Контркультура

— Ну? Рус смотрел на бикс в гостиной. Жёлтый свет единственной лампочки уродовал их лица глубокими морщинами. Они шептались и показывали на кого-то пальцами с облупленным лаком на ногтях. Из другой комнаты вынырнула и присела к ним за шаткий стол густо накрашенная блондинка с сальными патлами, что-то сказала и сипло заржала, откинув голову. Рус скривился. — Мечта венеролога. Давай по теме. — Святой объявился, — Рому глушили колонки, — не порти воздух. После звонка Толи прошла неделя. Рус сидел на иголках, спал меньше и курил больше; но в дверь никто не стучал, на улице не останавливал, не искал и с неизвестного номера не кошмарил. Тотальный штиль. На днях Рома позвал его на одну из местных студенческих тусовок и теперь он рассматривал патлатых дрыщей и размалёваных тёлок с тонкими сигаретами в зубах. Квартирка была тесная и люду в неё набилось, как шпрот в банку. Большинство засело в спальне да гостиной. Хозяин закрылся с второкурсницей в ванной, на кухне пил сам Рус и ворковала парочка, а балкон переквалифицировали в курилку. Все цедили спиртное. У себя в стакане помимо водки Рус различил привкус апельсиновой шипучки. Из колонок хрипло завывал какой-то негр. — Манал я этих хипарей, — Рус понизил голос, — приходили к тебе? — Не-а, — Рома помрачнел, — на работе молчат, мать ничё не слышала. Глухарь. — Слепой тоже молчок. Рома отмахнулся. — Не трахай мне мозги со своим нариком, я сюда за девками пришёл. Раз тихо, значит и париться не о чем. Лучше вон подцепи кого-нибудь, а то сидишь, как монашка на исповеди. Рус хотел сказать, что с таким гномом как Рома ни одна нормальная баба даже сидеть рядом не станет (от подколов про рост он страшно бесился), но сдержался и только мотнул головой. Настроение было паршивое. Чувствовал он себя, как рыба в аквариуме: запертым, законсервированным в душной дымной квартирке вместе с другими пучеглазыми рыбинами. Его мутило то ли от выпитого, то ли от надоедливых разговоров, то ли от недосыпа, а может и от всего разом. — Чё, Лилька в печёнках засела? — Да нахер она мне надо, — Рус влил в себя ещё водки. Во рту было неприятно горько, — я по делу пришёл разговаривать, а ты тут про шкур загоняешь. Кто тогда ссал, что нас прикроют? Кто истерики устраивал? — Хлеборезку не открывай. Я тебя позвал, чтоб ты в своей берлоге не заплесневел. Спасибо скажи, что твою рожу кислую тут вообще терпят. — А я и не просился. — Ну так пиздуй отсюда, — Рома разозлился. Он слинял в гостиную и присел к блондинке с сальными волосами. Их Рус видел через задымленный дверной проём. Парочка рядом недовольно на него покосилась, пошепталась и тоже куда-то ушла. От монотонного шума людей и музыки болела голова. Он откинулся на стуле и сглотнул наплыв тошноты. Его опять ломало. Рома не знал, что он торчит. Не знал, на что он тратил каждую копейку и не знал, почему ушла Лиля. С тех пор как они расстались, Рус честно пытался слезть. Его морозило, крутило, рвало, бросало в пот, трясло и температурило. Он держался сколько мог — день, два, три, и каждый раз срывался, закидываясь чем попало. Каждый отходняк был хуже предыдущего, и ломка начиналась заново. Адская временная петля. Эту неделю он пока терпел, всё-таки колёса от Слепого помогали. Только и от них почти ничего не осталось. Рома залез к блондинке под свитер и что-то урчал на ухо. Она отпиралась, но слабо и хихикая. Оба здо́рово наклюкались. Рус смотрел на её голый живот в тусклом свете, на подведённые чёрным глаза, на то, как блестят Ромкины губы, пока они целуются. Он, казалось, слышал их жадное чавканье и причмокивание. Если прикрыть глаза, то можно было представить, что сидит он в столовой, где подают сладкий компот, серую пшёнку и оладьи, пропитанные жиром, как