Короли и колдуны

Фэн Сяолинь совсем недавно завершил обучение в Гусу на должность младшего дипломата. Он прилежен, старателен и вежлив, старшие прочат ему блестящее будущее, и именно поэтому его включили в состав делегации в королевство Юньмэн. Роль Сяолиня, конечно, сводится по большей части к наблюдению, и участие в переговорах не предполагается, но он всё равно очень рад такой полевой практике. В конце концов, лучше так, чем совершенно без опыта в реально опасной ситуации стать парламентёром, от которого зависят чужие жизни. А такая ситуация вполне может назреть в ближайшем будущем: война, начатая королевством Цишань, становится всё яростнее. Гусу и Цинхэ уже были вынуждены обороняться и даже обратились в Ланьлин за помощью. Фэн Сяолинь был и на тех переговорах, однако они завершились довольно быстро: король Гуаншань легко согласился предоставить пять сотен воинов, чтобы помочь «дорогим друзьям». Будь Сяолинь чуть более опытным дипломатом, он бы не позволил себе вслух осуждать тактику семьи Цзинь, но, учитывая, что его путь в этой сфере только начинается, он откровенно презирает короля, которому не хватает ни аргументов для вступления в открытый бой, ни смелости для открытого отказа. То, что Ланьлин находится далеко от линии фронта, не означает, что война не дойдёт и до них, но у Цзинь Гуаншаня, видимо, есть свои планы по решению проблемы (например, их семья очень активно сватается к принцессе Яньли, надеясь породниться с могущественным королевством. Цзян Ваньинь на такое подхалимство не ведётся, сама принцесса особого рвения вступать в политический брак не высказывает, поэтому пока план довольно шаткий). В Пристани лотоса — крепости в центре Юньмэна, куда они явились, чтобы попытать счастья в привлечении ещё одного союзника, — красиво, уютно и как-то спокойно, что, на взгляд Сяолиня, совсем не вяжется с репутацией ее грозного владыки. Короля Ваньиня уважают, и даже боятся — мало того, что сам он человек непростого характера и большого мастерства, так ещё и держит подле себя темного мага, своего названного брата, Вэй Усяня. О могуществе последнего говорят повсюду. Никто не знает, зачем вдруг многообещающий мечник променял холодное оружие на музыкальный инструмент, вот только со своей чёрной флейтой и магическим арсеналом Вэй Усянь сильнее, чем был с мечом. Одно время злые языки сплетничали за его спиной, но до открытых оскорблений дело не дошло — король Ваньинь решительно расправился с парой-тройкой клеветников, и остальные замолчали. И в самом деле Вэй Усянь никому не причинял вреда, ну охотится он с необычным оружием, и что с того? Через время и другие королевства стали сожалеть, что у них нет такого преданного придворного мага, но где найти или обучить себе такого же, никто так и не узнал. Самого Вэй Усяня пытались подкупить, посулами и обещаниями переманить в другие королевства — ничто не сработало. И вот с этими двумя пугающими личностями юный Сяолинь сегодня столкнётся лицом к лицу. Делегация, частью которой он является, прибыла в замок без приглашения и заблаговременного предупреждения, поэтому все послы от трёх (впрочем, учитывая долю ланьлинцев среди них, двух с половиной) королевств вынуждены ожидать внимания короля в тронном зале. По истечении часа дворецкий возвещает о приходе короля, и члены делегации выпрямляются, готовые приветствовать владыку поклоном. Фэн Сяолинь стоит в самом конце помещения, рядом со слугами, радуясь, что его почти не видно: он ужасно нервничает. Правитель является в зал один, без сопровождения, но, когда он уже сидит на троне и обменивается приличествующими любезностями, в зал протискивается какой-то молодой человек. Слегка тесня Сяолиня, он встаёт рядом с ним. Король замечает движение, вскидывает брови, но мгновенно отводит взгляд. Сяолинь искоса смотрит на соседа: как тому хватило наглости зайти в зал в такой неподходящий момент, когда все смиренно приветствовали правителя? Выглядит парень как слуга в отпуске: простые чёрные одежды, небрежно завязанный пояс, лохматые волосы почти без толку стянуты обычной алой лентой. На месте стражи у дверей в тронный зал, Фэн Сяолинь не пустил бы его даже в замочную скважину подглядеть. Но Сяолиню приходится вновь сосредоточиться на ходе переговоров, зря что ли он сюда