Контркультура

Рус курил, облокотившись на ствол большого клёна, шелестящего по слабому ветру. Клён был старый, ветки его медленно качались метров десять над головой. На треснутой коре кишели и копошились солдатики, кое-где собравшись в живые кучки из подвижных лап и усиков. Душно. Рус тяжело выдохнул и посмотрел на небо, проглядывающее через крону цветастых листьев ранней осени: рыжих, зелёных, красных, жёлтых. Всю неделю воздух был насквозь пропитан влагой и солнце жарило так, будто хотело сварить весь Романовск в постный бульон из асфальта и железобетона. Рядом клевали землю облезлые голуби. Он не сдержался и зевнул. В шесть утра его звонком разбудил Рома, сказал севшим голосом что нужно срочно встретиться и бросил трубку, не дожидаясь ответа. Обычно Рус послал бы его нахуй и завалился досыпать дальше, но что-то в тоне Ромы заставило его мгновенно оклематься, натянуть на себя первые попавшиеся под руку шмотки и заскочить зайцем в набитый тушками студентов трамвай. Сейчас он стоял во дворе Ромкиного дома и тщетно его выглядывал. Рус выбросил окурок в траву и завертел головой. Рядом заметил только тёлку с пацанёнком лет пяти, который во всю упирался ногами, ныл и тащил её за руку в сторону, а она устало уговаривала его успокоиться. —Здрасьте. Тощие плечи её вздрогнули, она поджала губы и даже притянула к себе поближе пацанёнка, который притих и захлопал большими глазами. Рус сдержал смешок. Хотя вид у него действительно паршивый. — Э-э, — голова трещала, будто кто-то колошматил по ней чугунной сковородкой, и он тупил, пытаясь подобрать слова, — скажите, сколько времени? Женщина вскинула запястье и посмотрела на часы. Дешёвые, на глаз определил Рус: пластиковый корпус, отделанные под золото стрелки циферблата и потёртый кремовый ремешок, туго обхватывающий тонкую венозную руку. — Без пятнадцати семь, — и сразу быстро пошла прочь, потащив за собой ковыряющего в носу пацанёнка, — нам пора. До свидания. Рус пробормотал какие-то слова благодарности в ответ и чертыхнулся про себя. Ромы нигде не было. Мобилу как назло забыл дома. Он с трудом вспомнил что недалеко, на Майской, можно будет звякнуть в телефонной будке на домашний и спросить наконец с этого мудака. Улицы наполнялись людьми. Все нехотя куда-то ковыляли: мелюзга с непомерно большими рюкзаками — в школу, серые небритые мужики — на работу, а пара заплывших синяков — в только что открывшийся ларёк, где красномордая щекастая продавщица угрожающим басом отчитывала их за накопившийся долг, а они молча кивали, смиренно опустив головы, как какие-нибудь мученики. Город продирал глаза, недовольно щурясь от едва взошедшего солнца, которое уже начало безжалостно припекать пыльные тротуары. Рус тоже еле тащился, угрюмо уставившись под ноги, где ему попадалось много интересного, но не нужного: битое стекло (прозрачное — от водки, зелёное или желтовато-коричневое — от пива), истоптанные фантики, чеки, отсыревшие бычки, чья-то варежка, целлофанка от презика, набухшая от уже запёкшейся крови прокладка … Он поморщился. Подумать только, такая куча мусора и ни одной случайно выпавшей из бумажника мятой купюры или хотя бы копейки. "Беднеет народ", — подумал он и снова зевнул. Он встал на переходе, прижав висок к столбу светофора. Его ломало. Вокруг столпились люди в ожидании зелёного света и Русу казалось, что он сейчас свалится на землю. С одной стороны его прижал лоснящийся мужик с висящим из-под белой рубашки волосатым пузом, с другой — старуха с набитой хламом коляской, от которой невыносимо воняло немытым телом и чем-то кислым. Перед глазами плыло, по спине в трусы каплями стекал холодный пот. "Господи боже", — подумал он. Во время ломки его мысли всегда