмокнул в губы: верхняя губа, нижняя, уголок правой. Поцеловал не как дорогого человека. Не как любимую жену, девушку, любовницу. А как… Сэм не знал, как. Никто не целовался так же — по приколу. Не любовь. Шутка. Кто бы стал сосаться с ним на полном серьёзе? А может, иногда сладкие сказки про любовь сбываются. Лицемером быть несложно, если ты изначально потерян, скинул со счёта всех богов и совесть. Он подарил Дэнни свет, помог ему раскрыться; они оба стали источниками тепла друг для друга. Расцветали набухшие цветочные бутоны. Но перед глазами — головки мака, качающиеся на слабом ветру, созревшие, готовые. Красная-красная кровь, растекающаяся по собственным пальцам. Лица тех, что заигрывали со смертью. Душой Сэм жил в прошлом. Дэнни так и остался напротив, придерживая рукой под челюсть. Никто из них не пытался оторваться друг от друга. Не хотелось. Разрывало на части от боли, жалости, вожделения. И они целовались медленно, осторожно, пока по экрану растекались титры. Почти что невинно и абсолютно точно — отчаянно. И единственное, что Сэм знал, это вкус крови и мёда на губах. Однажды он уже попробовал это. Впредь искал сладость в каждом. А любимых мужчин он умел целовать только до боли в челюсти. Вгрызаясь, как в сочное спелое яблоко. Дэнни был не против.

***

В Луизиане произошёл ожидаемый разговор. После подобного развития событий избегать разговоров глупо; в конце концов, они взрослые люди — взрослые мужики — и должны идти ва-банк. Вот только признаваться в чём-то сокровенном всегда тяжко, будь то любовь, смерть или ложь. Сэм был готов ко всему. Но совершенно не готов топить близкого человека в своём омуте. Я не тот, за кого себя выдаю, Дэнни. И если ты втрескался в ответ — то подписал приговор. В In-N-Out помимо них сидела застенчивая парочка влюблённых, а за спиной расположилась толпа шумной школоты с ломающимся громким голосом. Сэм пару раз оборачивался, смотря на собравшихся то ли с отвращением, то ли с жалостью, пока не сообразил, что шум им вовсе не помешает. Подслушивать нечто сокровенное некому, все думали о себе. У Дэнни вытекла капля кетчупа с бургера, шлёпнулась на поднос кровавой кляксой. — Нелепо как-то получилось, — Сэм прочистил горло, — что ты думаешь? Дэнни вытер рот салфеткой, затем взглянул в окно, задержал взгляд на собственной же машине. — Ничего не думаю, — бурчал он. — Что я могу думать? Дэнни оставался собой. Что думать — что я плохой человек, вот что. Что сосался с каким-то дебилом, которого знал несколько месяцев. Что успешно колесил с этим дебилом по Штатам. Что угодно можно думать, грёбанный боже. И вместо чистосердечного он оставлял Сэму возможность додумать самостоятельно. — Так это не первые твои отношения? — Не первые. — О, — выдохнул Сэм, и на этом нить разговора окончательно оборвалась. Еда была ужасно жирной, на вкус как размоченный картон. И нет ничего хуже, чем каяться друг перед другом. Не хуже, чем держать в памяти киношный поцелуй на парковке. По крайней мере, не больнее. — Мы можем больше не возвращаться к этому. — Дэнни очаровательно смотрел из-под жиденьких ресниц, и с ним хотелось соглашаться. — Если тебя как-то парит подобная тема. — Я думаю, мы просто примем всё как есть и пойдём дальше. Не надо ворошить этот потухающий костёр. Дайте ему догореть. Но даже из самой маленькой искры может вновь разгореться пламя. Потому что, по-хорошему, костры в лесу заливали водой — безопасность, пожары, все дела. А чем залить разодранное в клочья «я» — алкоголь, дурь, никотин — только отъебаться от самого себя. Другого лекарства нет. И Сэм метнулся в последний рывок: — Нет. Пожалуй, я сделаю проще. Потом