приехал? Прежде всего старшие коллеги от имени своих королей (которые, между прочим, стоят в первых рядах) преподносят подарки и осыпают правителя Юньмэна комплиментами (сосед Сяолиня время от времени позабавленно фыркает на большинство из них). Цзян Ваньинь на сладкие речи не ведётся, очевидно, недовольный неожиданным визитом делегации. И он совсем не выглядит удивлённым, когда парламентёры переходят к сути визита: просьбам вступить в союзную армию для противостояния Вэнь Жоханю. — Ваше Величество, — вежливо, но крайне несдержанно, на взгляд Сяолиня, вступает дипломат Цинхэ, — разрешите узнать, почему ваш брат, Вэй Усянь, не присутствует на переговорах? В этом деле не обойтись без темного колдуна. Сяолинь ёжится. По правде говоря, он немного рад, что в зале нет известного на всю Поднебесную мага — начинающему переговорщику и так не по себе в присутствии сурового короля, который за всю встречу ни разу не улыбнулся и не перестал хмуриться. — Сегодня он не сможет прийти, — недовольно и немного агрессивно отзывается Цзян Ваньинь. Сосед Сяолиня толкает его в бок и доверительно шепчет на ухо: — Наверное, опять где-нибудь в таверне завис, так все говорят. Король что-то резко добавляет о чрезвычайной занятости придворного колдуна важными делами, на что сосед Сяолиня усмехается. — Проводить такие собрания надо на мягких подушках, попивая местное вино. Было бы гораздо эффективнее. Сяолинь задумывается. Неужели этот слуга рядом с ним не клевещет на господина? Мог ли Вэй Усянь наплевать на приличия и проигнорировать важных господ? Однако, он темный маг, наверное, сила позволяет не считаться с остальными… — Ты хорошо знаешь господина Вэя? — решается на диалог Сяолинь. — Как самого себя, — хвастливо отвечает слуга, доставая из кармана мешочек с орехами и, к полному ужасу юноши, закидывает горсть в рот. Какое неподобающее поведение! При членах делегации! Сяолинь опасливо поглядывает на господ, но, похоже, только король Ваньинь замечает выходку слуги. Однако ничего с этим не делает. Только едва не закатывает глаза и снова смотрит в другую сторону. — Будешь? — парень добродушно протягивает мешочек с арахисом, но Сяолинь лишь потрясённо качает головой. Однако любопытство берёт верх над шоком: — Раз ты так хорошо знаешь господина Вэя… ты, наверное, давно ему служишь? — Сколько себя помню, — пожимает плечами слуга. И добавляет себе под нос, — хотя можно ли назвать это службой?.. — И… какой он? Парень притворно задумывается, после чего озорно улыбается: — Красавец. — Нет, я имею в виду, по характеру. Он такой же, как король Ваньинь? Слуга переводит взгляд на короля, как будто впервые его видит, и зажимает себе рот свободной рукой, чтобы его громкий хохот не помешал переговорщикам. — Нет, — давит он. — Вэй Усянь… совсем не такой, как король. Они совсем разные. — Как же они тогда ладят? — Ну… неплохо в общем-то, — парень снова пожимает плечами, — впрочем, вот сегодня утром опять поссорились. — Как? Почему? — Да я уже не помню, — отмахивается слуга. — Половину прослушал. Если обращать внимание на всё то, что говорит Цзян Чэн, можно оглохнуть. Выходит, этот слуга присутствовал при ссоре? Подслушивал? И как ему не досталось? Сяолинь не понимает. И почему тот так фамильярно говорит о своём короле? — К вечеру, наверное, придётся помириться, — рассуждает слуга. — Иначе Яньли расстроится. Это он про принцессу Яньли? Сяолинь восхищается осведомлённостью и смелостью слуги, но при этом поражается его глупости. Тот лезет в дела господ и болтает о них на каждом шагу, неужели не боится, что его накажут? Вскоре встреча заканчивается на невесёлой для переговорщиков ноте: Цзян Ваньинь уверенно отказывает в помощи королевствам, аргументируя отказ тем, что его королевство далеко от линии фронта, резонов лезть в бой и навлечь на себя внимание сильной армии у него нет. Отправлять брата воевать за чужих людей он тоже не намерен. Защитить себя они смогут, на чужие земли не претендуют, и продолжать разговор не станут. Утром делегация парламентёров покидает Юньмэн ни с чем. * — Ты бы ещё в навозе повалялся, прежде чем на собрание вчера явиться, — бухтит Цзян Чэн, пока брат таскает виноград с его тарелки. — Позорище. — У меня был выходной! Первый за сколько, пять лет? Я вообще имел право не