мучные губки. Рука блондинки скользнула Роме в штаны. В нос Русу ударил незаметный раньше запах курева, приторных женских духов и пота и он почувствовал, как рот наполняется слюной. Он подскочил и беспомощно задёргал ручку в ванную. Возня внутри затихла, но дверь открываться не спешила. "Чтоб тебе пусто было", — зло подумал он и рванул на улицу, сдерживая подкатывающую к горлу тошноту. Благо хоть квартира была на втором этаже. *** Рус стоял скрючившись и хрипло, рвано дышал, как загнанная собака. На землю медленно капала слюна. Иногда он надрывно откашливался и сплёвывал с языка кисловатый привкус. Не вырвало. Он ещё раз глубоко вдохнул, прочищая глотку от мерзкого затхлого воздуха, вытер рот рукавом и присел на подъездные ступеньки, чувствуя дрожь в ногах. Прохладный ветер мягко обдувал лицо, дышать стало легче. Он поднял глаза на небо, затянутое рваными тучами. Через их тонкое плывущее покрывало просвечивала жёлтая луна и холодные колючие звёзды. Снова прокрутил в голове, как Рома лижется с блондинкой и довольно жмурится, когда она расстёгивает ремень. Рус сжал зубы от злости. Жизнь зависимого вертится вокруг кайфа. Когда он есть — ты счастлив, ты в раю, внутри у тебя загорается солнце, живее и ярче любой звезды, и на уши тебе ласково напевают сотни крылатых ангелочков. Когда его нет, с небесной высоты тебя вышвыривают на земную твердь и всё те же ангелочки теперь визгливо перекрикивают друг друга со своих райских облачков, тыкая в тебя пухлыми пальчиками, а солнце в груди сжимается в белого карлика. Цель наркомана — почётно сидеть в этом раю на троне и иногда пинать под зад слишком уж распоясавшихся ангелочков, командуя солнцу когда вставать, а когда заходить. Всё меркнет в сравнении с той несметной властью, которую даёт кайф. Когда у него пропала потенция, Рус не особо парился. Секс ему больше не был интересен. А вот Лиля думала иначе. Она изгалялась, как могла, чтобы он на неё хотя бы посмотрел: стриглась коротко, как ему нравилось, красилась и одевалась только под одобрительные кивки, ласково прикусывала за ухо и шептала всякие дурости. Он был у неё первый. Иногда Рус просыпался с её смуглой рукой у себя на груди и чувствовал только раздражение. Со временем она сама поняла, что ждать нечего, и отворачивалась к стенке. Она часто плакала, а его грызла совесть. Чтобы как-то извиниться, он покупал цветные ешки. Тогда его накрывало совсем иначе. Солнце в животе разгоралось больше, жарче, палило изнутри и делало его кожу горячей. На пару часов в него заново вливалась жизнь, врата рая радушно открывались, а ангелочки хором выводили новую ноту. В его голове они всегда немного фальшивили, но под кайфом это терялось в вихре эмоций, выкрученных на всю катушку. Его душило возбуждение, оно лезло под шкуру и чесалось, ныло в паху. От Лилькиного мягкого дыхания на шее его била мелкая дрожь. Таким он ей нравился, наверное. В общем-то, ему было всё равно — он не помнил их секса, не помнил её приоткрытых губ или блестящих глаз. Он помнил только, что _ему_ было ахуенно. Отходняк после ешек был адский. Его крыла тоска, он дико хандрил и загонялся. Лежал днями в их кровати и только зло курил, пока Лиля не начинала кашлять. Во время ломки он всегда на неё срывался. Она больше плакала, а он сердито хлопал дверьми и надолго уходил. Из подъезда вышел мужик с тявкающей собачонкой, похожей на белую швабру. Рус стряхнул с себя воспоминания и пошёл к ближайшей остановке. Был поздний вечер, но маршрутки ещё ходили и по улицам бродили тесные группки пьяных подростков. На остановке о чём-то спорила парочка. Пацан был некрасивый, полноватый, с большим носом и бесформенными губами-сосисками; девка наоборот, вполне симпотная, в глаженой рубашке и юбке, открывающей