Цветочное поле

      Курокава Изана сбегает настолько далеко и надолго, кажется, впервые с момента их знакомства. Но в Поднебесье об этом не беспокоятся, в воздухе читается странная уверенность — склизкая тяжесть в посеревших лёгких — в том, что он обязательно-обязательно вернётся. С его исчезновением в группировке почти ничего не меняется.       Ничего, кроме Какуче.       Уже полгода Изана получает от него абсолютные преданность — «верная псина» — и уважение. Но какое дело лидеру до уважения пешки? Изане дело почему-то есть.       Обычно Какуче «бегает за лидером хвостиком», но в банде не знают, что даже это было приказом Изаны. Вообще каждый шаг, каждый вдох, каждый выдох Какуче – его приказ, эгоистичное наставление.       Изана по природе своей эгоист. А ещё, как оказалось, собственник. Это был второй факт, который Какуче узнал спустя десять минут после имени. Человек группировки, подошедший к Какуче со спины и положивший руку на его плечо, получил открытый перелом этой самой руки. С того момента к Какуче никто не прикасался, близко не подходил.       Лидер уходил иногда, пропадал, как сейчас, без единой весточки, без упоминания. На день. На два. Но дольше недели это никогда не длилось. Он возвращался всегда чуть более живой, намного более яростный, спонтанный в своих желаниях, свободный в проявлении гнева, жестокости.       А теперь его нет уже третью неделю. Никто не обращает на это внимания, ведь в группировке всё идёт хорошо. Лишь Какуче вышагивает по набережной ночами из-за бессонницы, въевшейся в синеву под глазами, и смотрит меланхолично на границу столкновения моря и неба. Безмятежный горизонт успокаивает. Ненадолго.       В конце третьей недели размеренный шаг срывается на бег. Какуче заходит в ледяную солёную воду по пояс, ныряет. Точки звёзд размываются в яркие полосы. В голову будто ударяет тяжёлый камень. В ушах невыносимо шумит.       Он задерживает дыхание настолько, насколько позволяют прокуренные втайне ото всех лёгкие. Выныривая из-под чёрной воды, закашливается тяжело, отплёвывается, дышит неровно.       Кое-как придя в себя, Какуче до хрипоты кричит в безразличное небо. Вместо этого крика он хотел бы задать десятки-сотни вопросов шёпотом одному-единственному человеку в мире. Но тот находится в недосягаемости, как будто отгороженный тысячами прочных стеклянных барьеров.       Ветер завывает, обжигает холодом кожу. За его шумом еле-еле слышны накатывающиеся друг на друга волны, гомон ночного города вдалеке, рёв мотоцикла. И тихие-тихие приближающиеся шуршащие шаги.       Какуче вскидывает голову.       Белые спутавшиеся волосы переливаются перламутром под светом луны, хищно блестят затуманенные лиловые радужки.       Редко когда Какуче удавалось рассмотреть его вот так, вблизи, глаза в глаза. А уж тем более сверху вниз.       Курокава Изана — невероятной красоты существо, воплощение изящества, ангельских черт и дьявольской жестокости — протягивает молчаливо ему пачку сигарет. Какуче непонимающе качает головой, зажмуриваясь. Слышит вздох и чувствует, как что-то тёплое касается губ. Вздрагивает, делает шаг назад, оступается и почти падает в воду, но Изана вовремя хватает его за руку. И выводит из воды на берег.       Теперь они идут по набережной вдвоём.       — Возьми, — хрипит Изана, снова протягивая уже полуистлевшую сигарету, и у Какуче внутри что-то обрывается от этого хрипа. — Чёрт… А я ведь никогда не видел, чтобы ты курил, прости.       — Спасибо, — лишь на тихую благодарность хватает его голоса, мыслей.       И лишь на бездумные шаги — в такт шагам рядом — и долгую-долгую затяжку хватает мышц.       Изана расспрашивает Какуче о том, как идут дела в Поднебесье, и почему-то вновь шепчет глухие извинения, когда тот отвечает дежурными фразами, что всё в полнейшем порядке.       — Это ведь по моей вине ты… Кричал тогда? Я слышал.       Какуче резко останавливается, моргает несколько раз, вдыхает, чтобы ответить, но не находит подходящих слов достаточно быстро, и лёгкие снова пустеют.       — Ничего, — качает головой Изана, — можешь не отвечать.       Пока они молчат, сигарета истлевает, и Какуче — как бы ему ни хотелось недвижимо оставаться на месте — оглядывается в поисках мусорки. Но вокруг лишь серый песок да тёмно-синее море. Вздыхая, он кидает окурок под ноги и закапывает его в песок носками подранных чёрных кроссовок.       Краем глаза он замечает, как Изана безотрывно и внимательно наблюдает за ним. Хотя скорее не наблюдает, а… разглядывает? И улыбается.       Курокава Изана — чудовище, смеющееся лишь в лица своим врагам, пока ломает их конечности — улыбается, глядя на то, как вполне обычный подросток посреди пляжа закапывает в песок окурок.       