приходить туда. Да и что ты потерял? Дал всем этим переговорщикам от ворот поворот и без меня. А со мной глядишь в драку бы всё вылилось вообще. Цзян Чэн закатывает глаза, но признаёт, что вообще-то да, всё так и было бы. — Хватит таскать мой завтрак! Вэй Ин показывает ему язык и демонстративно, с помощью магии, забирает у него ломтик ветчины. Прямо с бутерброда. С бутерброда, который король уже почти положил себе в рот. — Я тебя четвертую когда-нибудь! Усянь заливается смехом. Через четверть часа, будучи полностью облитым водой из кувшина и в налипших перьях из подушки (к его чести, Цзян Чэн выглядит не лучше), Вэй Ин готов серьёзно поговорить. — А вообще, я подумал, что хорошо бы за союзной армией всё-таки присмотреть. Цишаньцы сильный противник, если союзники (в количестве, превосходящем нашу армию, между прочим) проиграют, каковы наши шансы на победу? Мне, конечно, льстит твоё доверие, но ставить всё на меня в данном случае так себе идея. Цзян Чэн хмуро смотрит в ответ: — Я тоже об этом думал. Но лезть на рожон тоже не выход: у нас с Вэнями никаких проблем никогда не было, может, они остановятся на Гусу и Цинхэ. — Ты вроде в дружеской переписке с принцем Не? — А ты чуть ли не весь вчерашний совет взглядом облизывал принца Лань, и что, королевством ради них рисковать? Усянь усмехается. Ну да, любовался он Лань Ванцзи, виновен, но кто бы на его месте не стал бы? Да и принц периодически тоже на него смотрел. Скорее, правда, с убийственным осуждением, но Вэй Ин его понимает — наряжался он в тот день точно не для свидания. — Давай я один с ними поеду? Инкогнито. Каким-нибудь конюхом прикинусь, буду присматривать за ними, а если вдруг всё будет идти к поражению, пришлю тебе весточку, и ты тут как тут со свежими силами наших бравых воинов. — Серьёзно? Ты, добровольно, в военный поход? — Цзян Чэн смотрит на брата с подозрением. — Небось в Ланьскую армию собрался «инкогнито», да? Думаешь, принц с конюхом интрижку замутит? — Смотря какой конюх, а? * В конце концов, Цзян Чэн на авантюру согласился («В боях не участвовать, на рожон не лезть, сидеть-бояться, делать вид, что меч поднять не сможешь, ясно тебе? Никакого геройства, только малюсенькое незаметное колдовство, и чтоб каждый день мне отчёт на магической бумаге писал!»). Вэй Ин без труда присоединился к армии Гусу, назвавшись младшим подмастерьем конюха, у которого вообще-то чёткая гражданская позиция и родственники где-то в крайней деревушке Гусу, так что «пожалуйстапожалуйставозьмитеменяссобой». Лань Ванцзи согласился без проблем, для проформы недоверчиво изогнув бровь, Лань Сичень, после давешних переглядок брата с этим «конюхом» принял его решение очень легко. Собственно, в пользу этого ещё сказали и очень красноречивые взгляды короля Ваньиня на этого «конюха», и тот факт, что этого неопрятного «младшего подмастерье» вообще пустили на совет королей и дипломатов. Когда через неделю путешествия регулярно стали происходить различные мелкие приятности, которые можно было назвать случайными и естественными только с большой натяжкой, король Сичень окончательно уверился в своих подозрениях, что этот взбалмошный конюх-алкоголик — могущественный колдун под прикрытием. Впрочем, с братом он этой информацией не делился, глядя на то, как эти двое активно пытались друг друга соблазнить. Ну ладно, «активными» ухаживания Ванцзи мог назвать только сам Ванцзи и Лань Хуань, потому что со стороны принц казался весьма сдержанным, но они же от этого не становились менее искренними, да? Зато рвение конюха на всех фронтах было весьма и весьма заметным. Он не только одаривал принца широкими улыбками, сногсшибательными комплиментами и неприкрытым флиртом, но и облегчал жизнь всей армии. Чайники на привалах закипали через пару минут, сверчки перестали залезать в постели, лечебные снадобья вдруг усилились в концентрации, да и тепло костра стало согревать даже спины в дальних рядах гревшихся, что не могло не радовать. С такой поддержкой с тыла мелкие стычки с врагом давались гораздо проще. Так что, в целом, Лань Сичень ни на что не жаловался. Фэн Сяолинь, поначалу обрадовавшийся знакомому по совету служке, с каждым днём всё более шокировано наблюдает, как этот знакомый заигрывает с самим принцем Ванцзи. Нахальству и безбашенности