стройные ноги. Личико у неё было совсем кукольное — большие глаза с томными ресницами, нахмуренные брови и вздёрнутый носик. Пацан недовольно обернулся на подошедшего Руса и заговорил потише, горячо что-то доказывая своей надутой кнопке. Русу их тёрки были неинтересны. Он исподлобья смотрел на автотрассу и думал. Хотелось спать. Последний месяц он мучился от бессонницы, часами ворочался в кровати, шатался по квартире, много курил, измотанно валился спать только под утро и снилась ему всякая ерунда. Над ним навис позавчерашний разговор с батей. День тогда был обманчиво удачливый. Рус с утра помогал таскать мешки строительного мусора, оставшегося после чьей-то новой дачи. К вечеру ему выдали две мятые купюры. Он дрожащими пальцами сложил их в нагрудный карман и по дороге домой любовно поглаживал. Нормальной работы у него не было и он цеплялся за любое объявление, которые каждый божий день кто-то неустанно расклеивал, будто специально его подначивая. "Смотри", — торжественно говорили они. — "Время и тебе повзрослеть, так сказать остепениться. Надо привыкать вилять перед дядей задом, спать и бодрствовать по его указу, выходить ссать под его надзором и жрать чётко по графику. Что, говоришь? Не хочешь? Ты, брат, видно совсем отупел от своих таблеток." — и надутые ангелочки в этот момент согласно кивали. — "Нет, конечно, тебя никто не заставляет, но ты подумай хорошенько, как будешь дальше жить. Квартирку тебе подогнали, тут спору нет, только вот платить-то тебе за неё нечем. А как ты жену свою обеспечишь с детьми, когда время придёт? Или ты и детей не хочешь? Может, и жена тебе не нужна? Конечно, волен ты делать что хочешь, благо страна у нас свободная. Только скажу я тебе так, по-дружески — бросай ты это дело. Побаловался, побесился, но пора уже и мужчиной быть. Одумайся, пока жизнь сама не взяла тебя за яйца." Когда Рус пришёл домой, его ждало два пропущенных от бати. Он уже тогда заподозрил что-то неладное. Они никогда не разговаривали. Даже когда жили вместе только перекидывались парой слов, а когда разъехались вообще, кажется, ни разу друг друга не слышали. "Трубку сложно было взять?", — ни тебе привет, ни здрасьте. "Я на работе был." "На работе?", — спросил он. Рус сжал кулаки. — "Долго ты у меня склад устраивать собираешься?" Когда Рус ушёл, он оставил много чего в своей старой комнате — книги, журналы, кассеты, ненужная больше одежда и пара плакатов. Он хотел как-то заехать и всё это дело забрать, но от одного воспоминания об этой квартире его тошнило. "Так", — батя, как всегда, ответа не дождался, — "чтобы до выходных этого мусора здесь больше не было. Не приедешь — будешь искать на помойке." "Ладно." "Снежана тебе откроет. И не вздумай шарить". "Больно надо в памперсах ковыряться", — хмыкнул Рус. "Ты меня услышал", — в трубке послышались гудки. Даже не попрощался. Рядом со скрипом остановилась маршрутка и люди, толкаясь, вытекали из неё разноцветной массой. Кнопка молча пошла к двери, задрав голову. Парень с досадой смотрел ей вслед. Рус по привычке читал фанерную табличку на окне. Каждая остановка была напечатана мясистыми красными буквами. Ленинская площадь - Поликлиника - Сталезавод… Точняк! Он вскочил с места и пулей залетел в тёплый салон, опередив кнопку с остановки, и уселся на последнее свободное место. *** По дороге Рус зашёл в супермаркет и с тоской осмотрел стеллажи. Денег как всегда не хватало, но задобрить Сашу всё-таки надо. Скрепя сердце, взял одну бутылку пива. На двоих. Саша Соколов, он же Ангина, был человеком странным. Чем больше Рус с ним разговаривал, тем меньше его понимал; хотя, в общем-то, говорить с Саней было интересно. Он был ходячей энциклопедией и знал всё, о чём не спросишь. Сколько в небе