Цветочное поле

Разбивают сердца только те, кого мы любим.

– Моргана.

***

В комнате без света, без тепла, на кривом полу, который, кажется, вот-вот раскрошится, лежат двое. Они прижались друг к другу спинами и смотрят в разные стороны. — Инупи, — разрывает тишину шёпот, — холодно. Мальчишка, к которому обратились, переворачивается на другой бок и закидывает руку на шепчущего. — Мм… Коко… — А? — растерянно. — Ты спал? — Тип того. — Прости, — парень будто сжимается в комочек и начинает мелко-мелко дрожать. — Да ты чего? — Ни… Ничего… Больно. Что-то раскалывает сердце. Что-то вонзилось в него и теперь усиленно пытается растерзать стенки и перегородки. Так больно, что до лёгких не доходит воздух, а слёзы сами текут из глаз. Коконой давится собственными слезами. Он умирает. Он умирает, не понимая, почему. Он умирает с тысячей вопросов в голове. И не получает ни единого ответа. Вместо них на Хаджиме наваливается тяжесть. Теперь боль физическая. И дышать действительно почти невозможно. Но она почти сразу уходит, её сменяет тепло. Это Сейшу переполз на другую сторону прямо через него. Это Сейшу обнимает его. Это Сейшу сейчас гладит его грубыми пальцами по голове. — Ну что ты раскис? Придурок. От нежности, которая наполняет последнее слово, плакать хочется больше. Коконой обхватывает, как может, тело Инуи, и сильно сжимает в кулаках его рубашку. Потом, оба они это знают, она вся помнётся, пропитается грязью и пылью. Но сейчас это не имеет значения. — Я не раскис…

***

Опять эта Акане. В каждой черте лица его — черта Акане. В каждом движении — движение Акане. В каждой эмоции — эмоция Акане. Она как призрак, вселившийся в живого человека, поработивший его. Густые белые ресницы, длинные волосы, глаза голубые, руки тонкие. Каблуки. Хаджиме собственными глазами видел, как его Акане училась ходить на каблуках. Хаджиме поддерживал, помогал, подшучивал и улыбался. Он держал её за руки, стоя к ней лицом, и вёл за собой мелкими шажками. Сперва получалось плохо, но падали они вместе, и Акане валилась на него тяжёлым грузом, громко ругаясь. Хотя он понимал, что Акане никогда бы не стала материться, лёжа у него на груди. И голос у неё другой… И вообще… Но призрак туманил разум, подавлял, душил его воспоминаниями, полными обиды и страха. Но в какой-то момент Коко перестал видеть в Инупи его сестру. Просто перестал и всё. Какая-то шестерёнка в его голове сломалась, что-то треснуло, повернулось вспять. И с тех пор перед ним, рядом с ним и позади — Инуи Сейшу. Сейшу со своим шрамом на половину лица. Сейшу в своих красных туфлях с высоким каблуком. Сейшу со светлыми-светлыми небесного цвета глазами. И примерно в то же время пришло осознание того, сколько невыносимой боли несёт в своём маленьком сердце этот самый Сейшу. А ведь почти вся эта боль подарена Хаджиме. Именно Хаджиме Коконой спас Инупи из горящего дома. Именно Коконой смотрел на него с ужасом, когда понял, что он не Акане. И именно Коконой смотрел всю жизнь на Сейшу, как на эту самую Акане. А Инуи Сейшу терпел. Улыбался грустно так, обиженно. И Коко видел это. Но… Не понимал. А в тот момент понял. Понял и ушёл. Он бросил всё, что касалось его в прошлом. Разорвал все связи, сжёг мосты. Испарился, оставив после себя лишь дорожку из оранжевых лилий в надежде на то, что так его не будут искать.