товарища он иногда даже завидует, но не перестаёт того одёргивать и бесконечно напоминать о правилах поведения. Всё меняется, когда в один из дней он легкомысленно позволяет приятелю увести себя в лес за ягодами. В этой части земель Цинхэ опасность грозит не столько из-за вражеских армий, сколько из-за разбойников, с которыми жёсткие законы короля Минцзюэ справиться не могут до сих пор. Фэн Сяолинь никогда не сомневался в своём безупречном везении, поэтому, стоит им отойти от лагеря на достаточное расстояние, чтобы их крики о помощи уже не были слышны, как на них всё-таки нападают. Правда, Сяолинь даже сильно испугаться не успевает: его спутник насмешливо смотрит на разбойников, пока те вымогают деньги, описывая все жестокие вещи, которые вот-вот с ними сделают, а потом щелчком пальцев раскидывает их в разные стороны. Кто-то встречается затылком с камнем, кто-то — позвоночником с деревом, поэтому, чтобы облегчить их страдания, «конюх» играет пару нот на флейте, и несчастные разбойники тихо умирают. Фэн Сяолинь мгновенно понимает, с кем, оказывается, так спокойно общался всё это время, кого легкомысленно одёргивал от обзывания господ, кого пытался научить приличному поведению! Самого Вэй Усяня — могущественного и страшного колдуна Юньмэна! Усянь, небрежно заправляя флейту за пояс, с улыбкой говорит: — Ну что, испугался? Сяолинь чувствует, что близок к обмороку, но старательно держит себя в руках. Он что-то блеет, потом несколько раз глубоко вздыхает, стараясь не смотреть на товарища (!товарища!), кивает, потом мотает головой, потом снова кивает. — Ой, да ладно тебе, мы ж друзья, меня-то уж не бойся, а? Сяолинь решается бросить на него короткий взгляд и отмечает, что колдун выглядит обиженным. — Я… мне надо привыкнуть. Вэй Усянь легко кивает и принимается осматривать противников: а вдруг кто-то выжил и разболтает о его тайне? Кстати, о ней: — Сяолинь, ты только это, никому не говори, а то Цзян Чэн мне будет нотации полгода читать за то, — он демонстративно закатывает глаза на манер брата, скрестив руки на груди, — что я видите ли выпендрежник, который не сумел сохранить инкогнито. Впрочем, закончив говорить, он почти сразу меняется в лице и озорно улыбается: — Ну что, пойдем к остальным? — А если… если этих найдут? Усянь растеряно смотрит на мёртвых разбойников, явно не понимая, в чем проблема: — И что? Ну пусть находят. — Как мы… как мы объясним? — А зачем тебе объяснять? На нас никто не подумает, ты помощник дипломата, а я конюх сомнительного мастерства, — он лихо подмигивает, — не придумывай проблем заранее. Хочешь орешки? Сяолинь видит, что эти орешки Вэй Усянь (тот самый мать его за ногу Вэй Усянь!) бесстыдно вытащил из сумки головореза, который еще минуту назад вероломно напал на него со спины. — Нет, спасибо, я… у меня аллергия. — На орехи? — смешно замирая посреди жевания уточняет великий и ужасный Вэй Усянь. — На краденное у мёртвых убийц, — он что, только что нагрубил тому самому, пугающему темному магу?! — А, ну как хочешь. Не заметив или проигнорировав его сарказм, Вэй Усянь небрежно пожимает плечами, подбрасывает орешек и, насвистывая детскую песенку, идет в сторону лагеря. Сяолинь, спотыкаясь, семенит следом. * С этого дня, знающий правду Фэн Сяолинь, страшными глазами смотрит на всех, кто ведёт себя с «конюхом», как с мелкой недалёкой прислугой. Один по плечу хлопнет панибратски, другой шутку отпустит унизительную, третий за нерадивость отчитает. И как Сяолинь раньше не замечал, что все, кто позволял себе уничижительно отозваться о конюхе, вдруг становились ужасно неудачливыми до конца дня? То чашку с чаем на себя опрокинут, то о веточку споткнутся, то птичий помет на волосы приземлится. Это такая месть темного колдуна? Что за ребячество! Как-то вечером несколько солдат и прислуга привычно сидят возле костра и обсуждают руководство. Сяолинь натянуто смеётся, стесняясь говорить при Вэй Усяне и едва ли рот раскрывая в беседе, как вдруг темой обсуждения резко становится король Ваньинь. Мол вот гордец негодный, даже колдунишку своего не прислал на войну, отсиживается там за каменными стенами и горя не знает. Вэй Усянь молча сидит, не отсвечивая, но, поймав взгляд Сяолиня, прикладывает палец к губам, как бы говоря «тссссс». Кто-то (по