Цветочное поле

Мы принадлежим друг другу навеки… Ключ от моего сердца, в котором ты заключен, утерян, и теперь тебе никогда не вырваться оттуда.

— Александра Федоровна Романова

***

Они просыпаются, когда засыпает город. Они просыпаются ночью, в полной темноте. Они просыпаются вместе на небольшом диванчике, прижавшись друг к другу от недостатка тепла. Открывая глаза, один из них обязательно видит чужой затылок, пытается вдохнуть родной запах и получает локтем под рёбра, потому что «Хули ты делаешь?» и, уже более мягко, «Отвали, так-то я есть хочу». И вместе они оба прутся на кухню в полночь, потому что всё-таки голодны, и обязательно помогают друг другу — кто чайник ставит для крепкого чёрного кофе, кто вытаскивает масло и кладёт хлеб в старенький тостер. И Какучо перед едой обязательно тянет ладонь к лицу Курокавы, а тот прижимает её тощими дрожащими пальцами к своей щеке и ластится, будто пушистый кот. А Хитто срывается, вскакивает из-за стола и перед Изаной — на колени, как ребёнок перед строгими родителями. И в ответ получает холодный взгляд, полный высокомерия и королевского величия. И разум его заходится в сумасшедшем танце, в урагане, цунами, в пламенном безумии от этого взгляда. И ничего более не нужно ему, кроме этих хищных сиреневых глаз, этих изящных и тонких, до боли в собственных, руках, кроме язвительной ухмылки, от которой бегут мурашки по всему телу. Курокава Изана — король. Он король Поднебесья. Король мира. Король Какучо. И Изана знает это даже, наверное, лучше, чем сам Какучо. И пользуется. Потому что почему бы и да? Какучо Хитто — тень. Незаметная тень, которая может въебать по лицу из-за спины своего хозяина так, что сломается черепушка. Верная тень, которая готова жизнь отдать за этого самого хозяина. Потому что, кроме обладателя тени, она больше никому и не нужна. А королю зачем тень? Какучо этого не знает. Не знает, но следует. Безвольно. Беспрекословно. Не сопротивляясь.

***

Но иногда — в те дни, когда особенно холодно, когда окна открыты нараспашку, когда Хитто встаёт раньше полуночи и выходит покурить на балкон, — Курокава Изана не просыпается. Он не просыпается, не поднимает веки, не говорит своим слегка охрипшим ото сна голосом. Курокава Изана плачет по ночам. И об этом знает только Какучо Хитто. Только он. Это привилегия личного слуги, личной тени, всюду следующей за своим владельцем. С балкона он слышит громкие всхлипы, затягивается в последний раз, тушит сигарету о старые ржавые перила, но дым изо рта не выпускает. Он задерживает дыхание и медленно, не торопясь, спокойным шагом идёт к тому месту, где свернулся калачиком его человек. Он садится на корточки напротив и выдыхает дым чуть в сторону, чтобы не попал на лицо. Зачем? Не знает. Какучо осторожно, будто боясь случайно разбить хрупкую вазу, касается пальцами лица Курокавы, размазывает слёзы. Тот, во сне, видимо, почуяв тепло, хватает чужую ладонь и прижимает к себе. Какучо в такие моменты остаётся только вздыхать. Потому что ничего он не может сделать для своего короля, кроме как лечь рядом, чтобы крохами тепла поделиться. Ни денег ему дать на квартиру с отоплением и тяжёлое одеяло, ни любви должной, коей Изана определённо заслуживает, ни даже спокойствия. Хитто не может дать своему королю ничего. Как и получить. Но стоит только Курокаве подумать, нет, не произнести, а только подумать, о том, что ему нужен Какучо… Как он будет рядом. Точнее, он никогда не отходит, просто Изана не замечает этого. А Какучо и не нужно, чтобы его замечали. Нужно просто, чтобы помнили. Они живут в бедности, в паршивой однокомнатной квартире, питаются хлебом, кофе и макаронами, спят на одном диване без одеяла и подушек, единственные их развлечения — драки и курить по ночам на балконе. И нет, они не любят друг друга. Это не та детская любовь, которые испытывают все остальные. Это не те глупости. Это — что-то более возвышенное, более изящное, правильное. И в то же время отвратительно грубое, пропитанное запахом дыма и крови. Но только так им и позволено жить. Нищему королю. И его слуге.