обращались к небесам, — "господи, помилуй". — Куда ты прёшь, дятел, — кто-то внезапно вцепился и с силой потащил за шкирку в сторону узкого перехода между домами, — ослеп уже в конец. По-хорошему за дятла Рус должен был зарядить говорившему в ухо или в нос, но сейчас он сам еле стоял на ногах. Рома был одет привычно —линялые джинсовые шорты, широкая футболка и распахнутая ветровка с капюшоном — но в лице его что-то заметно поменялось. Смуглая кожа стала серой, будто кто-то припорошил её пеплом, под глазами синяки, а в самих глазах ни капли привычного пацанского задора, только какая-то непонятная растерянность. — Сиги есть? Рус протянул ему одну из пачки и щёлкнул пластиковой зажигалкой. Он видел как Рома курил всего два раза — первый раз на спор, после чего он долго кашлял и отхаркивал слюну под гогот одноклассников, и второй — чтобы повыёбываться перед какой-то невзрачной целкой. Рома затянулся. Рус вопросительно на него смотрел. — Мне Толян позвонил среди ночи, — наконец заговорил он, — я тогда трубу не брал, думал номером ошиблись или ещё чего. Минут пять точно трезвонили, — Рома нервно заржал, — ну я не выдержал, думал их нахуй послать, и тут он мне отвечает. Он рассеянно встретился глазами с мимопроходящей парочкой школьниц. Рус хмыкнул, заметив мелькнувшие короткие шортики и голый живот с камешком в пупке. Соплячки лет по пятнадцать, а туда же. Вспомнил Лильку и поёжился. — И чё он сказал? Рома затянулся поглубже и сразу подавился дымом, зашёлся кашлем: — Пиздец, — прохрипел он, — как ты эту гадость смалишь вообще? — и выбросил наполовину истлевшую сигарету под ноги. Рус разозлился. Он поборол желание поднять бычок с земли и докурить до фильтра. В последнее время он и таким не брезговал. — Короче, — продолжил Рома, — Беру я трубку, говорю: "Алё",— и тишина. Думал, малолетки какие-то хуйнёй занимаются, и тут он отвечает. "Цыган", — говорит он мне, — "Цыган, меня накрыли". Вообще на себя не похож. Я тогда со сна нихера не соображал, говорю: "Товарищ, Вы номером ошиблись", — он меня даже не дослушал. "Если Чижа с тобой кто спросит, вы меня в жизни в глаза не видели, понял?" — и голос дрожит,— "не пиздите лишнего и будет всё нормально". Ну я тогда уже проснулся: "Толя, блять", — говорю, — "Толя, блять, что случилось?". Тишина. "Толя", — спрашиваю, — "ты когда будешь?", — и гудок. Рома замолчал. Они стояли в узком проходе между двумя зданиями. Слева — девятиэтажка, справа — прикрытый пару лет назад рестик с незамысловатым названием "Берёзки" и заколоченными окнами. За спиной в пустующем дворе кто-то выбивал ковёр. От услышанного у Руса свело челюсть. В кишках неприятно похолодело, а скулам стало жарко; ленивая сонливость куда-то исчезла. Теперь закурил он сам, чувствуя пульс в висках. — Всё? —? — Он ничё больше не говорил? — на Рому он не смотрел, напряжённо уставившись в стену напротив. Щербатые панели были покрыты надписями маркером, непонятными зеленоватыми подтёками и объявлениями. Вот чей-то пропавший пудель, вот ищут разнорабочих, вот семья из трёх готова снять одно-двухкомнатную квартиру, вот кто-то пытается продать полудохлую "Волгу", вот кредиты под паспорт, вот рекламируют какой-то сайт, вот гадалка Валентина, обещающая богатство, излечение от алкоголизма, избавление от проклятий, вечную любовь и ещё что-то Русу не понятное. Старые объявления срывались, чтобы дать место новым, оставляя на стене куски намертво прилипшей к клею бумаги. Он бессознательно читал буквы, переваривая сказанное. — Сука, — наконец выдохнул он и неожиданно для себя рассмеялся, — этот пидор меня киданул. — В смысле? — В прямом, — Рус в отчаянии присел на корточки и обхватил голову руками, — ой бля-я-я… В башке что-то