О ненависти

Челябинск чуть ли не задерживает дыхание, выжидая тяжёлый взгляд Перми - она внимательно его разглядывает, напряжённо пытаясь понять, что же с ним не так. Он прогоняет перед глазами свою ежедневную утреннюю процедуру - то, что он так ненавидел, но то, что стало уже обязательным. Точно ли он сделал всё, как следует? Ведь всего одна секунда послабления, неаккуратности или невнимательности - Аня тут же обо всём догадается. И что же она подумает, заметив и догадавшись? В лучшем случае в её голову закрадётся мысль о том, что у Юры появилась интрижка с кем-то из городов-девушек, а в худшем - с какой-нибудь смертной, и дай боже, если всего одной. Такое ведь у городов было не принято, и, пожалуй, единственным, кто мог себе такое позволить, был Красноярск. Знают об этом абсолютно все, и это даже вызывает у Челябинска какую-то кривую, полную отвращения, насмешку, когда он в очередной раз выводит на стенах большое и ярко-кричащее "Русик - шлюха". Впрочем, какая разница? Юра Красноярск ненавидит, и так было всегда. Он и геев ненавидит, и это точно так же не обсуждается. Но почему эта ненависть пропадает каждый раз, как солнце заходит за горизонт, а Челябинск запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи? Под поцелуи, не лёгкие и нежные, подобные прикосновению лепестков, а жаркие, собственнические, оставляющие пылающие красные метки на шее, которые буквально кричат "Моё!" Юра, однако, не знает, каковы прикосновения лепестков к шее. Не знает он и того, почему вместо привычных ему слов о том, как он ненавидит педиков, из его горла вылетают низкие, хриплые и частые стоны, перемежающиеся тяжёлым дыханием. Поначалу Татищев пытался заглушать голос намного более гомофобной, чем он сам, совести алкоголем - невероятным его количеством, если быть точнее. Потом нашёл более действенный способ, и алкоголь стал уже совсем не нужен - ведь когда ты впиваешься в чужую спину ногтями, едва не раздирая кожу до крови, а потом тихо извиняешься, с небывалой лаской проводя по царапинам пальцами, совесть как-то замолкает, а все прежние принципы и убеждения следуют её примеру. Но это лишь на время. Днём же, видя, например, на улице парней, заметно переходящих любые рамки дружбы, эта троица в голове начинала наперебой голосить, доводя Челябинск до звона в ушах, скрипа зубов и просто невероятной ненависти ко всем "пидорасам". Помимо всё усилившейся ненависти к геям, в жизнь Юры пришло ещё кое-что - необходимость носить одежду с высоким воротом. Хоть он и замазывал свои постоянно появляющиеся синяки на шее по утрам, бывали порой дни, когда делать это казалось просто невозможным. И на это находилось множество причин. Слишком раннее утро, слишком плохое настроение, ну или на худой конец, банальное нежелание снова торчать полчаса над раковиной, нанося на шею тональник - и Татищев уже по привычке отправляет Костю (каждый день в разной степени сонливости) домой, а сам идёт к шкафу, выискивая там что-нибудь подходящее. -Что-то с тобой не так, -Пермь выносит окончательный вердикт, как-то недовольно цокая языком. -Только понять не могу, что именно. -С чего ты взяла, Анют? -Челябинск пытается изобразить заигрывание - раньше в её присутствии только это у него на лице и было. Сейчас же это давалось с каким-то трудом, да и шло как-то с неохотой. -Я не знаю, -Аня пожимает плечами и отходит к зеркалу, поправляя бантик на своих рыжих волосах, и изо всех сил делает вид, что ей абсолютно всё равно. А ведь эти рыжие пряди когда-то так привлекали Юру. Он все думал и думал о том, насколько прекрасны эти волосы, насколько сильно ему нравится их хозяйка, и о том, как же хочется зарыться в них пальцами, прижимая Аню к себе. Однако, пальцы не проводят ласково по этим самым красивым в мире, похожим на огонь, волосам, а сжимают другие - крашеные, заставляя запрокинуть голову назад, чтобы припасть к чужой шее поцелуями. И как так получилось? Челябинск довольно долгое время пытается найти ответ на этот вопрос. Становится заметно более задумчивым, как будто отрешённым, и это уже замечают другие. Костя однажды аккуратно касается его руки - переживает, видя