Цветочное поле

      Невыносимо.       Внутри всё горит, обливается кровью, разрывается со смесью треска, хруста и громкого безудержного смеха, заполненного отчаянием.       Ему снится Кен.       Пару месяцев назад, сильно поссорившись по совсем дурацкому, как сейчас кажется, пустяку, они не общались больше недели.       Он почти не спал, много плакал и смотрел в окно остекленевшими взглядом, совсем не пытаясь высмотреть там знакомую до тяжести в груди фигуру.       Проснувшись посреди ночи, побывав в царстве Морфея от силы два-три часа, он шел на кухню и там вливал в себя очередную порцию крепкого кофе, безучастно листая потрёпанные журналы о мотоциклах. Но в какой-то момент замирал, с глухим стуком опускал на стол полупустую кружку и возвращался в комнату на кровать.       Ему было не то чтобы одиноко, не то чтобы грустно или тоскливо. Ему было никак. Ничего не хотелось. Он ни на чём не мог сконцентрироваться, не получалось даже взять гитару в руки больше чем на несколько ужасно скучных долгих минут.       И, как назло, целыми днями за окнами в безжалостном танце город атаковала метель. В других обстоятельствах в марте, первом месяце весны, это показалось бы ему неуместным и странным, но тогда погода будто бы подстроилась под его внутренний мир, и он получал от этого своеобразное мазохистское удовлетворение.       В какой-то из дней, когда он окончательно и бесповоротно расклеился, сидел на диване, завернувшись в одеяло и глядя в стену напротив, в дверь позвонили. Наверняка кто-то ошибся квартирой, такое частенько бывало, потому он даже не дернулся. Но тут раздался звук телефонного уведомления. *дзынь*

Доракен 🐉

Открой, я ж помру нахрен от холода.

      Вот и поделом ему. *дзынь*

Доракен 🐉

Блять, Инупи, открой ебаную дверь.

      Он тяжело вздохнул. И зачем? Зачем нужно было приходить? И почему так… поздно? С одеялом на плечах он, растрёпанный и помятый, ухмыляясь собственным мыслям, вышел в прихожую. Щёлкнул замком и отошёл на несколько шагов. Не хотелось открывать самому.       Дверная ручка наклонилась вниз.       Вместе с резким порывом ветра, от которого Инупи передёрнуло, через дверь прошёл Кен. Его лицо, и без того обычно серьезное и хмурое, было безжизненным, серым.       – Сейшу, я… пришёл извиниться, – пробурчал, протягивая белый пакет.       И почему-то вдруг так смешно стало. От этого бурчания и от вида самого Кена, промокшего до нитки с его нелепой крысиной косичкой.       – Не стой тут, пол вымокнет. – Пытаясь побороть смех, Инупи забрал пакет и унес его на кухню.       Вино и маленький аккуратный букетик ромашек. Мило.       Он взял большие кухонные ножницы и, осторожно выудив цветок с краю, отрезал соцветие. Позади раздались неуверенные шаги.       – Ну это… Ты изв…       – Руку дай, – повелительным тоном перебил Сейшу.       Кен в недоумении протянул ладонь, а Инупи вложил в неё маленькую белую головку цветка.       – Прощаю. Так и быть.