зачем-то взял салфетку и вытер чистый рот. Зависнув ещё на пару секунд, хрипло сказал, поднимая голову: — Eu amo Você. Вот и всё. Показалось, будто народ вокруг замер, уставившись чётко на них, и осуждал молча, но ощутимо — кололо спину взглядами. — Я тебя тоже, — ответил Дэнни, сухо и безэмоционально. По-уставному строго. А прозвучало как финальный аккорд. Разговоры перед могилой на похоронах. Чистосердечное признание в допросной камере. Легче не стало; над головой будто бы повисла туча, и им обоим стало неловко, и дебилы за спиной реально замолкли, словно подслушивали их разговор от и до. Сэм снова вышел в ноль. Катись вперёд и смотри, как скоро тебя размажет. Выходя на улицу — он шёл перед Дэнни — захотелось сгорбиться, засовывая руки в карманы. Скрыться, сжаться. Что-то такое преследовало его и в Мексике, когда Клинт подписал смертный приговор на двоих. Но Клинт был мёртв, а Сэм остался здесь — и окончательно влип, и просто отсчитывал прожитые дни. Машина Дэнни на этой парковке чуть ли не самая красивая: большая, мощная, отполированная; Дэнни открыл её, натянул свою бейсболку на брови и сел за руль. Сэм привычно уселся рядом. Каждый раз они обязательно какое-то время буднично обсуждали маршрут — такая важная сейчас передышка. Когда они остановились на парковке, вечерело. Вопрос никуда не исчез. Остался висеть мухой в воздухе. — Так скажи мне, что ты думаешь, Дэнни, — попросил Сэм, почти что дрожа. Ни всевидящих глаз, ни лишних ушей. Краснеющее небо, ватные облака. Тяжесть в лёгких и въевшийся в салон запах какого-то горького говна. Курить не хотелось — настолько всё было нервно, смоталось в комок и висело внутри. — Я думаю, что ты пиздец как втрескался, ковбой. — Дэнни умел быть честным и, похоже, враньё от него звучало бы хуже, чем правда. Враньё бы звучало сдавленно. Наигранно. Тон Дэнни — не такой. — И тебе нормально? — Нормально — не распространяться кому попало. — Дэнни снял с себя кепку, закинул её на торпеду. Хорошо заметно, как он перешагивал через себя, чтобы оставаться открытым. — А от тебя прямо прёт… Желанием. Мышцы скрутились в жгут — Сэма буквально пробило, разворотило болью, когда Дэнни это произнёс. Да, никто не распространяется. Никто не признаётся. Тайна, скрытая за десятью замками. В армии легко научиться скрывать свою голубизну, правда ведь? Nobody's perfect. Nobody knows. Спрашивать такое — быть ёбаной свиньёй. Поэтому Сэм лишь вздохнул и, поджав губы, выдавил: — Извини. Я, наверное, полный дурак. Дэнни выставил руку вправо и, не поворачиваясь, шлёпнул ладонью о плечо: — Забей. А рука его съехала, будто бы пустая, желейная, отделённая от тела, и ударилась о бардачок меж сидениями. Да, всегда проще забить, чем сдирать с себя кожу, вытаскивать подноготную. Они даже не были пьяными — градус вообще прощал многое, в том числе неосторожные влюблённости. День закончился быстро. И Сэм был отчасти благодарен течению времени, потому что ехать с Дэнни в одной машине — вновь рассыпаться на кусочки. Напряжение внутри достигло пика — и сорвало башню, рванул пар наружу, это так. Катализатор необдуманных действий и тяжёлых разговоров. Но в то же время Сэм ощущал необыкновенную лёгкость. Заблудшего щенка в очередной раз поняли, приняли, пригрели. Как же это было ценно. В жестоком тёмном мире можно надеяться лишь на себя. И иногда — на незнакомцев. С этой выборкой повезло. Задумываться о будущем — поздно. Только катиться дальше. Теперь у Сэма появился стимул продолжать движение. За Дэнни. За пикапом с белоголовым орлом на багажнике. Любые отношения прятали за собой трагедии. Сэм понимал — они с Дэнни исключением не станут.