мнению Фэн Сяолиня, бессмертный) с напором ворчит: — Да и вообще, что в нем такого в этом колдунчике, что король над ним так трясется. На встречу с королями и послами не явился, в боях не участвует, одни только таверны посещает! Развратник! Всё слухи о его могуществе, пустые слухи! — Действительно, — поддакивает Усянь, откровенно веселясь и чуть ли не растекаясь по бревну, на котором сидел, — срам да и только! И как его взашей не выгнали? — А вы слышали, — понижая голос говорит «бессмертный», — ходят слухи, что он с королём ну… это… ложе делит. Вэй Усянь давится вином и воздухом так, что фонтан брызг едва не тушит костёр. Сяолинь ожидает беды, но вместо этого в глазах колдуна загораются искорки абсолютного веселья: — Правда что ли? — Иначе с чего бы еще ему такие выходки прощались? Сяолинь несмело подаёт голос: — Ну, он же брат короля?.. Бессмертный отмахивается: — Брат ведь не по крови, зачем королю его держать при себе? — А что с королем, а не с принцессой-то? Говорят, у короля рука тяжелая да нрав опасный, а принцесса мягкая как шёлк. Усянь, с любопытством вклинивается: — Действительно, а что не с принцессой? (Не то чтобы он действительно собирается простить кому бы то ни было подобные слухи о его сестре, но узнать надо). — Так принцесса же это… девица… — заикается бессмертный, пряча взгляд и покрасневшие щеки, — коль замуж её выдавать, ну… понятно же будет… Усянь соглашается с абсолютно невозмутимым видом: — Действительно, и как я не подумал. И что говорят, хорош Вэй Усянь в постельных делах? — на его лице снова лукавая улыбка, будто он больше всего на свете мечтает совратить колдуна. Сяолинь едва не закатывает глаза на это представление. — Да уж наверное, хорош, раз уж его держат при дворе с такими-то манерами! — Ага, ага! — поддакивают прилично набравшиеся солдаты. — Эх, Цзян Чэн бы нас всех на фарш порубил, — мечтательно бормочет Усянь себе под нос, глядя на звезды и представляя, что было бы, услышь король их разговор. * После бутылки вина Вэй Ин не может сдержаться и всё-таки пишет брату на зачарованной бумаге (он зовёт такой способ переписки «системой мгновенных магических сообщений», проще говоря, сммс). Усянь: Цзян Чэн, ты не поверишь! Ваньинь: Чего тебе? Ночь на дворе, спать надо, ты ж в армии. Усянь: И как там тебе спится без меня? Ваньинь: ЧЕГО?! Усянь: Я тут выяснил. Оказывается, ходят слухи, что мы с тобой любовники! Цзян Чэн яростно пялится в свою бумагу. Вздыхает, пытаясь успокоить гнев. Не получается, сметает вазу с цветами и бросает чернильницу в стену. Ну и ладно, на этой бумаге можно писать без чернил. Ваньинь: Я почти уверен, что ты даже не попытался эти слухи пресечь. Усянь: Зачем мне их пресекать? Говорят, я хорош в постели! Ваньинь: Мне нужны имена всех, кто распускает подобную мерзость по свету! Усянь: Брат, остынь, хочешь, я намекну всем, что ты тоже любовник не промах? Ваньинь: ВЭЙ УСЯНЬ! Усянь: аххахаха, ладно-ладно, Цзян Чэн, я не буду, не буду. Это всего лишь слухи, я думал, тебя повеселит. Не волнуйся, у самых болтливых сегодня живот как прихватит, так пару дней и не отпустит. Я обещаю. Ваньинь: неделю. Усянь: они за неделю с голоду помрут, ты чего. Тут война всё-таки. Три дня. Ваньинь: неделю. Усянь: три дня и сверчки в постели, идёт? Ваньинь: идёт. * — Антиклоповые чары! Сяолинь недоверчиво косится на его простенький и грязненький на вид матрас. Нашествие клопов на армию было чуть ли не в тысячу раз хуже, чем три дня непрекращавшихся боёв. — Не может быть. …не может быть, чтобы у колдуна его уровня, который косит армии одной мелодией флейты, могли быть такие совершенно безобидные бытовые чары. — Ты парень хороший, на, поспи сегодня на моём матрасе. Не пожалеешь, — он играет бровями, как будто выбивая смущение из Сяолиня, но тот, уставший после четырех бессонных ночей, не ведётся. — А ты? — Я буду всю ночь над вашими матрасами колдовать, нехорошо, если завтра снова в бой, вы так и не поспите нормально. Тебе выпала честь спать дольше всех сегодня! Давай, вперёд, на боковую. Матрас оказывается простеньким только на первый взгляд. Лежать на нём удобно, точно на королевской кровати (Сяолинь не знает, какие на самом деле королевские кровати, но думает, что ощущаться они должны именно так). Мягко, уютно, тепло. И никаких