звякнуло, встав на место, как незамысловатый пазл. Толя Рыбаков, по кличке Карась, был человеком большого тела и малого ума, как пренебрежительно сказал бы Саня Ангина. С выпуклым лбом, вечно блестящим от пота и кожного сала, мясистыми губами и ломаным носом, с широкими, но как-то грузно опущенными плечами и бритым затылком. Он тяжело смотрел на мир из-под мохнатых бровей, почти сросшихся на переносице и часто что-то размеренно жевал, как корова; тогда под кожей черепа перекатывались желваки. Рус его боялся до дрожи в коленях и ненавидел до зубовного скрежета. — К Слепому идти надо, — глухо сказал Рус, не поднимая глаз. — Нахрена? — с неприкрытым отвращением спросил Рома, — у этого нарика дыня насквозь прогнившая. Он только слюни на себя пускает, если не сдох ещё. — Толян у него на хате кантуется. Он стопудово знает, куда этот шкурник мои бабки заныкал. Рома посмотрел на него так, будто он только что предложил скинуться с крыши. — Ты тупой? —А? — Какие нахуй бабки, — Рома зашипел, — ты мозгой активнее шевели . Нас, бля, из-за этого паразита либо закроют, либо зароют где-нибудь… — Ну вот к Слепому пойдём и узнаем, что да как, — перебил Рус. Ему было всё равно, куда там влип Толян и что, наверное, за это будут прессовать их. Он думал о том, что вторую неделю подбирает бычки, о тёплых ботинках к зиме и о брикетах за стеклом аптеки в строгих белых пачках, — давай, двигаем на хату, пока раньше нашего не успели. Рома помрачнел, покряхтел, поворчал, но таки согласился. Шли они молча, думая о своём. Рус по дороге дымил паровозом и лихорадочно вспоминал… Наверное, раскол произошёл тогда, когда Толян чуть не прибил Слепого. Тот тогда уже ширялся и то ли сказал что неправильное, то ли посмотрел куда не надо осоловелыми глазами, уже не вспомнить, но Толя, подшофе и на нервах, взбеленился. "Хули выщерился, блять? Весело тебе дохуя?", — и прижал его к ржавой раме авто (были они тогда на свалке). Слепой был заикой, и как он не пытался извиниться, из горла вырывался только сдавленный клёкот. Толю разнесло. Он повалил Слепого на землю, размокшую от весенней оттепели. Бил он с остервенением и куда попало — по почкам, по батарее, иногда попадал в плечо или в ухо. Лицо Слепой пытался прикрыть руками. Толю это взбесило сильнее и он что есть мочи, с размаху, врезал ему локтем по голове. Что-то хрустнуло. Слепой неестественно высоко завизжал. Парни оцепенели от страха. Столько крови Рус в жизни не видел, и от привкуса металла в воздухе его начало мутить. Первым очнулся Саня Ангина. "Мудак, блять, ты же его убьёшь", — он оттащил Толю от воющего от боли Слепого. Тот пытался встать на четвереньки и хрипел, покачиваясь. Грязь под ним стала красной. Красными стали руки и куртка Толи, который, будто очнувшись, смотрел на Слепого. А Слепой смотрел на Руса. Половина лица его вздулась, как мяч, и побагровела. Челюсть сдвинулась в бок, рот перекосило. В рассечённой щеке белела прослойка жира, и кровь била живым, быстрым, пульсирующим ручьём. Рому вырвало. "Что делать?" — глупо спросил Толя. "Скорую вызывать, чё ещё", — Ангина осторожно пытался поднять Слепого, который мычал и скользил ботинками по земле. В чёрных глазах Толи что-то зашевелилось. "Э, какую скорую, фара", — Слепой сплюнул зуб в лужу крови, — "брось его, сам оклемается". Толя боялся, что на него навесят статью. Он дёрнул Саню за воротник куртки: "Ты оглох, дятел? Кидай его тебе сказано, или тоже по морде захотелось?" В руке у него со звонким щелчком блеснуло лезвие. "Грабли убрал", — он побелел, как бумага, но говорил ровно, — "вали нахуй отсюда, пока самого на скорой не увезли". Ножик у него был красивый, похожий на настоящий стилет. Выкидной, с гладкой ореховой