***

Их первый (и пока что) единственный раз случился в тёмном углу стоянки. На задних сидениях чертовски приятно целоваться — то самое, что постоянно мелькало в кино — однако их поцелуи никогда не были похожи на сопливый романтический бред. Всё происходило будто бы украдкой. Влажно. С приглушённым стыдом — знакомая потребность шкериться в бегах. От Дэнни пахло табаком и дезодорантом, кожей и потом, и Сэм прижимался ещё ближе, чтобы распробовать целиком. Он был слишком наивным, когда думал, словно блядство — совсем не для него. А когда находился кто-то нужный — он разбивался о камень — и исключительно по собственной вине. Дэнни не такой. Не распиздяй Лу. Не мелочный Клинт. Дэнни будто бы вобрал от них всё самое хорошее. Совсем неслучайно появился на бесконечно длинном обороте колеса Сансары. Случайно оказался нормальным парнем. Ну, нормальным в том смысле, что никакие очевидные хвосты за ним не тянулись. Просто… Мужик. С дефолтными стартовыми характеристиками. И что дальше? Думать сейчас про «дальше» — значило убивать момент. Тут же Сэм понял, отрубаясь от самокопания, что ему расстёгивали ремень — и он не стал ни сопротивляться, ни отвлекаться от поцелуя — страстного, животного. Всё делали молча: Дэнни положил руку между ног, сжал, пощупал. Примерился, словно хищник — Сэма дико попёрло. Грубая ладонь на открытой коже — острое ощущение. Жгучий-жгучий перец. Перчинку добавляло и молчание. Сбитое дыхание, громкие мысли, шорох ткани. Рваные движения. Всепоглощающая темнота вокруг; ближайший фонарь не добивал — раскрашивал лишь кусок капота. С самого начала Сэм оставался за полшага до влюблённости — но теперь ступил вперёд и разбил лицо. Можно было посмотреть вниз, разглядеть чужую руку на своём члене, но темнота беспощадно скрывала всё, что мы не хотим видеть. Темнота помогала справиться с попытками выбить для себя крупицы счастья — или же била правдой в морду, ставила перед страхами лицом к лицу. Смотря что ты хотел узнать. «Смотря что бы ты хотел услышать», — говорил ему Лу. Услышать Сэм хотел что угодно, лишь бы не два слова: ты убийца. Он кончил, и на собственные же пальцы, сжимающие яйца, попала сперма. «Грёбанный боже», — едва различимо шепнул Дэнни; Сэм сразу понял, что адресовано это не ему. Под медвежьей шкурой скрывался человек чувствительный и чувствующий. Мягкий, как поролон. Сэм застегнул ширинку и ремень, приподняв зад, и дрожали пальцы, и горели уши. Какой-то своей частью — действительно своей, или же выдуманной, дёрганой и надломленной — он был очень рад, что в машине темно. — Знаешь… Меня что-то на разговор попёрло, Дэнни. Дэнни уже расслабился, приоткрыл окно, закурил — сигареты после секса? Он смотрел на Сэма несколько секунд, словно раскладывал эмоции; словно мог видеть в темноте — а потом поднёс сигарету к его губам. Переливались крохотные рыжие уголки, струйка дыма ползла вверх, к потолку: Сэм понял руку, взял предложенное — и затянулся крепко, выдыхая чуть ли не в лицо. — И ты всегда такой говорливый? — Показалось, словно Дэнни нахмурился. Нет, почти что сказал Сэм вслух. От моральной встряски растерялись и мысли, и легенды — и всё ещё тянуло возбуждением в паху. Натягивало моральные струны. Так обидно. Неприятно. — Когда-то… — сбился он. — Когда-то давно я сочинил одну херню. Любая ночь в его жизни была долгой. Любая — полна откровений. Мы затеяли опасную игру, Дэнни. — Про темноту и обитающих в ней существ, — продолжал Сэм, смотря строго прямо, на фонарный столб и пустую улицу. — Они жили в темноте, искали свет и мочили друг друга. — Смешно, — наигранно усмехнулся Дэнни. Смешно ему не было. — Угарный ты всё-таки парень, Сэм. — Да просто… — Сэм замешкался. — Блядь, мне хуёво оттого, что я почти потрахался в чьей-то чужой машине и теперь ищу оправдания. — А ты не ищи. — Дэнни выкинул окурок в окно. — Сделал? Сделал. Плохо было? Не думаю. Ну и хуй с ним тогда. Хотелось рыдать — от этой лёгкости, простоты, раскрепощённости. Не наигранной, искренней. Лучший способ не загоняться о чём-либо — не совершать этого вообще — и Сэм помнил, и Сэм знал, и его, размазанного, окончательно вкатывало в асфальт. — Реально. Хуй с ним. Дрогнул голос. Жребий брошен. Точка невозврата бывает лишь одна. Сделал — значит сделал. Сэм взялся за ремень Дэнни — Дэнни сидел расслабленно, откинувшись спиной на сидение и раздвинув ноги — расстегнул ремень и расстегнул ширинку. Звякнула пряжка. Все замолкли — не замолкало только в башке. Не жалеть. Не думать. Тьма сгущалась — но впереди есть свет. А ненадолго придушить Тараканьего Бога внутри себя легче, чем бегать по кругу. Он лёг, насколько позволяло положение, опустился, упираясь на локоть, — и наклонил голову. Эта ночь оказалась долгой. Не осталось грехов, которые Сэм хотел бы замолить. Завтра встретит Алабама.