И от этой мысли Какуче смеётся. Сначала тихо, прикрывая ладонью рот, а потом во весь голос. Когда воздух заканчивается, а желание смеяться — нет, смех перерастает в кашель. Изана обеспокоенно делает шаг вперед, и Какуче выставляет руку, пытаясь сказать этим «всё в порядке, сейчас пройдёт». Изана не слушается, подходит ближе, поглаживает его по спине. Но дышать становится ещё труднее.       Приступ кашля наконец-то проходит, и Какуче благодарит всех богов за то, что он произошел, — кто вообще благодарит богов за кашель? — потому что в какой-то момент он — всё ещё мокрый до нитки — оказывается в тёплых объятиях Изаны.       — Прости, — теперь хрипит уже Какуче. — Тупо получилось.       — И не поспоришь, — хмыкает.       — Я…       — Тшш… Мне кажется, если ты что-то скажешь, то расплачешься, как пятилетка, и станет ещё хуже.       — Но я же…       — Да-да, ты не пятилетка. Но, Какуче, ты и не робот. Когда ты отдыхал последний раз? Только не говори мне, что…       — Ага.       — Блять, Какуче, ты серьезно?       — Ага…       — Ну-ка. — Изана отстраняется и оценивающе оглядывает лицо Какуче. — Да, выглядишь отстойно.       — Ты тоже.       — Ха?! — Он приподнимает брови. — Я-то знаю, а ты, очевидно, нет.       — Почему?       — Что почему?       — Ты уходишь.       — Почему я ухожу, ничего никому не сказав? Потому что не так давно я понял — мне нужны перерывы. Если одного дня недостаточно, я остаюсь здесь на два, если недостаточно двух, остаюсь на три. Живу в другом месте, ношу другую одежду, веду себя иначе. Вот в целом и всё.       — Почему не сказал сразу?       — А что говорят остальные?       — Ничего.       — Ясно, — Изана улыбается и снова прижимает Какуче к себе, — не спрашивал, значит. И всё это время думал о том, где я и что?       — Ага… — ему кажется, будто после этого слова из лёгких выбило воздух и говорить уже совсем нет сил.       — Ясно, — вполголоса повторяет Изана, и его правая рука со спины Какуче перемещается на голову. — Тогда можешь плакать.       Какуче закусывает губу, пытаясь сдержаться, но щёки горят, а слёзы неумолимо подступают к глазам, как будто только и ждали этого тихого разрешения. Хочется немедленно убежать, спрятаться от этого отвратительного ощущения беспомощности и уязвимости, от жгучего чувства стыда. Почему-то ужасно позорной, странной, непозволительной кажется эта ситуация, и где-то в глубине души Какуче радуется, что Изана не видит его лица.       — Прости меня, Какуче. Не стоило мне… сбегать от всего таким образом. Я действительно виноват перед тобой. Возможно, даже больше, чем думаю. Прости.       Какуче чувствует себя размазнёй. Он плачет именно как та самая пятилетка, в плечо человека, о котором переживал три недели. Посреди безлюдного пляжа, откуда только до окраин города топать и топать. Под небом, которому всё равно. Под звёздами, которые только и могут, что подмигивать.       Сбегать…       Сбегать? От чего или кого нужно сбегать такому человеку, как Курокава Изана? От чего может бежать лидер Поднебесья? Ведь никого нет сильнее.       — Упс, — наигранное, чертовски наигранное. — Кажется, я проговорился. Ты ведь понял, я знаю.       Рука Изаны на мгновение пропадает с головы Какуче. И за это мгновение сквозь слёзы он успевает десять раз испугаться, три раза перебрать все худшие варианты развития событий и один раз почти смириться с любым исходом. Но… вновь чувствует шершавую ладонь. Она касается его локтя и мягко отводит его в сторону, ослабляя объятие. И пальцы Изаны переплетаются с его.       У Какуче сердце как будто пропускает удар, а может и несколько, но тут же пускается в пляс где-то в желудке, стягивая в неприятные узлы органы. Слёзы перестают течь, но лицо всё ещё горит так, словно его кипятком облили. В голове ни единой мысли.       — Что… — голос предательски дрожит. — Как я… Как я должен воспринимать это?..       — И как же ты это воспринимаешь без моих подсказок? — вопрос звучит как-то слишком серьезно.       — Как… дурацкий подкат.       Изана выпускает Какуче из объятий и заливается смехом, упираясь ладонями в колени. Этот смех кажется таким чистым и искренним и настолько не подходит обычному образу хладнокровного и безжалостного человека, каким Изана всегда казался, что Какуче теряет дар речи очередной раз за ночь и просто наблюдает.       — Боже, дурацкий подкат. — Он вытирает выступившие слёзы. — Наверное, только ты мог так назвать мои действия. Я ещё ни разу ни в чём настолько неловко не признавался.       Какуче, потупившись, глядит в сияющие лиловые радужки и не может понять смысла. Смысла трёх прошедших недель, смысла этой ночи, смысла сказанных слов. Самого себя он тоже не понимает. Но вроде бы догадывается, что будет дальше. Не знает, по душе ему это или нет, но он согласен. Определённо.       — Ладно. Будем считать, что… — Изана не успевает договорить, потому что Какуче становится на одно колено прямо на острый холодный песок и целует тыльную сторону его ладони.       — Как скажет король.       — Король — слуга народа.