ручкой. Носил он его на ремне и всегда держал острым, отполированным до блеска. Вообще Саша был ниже его на голову и кило на двадцать меньше, но Толян отшатнулся. Позеленевший Рома медленно пятился к выходу, а Рус стоял, как вкопанный, и смотрел на Слепого. Тот завалился на кровавую слякоть и тяжело дышал. Дыхание у него было влажное, булькающее. Толя бегал глазами. В голове его что-то крутилось, с треском и лязгом, как ржавые шестерёнки. Рус никогда раньше не видел, чтобы он задковал. "Я тебе припомню ещё", — он медленно шёл спиной к выходу. "Нахуй отсюда",— повторил Саня. Толя выругался, но быстро свинтил. Стало тихо. “А ты чего встал?", — Саня лихорадочно набирал номер, — "Шуруй. Давай-давай, без малолеток разберёмся". Дальше была скорая, больница, а затем отдел милиции, которую успела вызвать какая-то кляча из медсестёр. Слепой отделался переломом челюсти и парочкой швов, а Сане подсобила репутация. Учился он на бюджете в медицинском, приводов не имел, говорил складно и по вечерам подметал полы в рестике, где любил ошиваться весь мусорской состав Романовского отдела. Он потом рассказывал, как наплёл, что услышал драку на свалке, когда возвращался домой после свидания (на этом моменте все слушатели дружно щерились — он от женщин бежал, как от чумы), и нашёл окровавленное тело совершенно незнакомого молодого человека, а дальше всё и так известно. На вопросы о преступниках он прискорбно вздыхал: "Нет, как я подошёл так они и смылись, товарищ Осечкин. А то я бы этих подонков сразу привёл да прямо к Вам, сами понимаете". Слепой ему вторил и одобрительно мычал, а на вопросы кривовато написал(говорить со скобами он не мог, и потом ещё два месяца пил бульоны через трубочку), что нападавшие ударили его со спины во время прогулки, и в сознание он пришёл только когда его нашёл Саня. При виде Толи он затравленно отводил взгляд, как побитая собака. *** — Сука, — Рома выругался. Дверь была открыта чуть не настежь, и Слепой, он же Константин Слепцов, сидел на когда-то красном диване, широко расставив худые голые ноги. Одет он был только в грязные семейки. — Гандон ты штопаный, где Толяна носит?, — Рома зло тряхнул его за плечи. Тот только поморщился. Голова его на тонкой шее безвольно болталась, как у куклы. Рус в это время обшаривал оставшуюся мебель. Когда-то эта двухкомнатная квартирка принадлежала Слепцовой бабке Розе, которого к ней сплавила дочь Ирка и ускакала с хахалем куда-то заграницу. Роза была дородной тёткой с мужским лицом и сильными руками. Она на пенсии работала техничкой и от Костика требовала только звонка, если он ночевал не дома. После её внезапного инсульта квартира осталась на внука, и с тех пор медленно пустела. Сначала пропали сервизы, затем телевизор. Не стало стиралки, большого шкафа, радио, занавесок, холодильника, пылесоса, ковров, хрустального графина, одного кресла и пары одеял да подушек. Здесь больше не пахло едой или свежим бельём. При входе никто не раззувался. На пол стряхивали пепел и плевали. Обои в цветочек пропитались никотином, потускнели и отваливались. "Как они ещё унитаз не спёрли", — подумал Рус, заглянув в бачок. — Б-б-базар фильтруй, — мрачно ответил Слепой. Это хорошо, значит он не балдеет и разговорить его можно. Рус тоскливо вздохнул — денег не было. — Ты чёрт кривой, — Рома аж пенился от злости, — нарик попущенный, шкура подворотная, радуйся, что я твою тыкву гнилую не размозжил, жопу и ту за дозу продал, паскуда. — Ром, сходи проветрись, — Руса его истерики начали вымораживать, — я сам поговорю. Рома свалил, не забыв всех и всё послать к ебени матери. Рус присел на диван и потёр переносицу. Ромка нормальный пацан, но бесит иногда страшно. — Ты как? — Хуёво. Ширки