***

На рассвете цвело лето. Город похож на картинку в журнале: маленькие домики белых воротничков, сочные зелёные газоны, стоящие напротив гаражных ворот траки, жужжание газонокосилки — и ощущение, будто ты персонаж кино. Сериала про Америку, копирку американской мечты, чистой и невинной. Здесь пела душа. Растворялась густая тьма. Возможно, это и есть конец бесконечного страдания, разрыв в гигантском кольце — только успей проскользнуть в промасленную дырку. Сэм сделал последний рывок. И всё не так было в розовой американской жизни. Это двойственность. Инь и Ян. Да и нет. Никогда не знаешь, что именно открылось перед глазами, грохнут тебя или оставят в живых. Просто смириться. Последний вдох — и снова в темноту. Первые дни проходили будто бы в тумане. Сэм стойко считал себя лишним. Рыба-прилипала, присосавшаяся к боку и плывущая вместе с акулой исключительно по её пути. От неприятных сравнений спасла бы адекватная самооценка, но такой опции у Сэма не нашлось. Дэнни не знал, что значит заиметь дом в любом месте, где легла твоя голова — поэтому не смог бы понять, поэтому не знал, поэтому Сэм схоронил переживания в себе. И конечно, он потратил некоторое время на примерку: как работала плита, как регулировалась горячая вода в душе, как переключались каналы на телеке, подключался видик, врубался кондей — всё то, чего ему не хватало по жизни — комфорта и уюта. Обычной человеческой жизни. Дэнни содержал в абсолютной чистоте своё обиталище и себя. Практически уставной порядок. Катана в глазах Дэнни стала обычным сувениром, никто не стал испытывать сталь на прочность. Образ путешественника затыкал практически любой неудобный вопрос. Сэм не стал вспоминать, когда пиздёж стал его основной опцией. Он практически научился не грызть себя за ложь. Да в конце концов ложь — средство выживания. Даже тихий коттеджный район от и до — понты американских папаш, нацеленные лишь на понятное им одним мироустройство. Вечером дом Дэнни зажигался приятным жёлтым светом. Кухню занимал дешёвенький гарнитур: шкафчики побольше и поменьше, со стеклянными вставками и без. Дверцы под раковиной — там стояла мусорка. Такой же недорогой стол в центре, тёмный, под дуб, большой. Рассчитанный на несколько человек в доме; не на холостяков, размышлял Сэм, и тут же строил догадки, раскидывая лопаткой катающиеся по сковородке брокколи. Дэнни жил со своими партнёрами? У него была семья? Кто ещё ужинал на тесной, но красивой кухне? Что в целом представляла из себя эта медвежья берлога? Ему резко перехотелось готовить, изображая из себя примерного человека. Подавляя желание довести себя до ужаса, Сэм шлёпнул на тарелку тушёного мяса горстку брокколи и картошку в подливе. Готовили по очереди, и готовили херово — мясо с одной стороны чутка подгорело. А ёбаные брокколи Сэм, как ни странно, не дожарил. Но всё-таки — домашняя еда выигрывала у покупной. Жрать полуфабрикаты из 7-11, откровенно говоря, надоело. «Мы теперь на правах парочки», — как-то об этом всём сказал Дэнни в любимой язвительной манере. Ещё в дороге, где-то на плановой остановке. Сэм сразу нарисовал себе в голове семейную жизнь, и сейчас уже мог сказать: представления отчасти оказались правдой. По крайней мере, они действительно ужинали вместе. Чувства и мысли от разгона событий стали просто безумными. Сэм не мог прожить и дня, не подумав о том, почему его так просто присоединили к себе, пустили в дом, не выкинули на обочину. Оставался немой вопрос: что заставляло Дэнни быть рядом? Альтруизм? Искупление грехов? Банальный интерес? Сэм судил вещи так, как знал сам — и это единственное, что отравляло жизнь, бесконечное ожидание нападения