звёзд? Где стоит самая высокая гора? А правда, что на Венере идут кислотные дожди? А в Японии едят на полу? Саша на это всё отвечал и часто добавлял что-то ещё, например, что на Венере не только кислотные дожди, но и сутки на ней это как наших полгода. Он любил говорить, а Рус любил слушать. Но он страшно загонялся. Настигала его эта непонятная тоска всегда внезапно. Тогда он надолго замолкал, взгляд его тяжелел и туманился. Было в его глазах что-то нездоровое, болезненное, от чего смотреть в них было тошно, как на копошение трупных червей. Таким Саша был часто. Поначалу Рус старался его растормошить — кривлялся, ходил на руках и скакал козликом, но Саша на это реагировал вяло и только молча на него смотрел. У Руса тогда руки чесались хорошенько приложить его чем-то увесистым, лишь бы не чувствовать на себя этого пустого мёртвого взгляда. Однажды он вытащил Сашу погулять на заброшенную высотку. Тут должен был вырасти целый район этих многоэтажных гражданских бараков, но про застройщика вдруг поползли слухи — то ли бумажки на землю у него были липовые, то ли с продажей ещё только плановых квартир он мутил, но работу быстро свернули. Остался стоять только один железобетонный скелет. В его оконных дырах по ночам иногда мигал свет. С Сашей они тогда залезли на крышу и у Руса от взгляда на землю сосало под ложечкой. Девятиэтажку окружали молодые деревья и высокая крапива. Город купался в солнечной закатной крови. Саша безучастно бросил взгляд на автостраду за перекошенной оградой и как бы невзначай спросил: "Тебе спрыгнуть когда-нибудь хотелось?" Рус опешил. Он открыл рот, не нашёл слов, закрыл назад и захлопал глазами. А Саша, как ни в чём не бывало, добавил: "Мне хотелось." Вечернее солнце сразу стушевалось, поблёкло и спряталось за облако, будто застыдившись сказанного. Рус тогда от чего-то взбесился, обозвал его придурком и злым шагом пошёл к лестнице. Саша поплёлся за ним, только пожав плечами. Он вообще редко обижался. Жил он в самой глубине дворовых лабиринтов, в зажатой между клумб и лавочек хрущёвке, и снимал комнатушку у престарелого ипохондрика Валерьяна. Рус потоптался у подъезда. Саша так рано не ложился, но иногда до глубокой ночи шлялся по пустым улицам, а Валю будить не хотелось. Мужик он хоть и бесхребетный, но за поздний подъём достанется. Саша жил по жёстким правилам — девок домой не водить, музыку не включать, не пить, мыться не дольше пятнадцати минут, генерально убирать каждую неделю, стирать одежду отдельно от хозяйской и держать жратву строго на отведённой полке в холодильнике. И только попробуй взять не свою кружку — нудить будет так, что башка не выдержит и треснет пополам, как переспелый арбуз. На улицу очень кстати вышла старушка с авоськой и Рус скользнул в приоткрытый подъезд. Саша сидел на ступеньках возле своей квартиры и курил. В руках он вертел перочинный ножик. — Э, — окликнул его Рус, — чё бичуешь, профессор? — Здоров, — он пожал протянутую руку. Рус присел рядом, — да я ключи утром забыл, а Валя свинтил куда-то к родичам. Чего пришёл? — Да так, — Рус начал издалека, — пить будешь? Саша выбросил бычок в консервную банку и сразу закурил новую. Он всегда дымил паровозом. Лестничная клетка была полна табачного тумана и у Руса слезились глаза. — Не. Я на колёсах. — В смысле? — А в буквальном, — Саша криво усмехнулся и покрутил пальцем у виска, — вольтанутый я. Башку лечу. Рус не понял, шутит он или нет. — Сколько ты тут сидишь? — Долго. Валя к десяти должен вернуться. Они замолчали. Рус открыл бутылку квартирными ключами и глотнул уже тёплого пива. Он нервничал. Разговор не клеился, и он чувствовал на себе Сашин пристальный взгляд. — Тут дело такое, — наконец начал он, — мне из старого дома, ну, батиного в