нет, бабла т-тоже, — Слепой попросил закурить и Рус нехотя дал, — ещё и этот я-яв-явился. Он замолчал. Щёки его глубоко впали в череп, желтоватая кожа облепила скулы, как у мумии. И без того большой нос теперь торчал кривой скалой посреди лица. Отросшие почти до плеч жидкие волосы спадали на лоб. Покрытые струпьями руки он сложил на коленях. Рус смотрел на выступающие рёбра, безволосый живот и впалую грудь. Слепого ему было жалко. Весь он был какой-то бесцветный — бесцветные брови и ресницы, бесцветные рыбьи глаза, бесцветные тонкие губы и бесцветная одежда, которая всегда была ему коротка, но при этом умудрялась висеть во всех остальных местах. Он мало говорил и всегда неловко переставлял ногами, будто в своём теле ему было неудобно. Ходил, как призрак — высокий, тощий и нескладный. Жизнь из него вытекала, и пока что ещё слабо теплилась в пульсирующей вене на шее. — Л-ломает?, — сочувственно спросил он. — Есть такое. — Ты на к-к-колёсах?, — он наклонился и залез рукой куда-то под диван, — м-мне с больнички осталось. Думали слезать буду. — Да нет у меня бабла с собой, не надо, — Слепой на это отмахнулся. — Там б-брикет остался. Мне оно больше не приг…пригодится. — Спасибо, — на Слепого это было не похоже, но при виде картонной пачки у Руса от возбуждения вспотели ладони. Он сунул её в карман, — а с Толяном что? Он пересказал разговор с Ромой. Слепой прикрыл глаза и невесело хмыкнул. — Чё, к-к-кинул нас Карасик-то? Да я не больше твоего знаю. Припёрся он вчера, и-или уже сегодня ночью. Г-глаза бешеные, бегает т-туда-сюда, рыщет п-п-по заначкам своим. А я, т-ты же меня знаешь, чую неладное. Набросал в сумку ш-шмоток своих, ну я его и сп-спрашиваю: К-К-Карась, мол, куда спешка. А он наверное думал, что я втыкаю, х-хер собачий. Достал свою б-балду, знаешь?, — Рус знал. Толян где-то раздобыл травмат. Никто не верил что тот вообще рабочий, пока он на спор не пристрелил какую-то дворняжку, — и ко мне при-приставил, контуженный. Н-не помню я уже, чё он т-т-там балаболил. Треснул п-по башке и слинял. Кого-то зацепил он наверное, не знаю. На вопрос о деньгах Слепой заржал. — Чё, о-отжарил он тя по полной, а, Чижик? Рус не ответил. Он начал воровать ещё со школы, и всё ворованное нёс Толе. Толян брал, рассчитывал, выносил, и если был в хорошем настроении, часть денег отдавал. Если Рус приносил мало, или настроение у Толяна было плохое, его мутузили. По началу, конечно, было страшно, а затем свыклось. Первый раз, когда стянул мамкино обручальное кольцо, его жгло от стыда. Перед глазами виделось, как батя подзывает к себе и мучительно выпытывает правду. Но батя пропажи не заметил. Серёжки и цепочка дались проще. Рус был карманником — дном криминальной иерархии — и таскал всё, что плохо лежало. Раздевалки были раздольем и лохов, оставивших в карманах пальто и курток целые бумажники, было много. Рус не заметил, как воровство стало привычкой и теперь всегда с интересом разглядывал котлы, приоткрытые дамские сумочки и топорщащиеся карманы. Толя часто ставил его на стрёме, пока ломал гаражи с братвой. А однажды он принёс пакетик дроби, положил липкую руку на плечо, и предложил кому-нибудь загнать. Грамм он радушно разрешил взять себе. Познакомил с Химиком. Рус пробовал и раньше, а с тех пор подсел конкретно и долбил всё, что попало. Порошки, косяки и таблетки, названия которых он не мог ни запомнить, ни выговорить, колесили по его крови и каждый раз после очередного отходняка он каялся, божился, что точно слезет и пошлёт Толю нахуй. Но он боялся. Последнее время Толян ходил на нервах и пропадал больше обычного. Не платил. Рус старался не напоминать и не нарываться. А теперь его не было. — Чиж, — отозвался Слепой, — минералки