существа из тёмного угла. Не все люди в мире злые. Не все тащили за собой тьму, вели мух, давили тараканов. От Дэнни шёл свет, тепло — взаимопомощь друг другу — и Сэм, чёрт возьми, это ощущал. Матушка-Алабама с радостью приняла его. И всё было хорошо. И будет. Сэм умел быть честным, однако очень не хотел таким быть: — И что, всё-таки, заставило тебя пройти такой путь? Остатки еды он просто размазывал по тарелке, потерявший аппетит. Дэнни задумался. Сэм неотрывно пялился на Че Гевару с его красной футболки; почему-то это казалось забавным. Старик Че успел стать попсой. — То есть, — прокашлялся Сэм, понимая, что разговор в тупике, — я как-то привык бояться незнакомцев, учитывая, чего они хотят от этого мира. — Но мы и не незнакомцы, — ответил Дэнни, облизывая вилку. — И мы давно убили бы друг друга, если бы ставили такую цель. Верно — не доебаться. Убили бы, учитывая, в какую задницу их порой заносил выбранный путь. — Будь проще, Сэм. Людям надо воевать — и людям иногда нужна передышка. Человеку нужен человек — или как там было. Человеку нужен человек, и человеку нужна отсрочка от войны. Дэнни заебался, вот что Сэм увидел. От войны, дерьма в башке, сломанной жизни, одиночества, крови на пальцах — бури за спиной. Сэм его хорошо понимал — от понимания стыла кровь в венах. Они одинаковые — и такие разные. Оправдываться за чужую кровь на себе проще, когда идёшь под чужим флагом. И совсем нелегко — когда флаг рисуешь сам. Справедливость, месть? Невозможность выбирать? Однажды зайдя во тьму, Сэм уже не смог выбраться и волочился, останавливаясь под тёплыми лампочками. Сейчас — он хотел остаться. Здесь, рядом с Дэнни. Они обязательно поймут друг друга. Надо просто выиграть у кармы немного времени. Совсем чуть-чуть. Ведь завтра может стать поздно. — Да, — утвердил Сэм, — человеку нужен человек. Перекатывать одну и ту же мысль по кругу так же вредно, как курить или пить, или нюхать кокаин. — Вот и всё. — Дэнни встал, взял посуду и пошёл к мойке. Включил воду, закинул грязную посуду и сменил тему: — Не хочешь глянуть какое-нибудь комедийное дерьмо? — Комедийное… Да хуй знает. Чё там вообще у тебя есть? — Да дохуя всего, — пожал плечами Дэнни. Сэм смотрел на его спину. — Не обязательно комедия. Скорсезе есть. «Таксист» или чё-т такое. Линч, Тарантино. Я давно не перебирал кассеты. Дэнни поставил помытую тарелку на сушилку. Сэм кое-как доел, проглотил последний кусок мяса, запил целым стаканом солоноватой минералки. Выдохнул. Обязанности по дому они распределили негласно: пожрал — помыл за собой посуду, посрал — почистил ёршиком, натоптал в коридоре — совок и щётка в твоём распоряжении. Так, должно быть, в нормальных семьях и решали вопросы; в этом плане Сэм оказался близко к лафе. Неужели опасность отступила? И можно забыть про грехи, колесо Сансары, вымышленных Тараканьих Богов… Про все законы вселенной, такие неласковые к нему. Отпустить и стереть данные. Пока ты в этой точке — всё хорошо. Застрявшая в колесе Сансары душа стремилась к свободе, к избавлению — и Сэм обязательно должен рано или поздно прийти к нирване. А прожитые травмы уже не могут навредить. Об этом говорила клиническая психология? Он не помнил. Даже не помнил, рассуждал ли в подобной плоскости ранее. Такая весёлая сложная штука — психика. Он поднялся и помыл за собой посуду, как самый обычный человек с самой обычной жизнью. Обычная жизнь — подсвечивать путь дальним светом. Застрять под лампочкой. Всё будет, вашу мать, хорошо — повторять мантру. А рубленые мысли — это такой нихуёвый звоночек об опасности. Потом он переместился в другую локацию. В небольшой гостиной стоял небольшой же светлый диван и не