клопов! Он вырубается мгновенно. Вэй Усянь с умилением наблюдает за ним пару минут, потягивается, звучно хрустя косточками, берёт бутылку вина, и отправляется шататься по казармам, делая вид, что просто перепутал палатки. Антиклоповые чары, конечно, до смешного простые, но сил за ночь отнимают так много, что Усянь благополучно просыпает завтрак и едва не пропускает момент, когда все уже готовы к отъезду. Будит его Лань Сичень, мягко напоминая ему о конюховских обязанностях и подсовывая парочку пирожков и флягу с чаем. Он же не дурак, а король в конце-то концов. И понимает, кому армия (и он лично) обязан избавлением от этой жуткой напасти. * Следующим утром, не получив от брата ставшего уже привычным короткого отчёта из разряда «наши не проигрывают, я жив, передай привет сестре», Цзян Чэн пишет Вэй Ину сммс, пытаясь скрыть беспокойство: Ваньинь: Почему молчишь? Думаешь, раз ты теперь не в Юньмэне, отчитываться не надо?Живо докладывай. Усянь: Отстань, я еле ноги волочу, всю ночь сражался. Ваньинь, немного встревожившись: Вам ведь до места ещё неделю идти. Неужели враги подобрались так близко? Усянь: Не то слово. Они были во всех палатках. Ваньинь: И ты только сейчас об этом говоришь?! Куда смотрели ваши дозорные? Как они могли подпустить врага так близко? Усянь: Вот так, проглядели. Ты бы тоже не увидел при свете дня, они хорошо прятались. Ваньинь: Судя по твоему наглому тону, все кончилось благополучно. Усянь: Ага… Я их убил. Ваньинь: Много их было? Усянь: Тысячи. Ваньинь: Что там за идиоты вокруг тебя? Разведка никуда не годится. Как можно было прозевать тысячи людей? Усянь: Клопов. Ваньинь: А? Усянь: Это были клопы. Я сражался с клопами. Ваньинь: Опять твои шуточки! Знаешь, как я Он пытается вычеркнуть последнее местоимение, но на магической бумаге работает принцип «что написано пером…». Ваньинь: как сестра разволновалась! Всё, дрыхни дальше. Меня ждут важные государственные дела. Усянь: Эй, я не сплю, я пешком иду! * Ванцзи сломал всю голову, как сообщить брату-правителю, что он влюбился в конюха. Между ними пока только флирт (почти односторонний, как убеждает себя принц), улыбки (со стороны Лань Чжаня — только глазами), и мелкие полевые подарки, но Ванцзи уже понимает, что окончательно пропал. Он не собирается прятаться по кустам как какой-нибудь преступник, поэтому хочет сразу обсудить всё с королем, а уже потом что-то позволять себе и объясняться с возлюбленным. Лань Чжань собирает себя в кучу, тысячу раз репетирует речь и решительно выходит в шатер брата. Но выдавить может только: — Я влюбился в конюха. Сичень поднимает на него глаза от бумаг и невозмутимо уточняет: — В которого? — В Юаньдао. Король, вопреки опасениям брата, не выглядит ни озадаченным, ни удивлённым. Солнечно улыбаясь, он отвечает: — Без проблем. Решите сыграть свадьбу — я только за. Такого поворота Ванцзи точно не ожидал. Он ослышался только что? Брат дал ему благословление на брак… с конюхом?! Принц абсолютно не может контролировать выражение своего лица, когда смотрит на Сиченя. Тот же с удовольствием хвалит себя за внимательность (уж он-то давно заметил их интерес!), а также заранее предвкушает политическую выгоду от взаимных чувств брата и обдумывает тактику, которой будет придерживаться, чтобы убедить сурового короля Цзян Ваньиня в искренности помыслов Ванцзи. Лань Чжань, с трудом владея голосом, наконец берёт себя в руки и давит растерянное: — Брат… — он хочет уточнить, не чувствует ли король признаков недомогания, может, позвать лекаря, но Сичень решительно перебивает его, всё ещё улыбаясь: — Ванцзи, правда, такие люди на дороге не валяются, я не возражаю. — король снова опускает взгляд в бумаги, — всё, иди, у меня донесения не читанные. Не веря тому, как легко всё удалось, но всё же не смея противиться приказу брата, Лань Чжань покидает шатёр Сиченя и решает сначала справиться с собственными чувствами, а уже потом идти целоваться беседовать с конюхом. * — Не стоило мне в это ввязываться, — бормочет Усянь, имея в виду влюбленность в Лань Ванцзи и дружбу с солдатами. Там, на поле боя, творится ад, но Вэй Ин не может достать флейту, талисманы или даже использовать хоть какой-то вид боевой магии: и себя выдаст, и приказ Цзян Чэна нарушит. Шутки шутками, но брат ведь