эту пугающую задумчивость. -С тобой всё в порядке, Юр? Татищев переводит взгляд на ладонь, которая так естественно лежит у него на локте, и с его взгляда как будто спадает дымка. Голос же звучит как-то возмущённо и слишком громко, так, что все присутствующие оборачиваются, когда он резко вскидывает руку и чуть ли не кричит: -Убери свои руки от меня нахрен, пидрила! Челябинск не хочет его обидеть, и на самом деле ему до дрожи нравятся прикосновения этих самых рук. Но он никогда в этом не признается - ни, в первую очередь, себе, ни, тем более, кому-то другому. Будь это хоть сам Екатеринбург. И Юра абсолютно искренне удивляется, когда вечером этого же дня тот не спешит обнимать, сразу же залезая руками под одежду - совсем привычно. Уралов вообще к нему не прикасается. -Костян, -шипит Челябинск. Он чувствует себя так, будто горит, сгорает, и очень нуждается в этих жадных прикосновениях ко всему телу. -Издеваешься, что ли? Екатеринбург отворачивается и немного отодвигается от Юры. Юры, который себя уже сам и на кровать уложил, и футболку для удобства уже снял - такой молодец - но всё-таки не учёл того, что нужно сперва думать, а только потом говорить. И того, что кое-кто конкретный серьёзно воспринял его обидные слова. -Ты сам сказал к тебе не прикасаться. Голос совсем ровный, даже ледяной. Челябинск от досады зубами скрипит - серьёзно обиделся, что ли? -Зачем ты эту херню так близко к сердцу воспринимаешь? Ты как маленький, честное слово. -То есть, ты считаешь нормальным говорить мне такое при всех и думать, что я не восприму это всерьёз? -Костя поворачивается к нему, сохраняя каменное лицо. -Так неправильно, Юр. -Блять, -Юра, будучи уже на нервах, бьёт кулаком по изголовью кровати и решается подползти поближе к Уралову. -Ты хочешь, чтобы я извинился? Я извинюсь. Я прошу у тебя прощения за то, что сказал тебе такое. Что мне ещё сделать? Прокричать об этом из окна? Или может, всем видеообращение об этом отправить? Костя смотрит совсем уж равнодушно, но, кажется, на секунду в его глазах что-то проскальзывает. Совсем маленькая искорка какой-то эмоции, Челябинск даже не успевает понять, какой именно. Но сам факт придаёт уверенности. Раз он смог вызвать эту искорку, он и полноценные эмоции получит - всё то, что Юра втайне от себя так сильно любит. -За что ты просишь прощения? Что именно ты мне сказал? -Ты же ведь знаешь, -Татищев морщится, и, кажется, немного замерзает. -Я хочу, чтобы ты это сказал. -Да ёбаный ты садист, Костян! -нервы сдают окончательно, и Юра срывается на крик. Он уже не может больше терпеть - Екатеринбурга хочется слишком уж сильно, и он готов сказать и сделать всё, что угодно, лишь бы тот прекратил это своё мучительное бездействие. -Прикоснись ты уже ко мне. Мне нравятся твои прикосновения, нравится, когда ты меня трогаешь, особенно если грубо так. И я хочу уже, чтоб ты до меня дотронулся хоть как-то, я не могу уже больше! Костя молчит всего лишь пару секунд, но ожидание кажется вечным. А затем он протягивает руку и осторожно прикасается к плечу Татищева. Того от этого простого, невинного жеста как будто током прошибает. Он закусывает губу, сдерживая тихий стон удовольствия, а затем сам тянется вперёд, обхватывая руками шею Екатеринбурга. Дорвался ведь, всё-таки, до желанного.

***

-Костян, да ты... -недовольно восклицает Челябинск, когда через несколько дней Костя случайно дотрагивается до его колена. Сидящие рядом Магнитогорск и Златоуст отрываются от заполнения отчётов о произведённой за этот месяц продукции металлургии и с недоумением смотрят на отца. Екатеринбург действительно случайно это сделал, но на лице появляется немного хитрое, одному Юре понятное выражение. И тот понимает - ляпнет сейчас что-то не то, и будет потом снова расхлёбывать последствия. Челябинск тяжело вздыхает и переводит взгляд на детей. -Пишите, мелочь, не отвлекайтесь. Косте же он ничего не говорит. Зачем - ведь тот прекрасно всё знает и сам, ещё и Юру постепенно и медленно подталкивает к осознанию. А пока пусть думает так, как ему хочется. Пусть думает, что действительно ненавидит геев и прикосновения Екатеринбурга.