к-купишь? А то сушняк такой, что п-подохнуть можно. — Ладно. Двери только закрывай в следующий раз. Слепой внимательно на него посмотрел. Взгляд у его прозрачных глаз был непривычно сознательный, живой и очень пронзительный. На худом лице они казались вдвое больше положенного. Русу стало неуютно. — Х-х-хороший ты мужик, Чиж. Господь благословит. Что-то в нём было не так, что-то неприятное, скрытое, чёрное сквозило в его словах. Рус хотел спросить, но Слепой отвернулся и завтыкал в стену. Настроение было пасмурное. Рус спустился на улицу и передал Роме всё услышанное. — Пиздец. И чё делать теперь? — Снимать штаны и бегать, — Рус закурил, — не рыпаемся. Наблюдаем. Если чё — отрицалово. Никого не знали, не видали и не слыхали. — Я из-за этого гада с работы отпрашивался. Меня Петрович съест потом, ей-богу. — Так вали. Ещё девяти нет. — Та, — Рома отмахнулся, — отпустили так отпустили. К мамке в больницу как раз сгоняю. — Как она? — Ништяк, — Рома просветлел, — сказали, что скоро выпишут. Воля! Тётя Гуля, она же Айгуль — Ромкина мать, невысокая усталая женщина, последнее время часто болела и в августе слегла с воспалением лёгких. Болячка конечно не смертельная, но малоприятная. Рус её ни разу не проведал: "Бабла нет, а с пустыми руками всё-таки не комильфо." На самом деле он просто боялся, что её глаза легко заметят, как побледнело его лицо, как мелко дрожат руки, как он нервно бегает красными глазами по сторонам и кусает губы. Наверняка она увидит его настоящим, наверняка обо всём догадается. Рому она любила до беспамятства и часто плакалась. Переживала, как бы он вышел в люди, как бы не попал в плохую компанию, как бы нашёл себе хорошую работу и укатил из этого города к чертям собачьим. Какого ей будет знать, что лучший кент её сынули — вор и нарик? С Ромой попрощались. Рус смотрел в небо. Почти безоблачное, горячее, бледно-голубое. Домой не хотелось. Он полез в карман и пересчитал мелочь. Не густо, но выпить хватит — и себе, и Слепому. *** Рус оттолкнулся от земли пыльными кедами. Цепи качелей мерно поскрипывали. Он хлебнул уже тёплый лимонад из полупустой бутылки и сжал зубы. Старая манда не продала алкашку без паспорта. Сука. Земля быстро нагревалась. Было жарко. Он медленно раскачивался, чувствуя как футболка липнет к спине. В ушах гудел белый городской шум — моторы машин, птицы, ребячьи крики, чья-то матерная ругань, упругий резиновый звон футбольного мяча, свист ветра. Всё мешалось в один звук, плотный и густой, как манная каша. На площадку сходились мамки с малышнёй детсадовского возраста и недовольно на него поглядывали. "Коровы", — подумал Рус и прикрыл глаза. Как же хочется спать… — Не стыдно тебе?, — он с трудом поднял голову. Перед ним стояла полноватая тётка с неровно накрашенными губами. Рядом пускал слюни карапуз в мультяшной кепке, — взрослый мужик, а туда же, на качелях катается, а детям… — А ты их строила что-ли? — отрубил Рус, — чё хочу то и делаю, место общее. Бабы рядом загалдели, достаточно громко, чтобы он их слышал, но недостаточно, чтобы ввязываться в ссору: "Кошмар… Слыхали?… До чего дошли…" — Не, ну вы видали? — тётка скрестила руки на жирных грудях и явно почувствовала поддержку, — ещё из памперсов не вылез, а уже огрызается! Только на женщин рот и приноровился раскрывать, гадёныш. — А мне что, на колени падать и пизду тебе целовать?, — ответил он. Бабы, все как один, ахнули. — Совсем обнаглел, паскуда! — Хулиган, управы на вас всех нет! — По морде мало получал! — Милицию вызовите, милицию! — Да я вас всех… — он встал, огляделся и смачно харкнул на деревянное сидение. Рёв поднялся такой, что ему и правда пришлось бы туго, не будь он быстрее разъярённых женских туш.