не просто так не хотел участия в войне, ослушаться приказа вот так перед всеми плохо кончится. Он, конечно, наложил несколько защитных чар на дорогих людей (даже на этого упертого принца, что носил дурацкие ярко-белые одежды на поле брани. Ну кто так делает, серьезно?!). Такие заклинания, помноженные на десяток симпатичных ему людей, довольно изматывающи, особенно учитывая недостаток отдыха в последнее время. Но Усянь не жалуется. Это не первая его военная кампания, в прежние времена он вел и более энергетически затратные битвы. Однако он все-таки нервничает. Армия Вэней убийственна в своей мощности, однако согласованные действия трёх королевств (двух с половиной, поправляет он себя) позволяют отбивать атаки и даже теснить захватчиков к их собственной границе. Вэй Усянь заставляет себя отвернуться от поля боя и вернуться в лагерь. Его защитные заклинания справятся, а исход битвы зависит от армии. Он должен помнить приказ своего короля. В лагере суматоха. Вэй Ин понимает это ещё издалека, но, когда нос чует запах гари, он бежит туда со всех ног. Вэньская армия умудрилась незамеченной зайти с тыла. Вэй Ин в первую очередь судорожно ищет Сяолиня, но в мешанине кроваво-красных одежд, всполохов огня и воплях безоружных людей поиски проваливаются. Тогда Вэй Усянь выпрямляется во весь рост, чувствуя, как в нём разгорается ярость. Он отправляет быстрое сообщение Цзян Чэну, оправдываясь заранее за вступление в бой (в моменты особой злости он становился до страшного последовательным). Затем парой движений усмиряет огонь. Это тяжелое заклинание, когда касается большой площади, а лагерь на три тысячи воинов — территория не маленькая. Усталость настигает медленно, но он ей не поддаётся. Это всё ещё не самая тяжёлая его битва. Он не касается Чэньцин — ведь тогда выдаст себя и свою личность. Стоит за деревом, прячась от посторонних глаз. Помня о том, что вооруженные люди в лагере — только враги, Усянь заговаривает всё оружие обратиться против владельцев. Вэни убивают сами себя, Усянь видит, как темнеет перед глазами, как на плечи опускается вес целой горы. Вражеские воины убиты, но своим раненым он помочь не в состоянии. По крайней мере, не магией. Сяолинь, весь в чужой крови и подгорелой одежде, мечется по лагерю и натыкается взглядом на привалившегося к дереву Усяня. Бежит к нему, но Вэй Ин не слышит его слов, они проступают как сквозь марево. — Идём, я помогу помочь раненым, — заплетающимся языком и не очень складными фразами бормочет колдун, вставая. Это всего лишь усталость. Он не ранен, не напуган, только зол и устал. Это не смертельно. — Сядь, опасность миновала. Мы сами справимся. Это ведь ты сделал? Усянь ярко и самодовольно улыбается: — Понравилось? Как я их, а! Сяолинь думает, что это жутко: каким могуществом обладает этот веселый алкоголик с вечно растрепанной прической. За пару минут остановил пожар и перебил взвод вражеской армии. — Ты ранен? — произносят они одновременно. — Устал. — Чужая кровь. Вэй Ин делает шаг навстречу лагерю, как срабатывают его сигнальные заклятия: на поле боя кто-то колдует. Преодолевая слабость, он пытается командовать: — Коня. Приведи мне коня, Сяолинь, сейчас же! По ощущениям — проклятье средней силы. Пытается пробиться сквозь барьеры, пытается перебить солдат исподволь. Его защитные заклинания могут не справиться. Но даже если смогут, защитят лишь от силы десяток человек, на всю армию у Вэй Ина не было ни симпатии, ни долга. Надо подобраться поближе, оттуда он сможет отбить проклятье. Конь появляется вражеский, первый, которого нашёл Сяолинь. Усянь мастерски вскакивает в седло и несётся во весь опор, на ходу собирая контрпроклятье из обрывков ощущений, которые подают его сигнальные талисманы. Так увлекается колдовством и борьбой с усталостью, что совсем забывает притормозить лошадь. Та, обезумев от шума и запаха крови, несётся в гущу битвы. Лань Чжань замечает его первым и не может понять, зачем его любимый конюх сидит (почти лежит) на вражеской лошади и что он делает в самом центре сражения. Лань Сичень кричит в голос, что конюха надо убрать, оттащить с поля брани. Солдаты и Ванцзи кидаются исполнить приказ. Принц зовёт парня по имени, но тот только перебирает пальцами гриву коня и что-то бормочет. Вэй Ин слышит крики