Лента Мёбиуса

Адам называл его Избранным. «Жизнь — это лабиринт», — говорил он, едва шевеля потрескавшимися губами. — «Кто-то бродит по нему до самой смерти, в поисках выхода. Но есть лишь один путь, и ведет он дальше вглубь. Лишь достигнув центра, можно все понять. Он. Он станет нашим проводником». В воображении Ноя Избранный был то статным солдатом с агитплакатов, то седым старцем из детских сказок, что Агнес тайком читала у Эрны в кладовке. В мыслях его, сумбурных, смущённых, у Избранного не было лица: лишь образ, исполненный светом. Не человек — мессия, помазанник, рыцарь… Путешественник — один из первых. Его пришествия в «Sic Mundus» ждали как чуда, его превозносили, его восхваляли, его боготворили. «И перекуют все народы мечи свои на орала и копья свои — на серпы», — зачитывали они строчки из пророчества Исайи. — «Не поднимет меча народ на народ, и не будут больше учиться воевать». Ной смотрел в иное пророчество, Ной помнил наизусть иные строки, но образ, ветхозаветный, праведный — образ был всё тем же. «И прекратятся войны, настанет всеобщий мир и благоденствие, и все люди, наслаждаясь покоем и гармонией, смогут посвятить себя познанию Бога и духовному совершенствованию». Кретины. Взяв в руки кирки вместо винтовок, каких только оправданий для собственной слабости они ни находили. — Эрна сказала комнату приготовить. — Агнес убрала в кладовку метлу и размазала по и без того чумазому лицу сажу из печи. Притопнула ножкой в прохудившемся за зиму ботинке и, смешно нахмурив лохматые брови, попыталась отряхнуть платье от пыли. — И погреть воды. — А простыни ему не накрахмалить? — огрызнулся Ной и тут же виновато поджал губы. Они все ждали. Он тоже ждал и тоже верил. Не в мир во всем мире, не в обещанный Адамом рай даже: Ной прекрасно понимал, что не бывает жизни без боли и печали, прощение просто так не даётся, а мёртвых к жизни не вернуть. Он видел войну своими глазами, он видел смерть в глазах старшего Ноя, он помнил о парадоксах и в глубине души прекрасно понимал, что всё, чему случиться суждено — произойдёт. И ни на каких Избранных тут пенять не стоит. — Может, и накрахмалить, — гордо вздёрнув нос, пожала плечами Агнес. — Уж руки вымыть точно. Где тебя носило? — Не твоего ума дело. Ной сдёрнул со стула перепачканный в грязи жилет и обошёл сестру по широкой дуге. Плевать он хотел, каким он предстанет перед провозглашённым мессией, но вот Эрна за испачканные простыни, пожалуй, по головке и правда не погладит. Что до Йонаса… Адам называл его Избранным. Старший Ной вопросов о Канвальде избегал. А Ханно… — Агнес? — Чего тебе? — Какой он? Ханно просто не готов был доверять свою жизнь кому-нибудь кроме себя самого. — Испуганный, — по-детски честно ответила Агнес. И надо же. На накрахмаленных простынях лежал парень, едва ли одного с ним возраста, бледный, рыжий, с россыпью веснушек на носу и щеках. Худой, едва отмытый от копоти чужого времени, едва избежавший петли. Старший Ной не рассказывал (не запомнил, не счёл нужным, не захотел), откуда у того борозда на шее, отчего дыра от пули и сколько ещё шрамов есть и будет под одеждой с чужого плеча. Избранный, мессия, помазанник, рыцарь… Потерявшийся во времени путешественник. Такой безудержно юный. — Ты кто? Такой упрямый. — Про Эрну говорят, будто у неё слабость до побитых судьбой. И очень, очень несчастный.