Акварель под снегом

      Изо дня в день, чередуясь монотонными цветами — только снег и синева неба.       Ни холода, ни дрожащих пальцев — только некое царапающееся чувство внутри, от которого как-то странно сводит скулы.       Драконий хребет остается на моем холсте белыми пятнами и мелкими черными кляксами. Вот полосы, неровные, острые, тянутся вдоль белизны и поднимаются ввысь, как купол — ребра дракона распахиваются для замысловатой композиции. А вот роспись синих звезд, маленьких, будто сияющих, однако не в небе, а на земле — безжалостно замерзшие цветы.       Темный сливается со светлым, и последний тон отчаянно пытается перебить оттенок.       Но не получается — я слишком жестоко размазываю красный.       Драконий хребет просачивается алым — несколько мазков в сугробах, пара болезненных пятен на голой земле. Выглядывают зубцы костей, и честно, порой страшно мимо проходить.       Дракон под снегом. Давно сгнивший холодом и болью — и только сердце бьется. Там, скрытое в глубинах, зарытое в убийственную синеву, и не доберешься.       Порой слышишь стук, тяжелый, протяжный, знаменующий одно — нет, еще живой. Только подойди, проверь и пожалей.       Не жалею. Более того, я как в бреду оставляю его не только в памяти, но и на холсте. Неконтролируемыми рывками, грубо размазывая краску — чернота пещеры и свет артерий, дрожащая темно-красная плоть. Настоящее сердце источает тепло, и чувство внутри меня угасает.       Больше не сводит скулы, нет этого необъяснимого порыва…       Но я ошибся. Едва показались обладатели черно-красных масок, я понял, насколько обманул себя.       Красный — один из цветов Драконьего хребта. Он под ногами, он над головой, вспыхивает гематомой на снегу. А иногда и растекается целой акварелью на руках, пачкая перчатки.       Щеки болят, горло слюна душит — я знаю, что медленно погибаю. И все еще пытаюсь свыкнуться. Существую нескончаемым страхом, что все разрушу и уничтожу, не оставив и следа.       Как же я не хочу этого делать… Страшно. И пока никто не видит, уже не увидит — крепко обнимаю себя руками и вжимаюсь в стену, держусь на остатках контроля, медленно переводя дыхание. Нужно только потушить огонь, закрыть глаза и уйти от мыслей. Ничего сложного, я ведь справлюсь.       Справиться?.. Но разве я имею право сопротивляться?       Мысленно подмечая, что она такая грубая, тяжело поддается лезвию меча, уже перестану быть собой. Только мясо и мышцы, кожа, как бумага, тянущаяся вниз аккуратно обрезанными лоскутами...       Я знаю: яд — мои краски, неизбежное — сюжет картины. Метаться буду несостоявшимся героем, застыну акварелью и больше ничего не сделаю. Ни остановить, ни предотвратить… Один нескончаемый кошмар.       Но еще ужаснее лишь то, что мне нравится. До ноющей боли в зубах и деснах нравится — впиваться в мягкий покров, тянуть в сторону и слышать этот треск. Ткани, волокна, сами мышцы — под клыками послушно поддаются. Тонкие косточки и артерии: надавишь — сломаешь, пронзишь насквозь — ощутишь горячие капли.       Кровь брызжет в лицо так, как я создаю звезды — резко, беспорядочно, сбивая краску с кисти. Они всегда засыхают точками, но на себе решаюсь все размазать. Проводя пальцами, оставляя пятна на перчатке. Касаюсь глаз и губ — сплошная алая палитра.       — Альбедо?       Ни жидкость, отдающая каленым железом. Ни сальные ошметки, добытые из-под кожи и перемолотые в липкую субстанцию. Ни кости, раздробленные в порошок. Ни вены, вырванные с корнем ради прекрасных синих цветов…       Никак не то, что ощущается на первый взгляд.       Хотя, кто знает, чем я предпочитаю рисовать.       Итэра вновь не проведешь — всегда посмотрит на тебя так, словно видит насквозь, чувствует и понимает. Не боится спуститься в пещеру, вступая на алые разводы меж сугробов, не бросает возможность в лишний раз поинтересоваться моим самочувствием. Маленький золотоволосый спасатель, согревающий холодное царство.       И все прекрасно, уверяю ему. Все изумительно, взираю на холст.       Сердце бьется — не только в груди, но и гигантской, испещренной сосудами мякотью напротив. Итэр обводит это невероятное диво каким-то странным взглядом да меч из рук не выпускает. Сухо комментирует: «Неожиданно», но не уходит. Почетный рыцарь человека не оставит, даже если перед глазами начнет отбивать ритм пугающее нечто.       — Единственная живая часть Драконьего хребта, — не факт, а льющаяся с уст печаль.       Хребет стал мне домом, спасительной клеткой от страшных сил, но терпеть весь этот мрак… уже нет тяги. Все мертво кругом — цветы под ногами, зверье подо льдами. Забитые по каменным углам выпотрошенные тела, их маски и униформа, грехи и оставшиеся следы.       Фатуи мерещатся фантомами и все еще звучат в моей голове целым набатом. Крики агонии и мольбы о пощаде — и треск, разрыв, шлепок. Хлюпанье крови и прочих кожных выделений, алые нити меж пальцев, разрывающиеся в ритм моего павшего рассудка.       На хребте не осталось никого.       — И ее я никак не могу изобразить. Не получается. Рисунок абсолютно мертвый.       Разве что… любопытное солнце, иногда растекающееся по небу.       — Я могу помочь?       Итэра вновь не выпустишь из внимания — всегда посмотрит на тебя так, словно в этот же миг перевернет все горы, дай повод только. Ему не страшно, когда запах красок оседает неприятным осадком. Когда акварель на палитре кажется уж слишком густой да пузырчатой.       Итэр видел всякое — мириады миров тянутся за плечами. И данная картина сейчас — не что иное, как очередной невообразимый сюжет. Так у него заложено: есть возможность — помоги, не позволь проблемам просочиться.       Даже таким, как мои…       — Ты уверен?       Никогда не колебался и жил пульсирующим солнцем. Хотел — рассекал само мироздание, пожелал — коснулся самых звезд. И сейчас, видя перед собой абсолютно мертвый, как Драконий хребет, взгляд, не пятится назад. Осторожным движением оттягивает от шеи ткань шарфа.       Оголяя тонкую кожу и искушающую полоску под ней, которая вздуется, треснет и окропит все вокруг новой краской.       — Оставь на своем рисунке живой цвет звезд.