самый крутой телевизор. Сэм часто обращал внимание на чужие дома: бедные и богатые, понтовые и самые простые, на берегах морей, либо на отшибе, разваленные халупы. И лишь берлогу Дэнни хотелось упрямо назвать домом. Они расположились с двумя бутылками пива; должно быть, привычка сосать пиво прицепилась столь же быстро, сколь курение. Дэнни поставил свою бутылку на широкий подлокотник. Подошёл к сложенным стопкой кассетам под тумбой, на которой телек и стоял. Порывшись, он усмехнулся и предложил, показывая коробку: — Хочешь посмотреть «Альфа»? На кассету с «Альфом» Сэм когда-то записал один из среднячковых боевиков и даже не особо прятал от отца. «Альфа» не хотел смотреть никто и никогда. Но сегодня он согласился: — Давай. И отвинтил крышку на ледяной бутылке. Сразу же жадно присосался губами к горлышку. Свиноподобная кукла Альф вызывала те неприятные чувства, которые появляются, когда видишь что-то из тёмных эпизодов детства. Вроде тех, где разъярённый отец спорил с кем-то по телефону, стараясь спрятаться в ванной и заглушить разговор открытым краном. А Сэм, напуганный до усрачки, сидел перед «Сони Тринитроном» и записывал на «Альфа» фильм. Совсем не то, что хотелось бы вспомнить. Когда-то давно — когда мир ещё казался простым и понятным — он вспоминал лишь приятное. Ностальгию. Тоску. Жалость. Но теперь, кажется, проссал от и до, о чём ему твердил Хорхе. Отец такой же. Он кровопийца. И шулер. Любил ли Сэм его меньше? Едва ли. Просто правда разъедала глаза, мозг, всё тонкое и духовное — точно кислота. Сначала ты стараешься отбрыкиваться от очевидного, затем становится вообще похуй. Сил брыкаться не остаётся. Сэм сложился буквой «зет» рядом с Дэнни: подогнул ноги, туловищем лёг на подушку у подлокотника, рукой подпёр подбородок. Смотрел сквозь безликий сериал, перекатывал горечь дешёвого пива по языку. Такая тупая романтическая условность — смотреть кино вместе, даже если это полное дерьмо. Альф что-то говорил о кошках. Сэм прикрыл глаза. Отец эту кассету никогда не смотрел, вспоминал Сэм, даже не знал об её существовании. — Мне в детстве не понравилась эта херня. — Вдруг сказал он, поворачиваясь к Дэнни. — Он страшный. — И он ест кошек. — Правда? — Честно, не ебу. Возможно, когда вышел «Альф», Дэнни было вовсе не до комедий. Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? — Давно это было, — впустую сказал Сэм. — Я в восьмидесятых совсем пиздюком был. Показалось, будто Дэнни недобро улыбнулся, но в полумраке трудно прочесть каждую эмоцию. — Ты хочешь спросить, чем я занимался раньше. — Ага. — У моей семьи не было денег на колледж, и я пошел в армию. — Он поджал губы и затем облизал их. — Прозаично. — А я живу с чувством, будто у меня никогда не было дома. — По тебе видно. Зачем люди отправлялись в путешествия по всему миру, не имея ни денег, ни опыта, представить Сэм не мог. Зов приключений. Ощущение свободы, открытых дорог. Блядская романтика автостопа. Он знал только свою историю — побег по колесу Сансары — и всё что угодно подойдёт, чтобы в очередной раз соврать. — Но с тобой мне хорошо, — чисто и искренне высказал Сэм, словно выдавал чистосердечное перед копом. — Ты, твой дом и твоя история. Дэнни не ответил. Выпил пива. Сэм откровенно на него пялился. Его крупное тело, крепкие руки, красивый профиль. Он выглядел как рабочий хряк. Мощный, откормленный, неповоротливый. Он мог (умел) убивать; мог сломать, стать страшным и сильным — но Сэм был здесь, и он был цел. Никто из случайных незнакомцев не мог знать, чего Сэм стоил. Ответ стал совершенно не важен. Важна возможность высказаться. Не держать в себе. Сэм влюблён в Дэнни. И это помогало жить.