и ему приятно, что король Сичень хочет его защитить. Наверное, и впрямь знает, кто Усянь такой. Тем лучше. Закончив с контрпроклятием он вспоминает, что лошадь надо остановить. Правда, забывает о том, где находится, это напрочь вылетает из его головы. Он резко выпрямляется и отправляет заклинание на защиту от проклятия. Оно стекает с пальцев по телу и гриве коня, никто не видит, что именно он делает. А потом резкая боль пронзает его и всё темнеет. Лань Чжань видит, как вражеский меч ранит его Юаньдао в спину, оставляя за собой гигантский кровоточащий след. Ванцзи на долю мгновения хочет закричать, но вместо этого кидается наперерез и подхватывает коня под уздцы. Несмотря на панику, становится легче дышать, как будто что-то прежде душило его. Вэни торопливо отступают, бросая раненых. * В лагере разруха, запах крови и пепел повсюду. Они с Сиченем выслушивают сбивчивые и восторженные объяснения о нападении и чудесном спасении: как огонь погас сам собой, как воины убили себя сами. Король бросает взгляд на истекающего кровью конюха, Лань Чжань требует отнести его в свой шатёр. Но тот сгорел одним из первых, и Сичень позволяет отнести конюха к себе. Когда лекарь, вызванный в королевский шатер, заканчивает свои действия и покидает палатку, Ванцзи замечает: — Он не просто конюх, да? Сичень качает головой. — Думаю, нет. Он ещё не сказал тебе? — Мы… пока не так близки, — краснея, отвечает Ванцзи. Оставаясь наедине, они почти не говорили, только целовались, целовались, целовались… Пару раз конюх как будто хотел что-то сказать, но Лань Чжань не давал. Он и сам поражался своей жадности до поцелуев. А в присутствии посторонних тайны личности обычно не раскрывают. — Я думаю, он Вэй Усянь, — произносит Сичень. Ванцзи не слишком удивлён. Всё, что он слышал об этом колдуне, вполне сопоставимо с образом его любимого конюха. И события сегодняшнего дня подтверждают, что без чьего-то магического могущества тут явно не обошлось. Кроме того, это объясняет отношение Сиченя к браку с конюхом. Лань Чжань облегчённо вздыхает: брат здоров, поводов для беспокойства нет. Просто как всегда более проницателен, чем другие. — Есть предположения, зачем он…- («припёрся» тает в воздухе) — явился на поле боя? — произносит Лань Чжань. — Ты ведь тоже чувствовал, что было… что-то не так? — Сичень заглядывает ему в глаза с сомнением, как будто не уверен в собственных чувствах. — Как будто душило и мешало… — …двигаться. Да. А он пришёл и все закончилось. — Магическая атака? — И контратака, полагаю. Они стоят в тишине, глядя на распластанное перевязанное тело колдуна. — Цзян Ваньинь нас убьёт, — заключает Сичень со вздохом. — Может, не скажем ему? — с надеждой предлагает Ванцзи. — Вэй Усянь ведь здесь не официально. — Он знает, — даже в слабом хриплом голосе человека с кровати слышится улыбка. — Я написал ему перед тем, как ввязываться в бой в тылу. И наверняка он не в восторге. Подайте мне бумаги из моих одежд. Отдаёт приказы королю и принцу без вежливости, будто так и привык. Впрочем, Ванцзи всё равно подчиняется. Бумаги исписаны сотней, сотней беспорядочных слов, в которых без труда угадывается манера речи короля Цзяна. — Пф, как я и сказал, — Вэй Усянь выискивает чистый лист и пишет там: «Я жив. Лани знают обо мне. Не приезжай. Всё хорошо. Напишу подробности, когда высплюсь». — Всё, истерика остановлена. Не читайте это. Он машет рукой и символы на бумаге становятся нечитаемыми, а рука колдуна бессильно падает на кровать. — Я немного подустал сегодня, — говорит он, едва дыша, но всё ещё с ухмылкой, — Ваше…ство, я посплю, ладно? Здесь?.. Вырубается снова, будучи бледнее простыней. — Присмотришь за ним? Я займусь делами снаружи, — говорит Сичень, кланяясь брату. — Да. Уже на выходе из палатки Сичень оборачивается и с сомнением поджимает губы. — Если бы его здесь не было, война была бы проиграна сегодня. — Хорошо, что он здесь. — спокойно говорит Ванцзи, опускаясь рядом с тем, кто оказывается спас сегодня и их трехтысячную (хотя теперь скорее двухсполовиной тысячную) армию и ещё полторы тысячи человек прислуги, провиант, оружие и теплые вещи. Сичень смотрит на него долгим взглядом, но не вспоминает вслух о том, что скорее всего именно Лань Чжань причина, по которой колдун поспорил с королём.