смысле, надо кой-чего забрать. Вещи. Понимаешь? Одному невмоготу. — Ясно, — сказал Саша. Он встал, отряхнул пепел со штанов и застегнул олимпийку. — Ты куда? — Воздухом подышать. — Ты обижаешься что-ли? Саша не ответил. Он быстрым шагом спускался по лестнице. Рус с досадой пошёл за ним. Поссорились они из-за такой дурости, что вспомнить стыдно. Саша тогда предложил сходить в кино. Фильм был какой-то навороченный и он хвалился, что едва цапанул два билета на вечер. Как на зло, в тот же день Русу позвонил Химик. Подвезли пробники. "Не, извиняй. Я в кино вечером иду." "Тёлку охмурил?" "Я с кентом." Химик хрипло заржал в трубку. "С мужиками в кино только пидоры ходят. Ты пидор, а, Чиж?" Рус собирался огрызнуться, но Химик не слушал: "Не ссы, успеешь ты на своё кино, мы туда и обратно. Я те по дружбе ещё накину." У Руса пересохло в горле. Он согласился. На хате у Химика привычно воняло лекарствами. Тяжёлые пыльные шторы были плотно задёрнуты. Засрано так, что ступить некуда. Рус старался вдыхать поменьше спёртого воздуха. Химик засуетился, выудил из горы хлама пакетик с таблетками. Раскрошил на столе и предложил ему. "Не", — ответил Рус, —"я в нос не люблю". Химик пожал плечами и скрутил косяк. Раскурили. С каждой затяжкой Рус чувствовал, как слабеют мышцы в руках и тяжелеет голова. Он не спрашивал, что было в этом косяке. Не спрашивал, куда его тащит Химик, которого от таблеток наоборот распирало. Помнил он всё вяло. Тряска в маршрутке. Тусовка в облезлой двушке. Неудобный стул. Химик что-то подлил в стакан и нетрезвой рукой поднёс Русу ко рту, больно стукнув об зубы. Он не сопротивлялся. Кое-как дополз до дивана и развалился безвольной тушкой на кожзаме, проваливаясь в полусон. Из стерео долбил басс, отзываясь эхом в лёгких. "Звуковые волны проходят меня насквозь", — подумал Рус. Думать было тяжело, мысли с трудом пробирались через густой и вязкий, как клей, туман. Стены двушки пульсировали, танцевали и куда-то плыли. Белое женское бедро в разбухших шрамах. Чья-то рука обшаривает штаны. "Понарожали, блядь, нариков." Проснулся Рус на улице. Над ним грозно стоял усатый дворник. Скамейка, на которой он спал, покрылась утренней росой. Было холодно и хотелось ссать. Рус с трудом сел и замотал головой. С него стянули куртку и ремень. Он пощупал карманы и с ожидаемой досадой не нашёл кошелька. "Мелочи не будет одолжить?" — сипло спросил он, — "Деньги у меня украли". Дворник обалдел. "На голову больной что-ли? Пиздуй отсюда, пока милицию не вызвали", — и зашаркал прочь, не оглядываясь. Едва светало. На Руса покосилась мимопроходящая горбатая бабка, что-то пробурчала и заковыляля прочь. "Чтоб ты сдохла, коза сифозная" — зло подумал он. По дороге домой его стошнило на тротуар. Рвота была пустая, прозрачная. Башка пульсировала тяжёлой тупой болью. Дома он провалился в сон едва упав на кровать, не раздеваясь. А вечером припёрся Саня. "Ты где пропал?" "Ебался", — съязвил Рус. Саша, видно, пришёл сразу с работы — в голубой рубашке с аккуратным воротничком, гладко выбритый и со своими понтовыми котлами на кожаном ремешке. Такой чистенький и правильный, что смотреть противно. "Я звонил вчера". "Тебе мозги ебать некому?" Саша опешил и даже отступил назад: "Ты чего?" "С мужиками в кино только пидоры ходят", — попугаем повторил Рус, — "я не пидор. Вали." Саша сжал зубы. Рус подумал, что сейчас он его ударит. Но Саша не ударил. Он молча хряснул дверью с такой силой, что зазвенело в ушах. Конечно, он был ни в чём не виноват и если бы Рус честно всё рассказал, он бы наверняка сочувственно похлопал по плечу и предложил взять свою старую куртку, которая ему всё равно мала. Рус в отходняке не думал и откровенно стервенел. Ему хотелось выплеснуть на кого-то накопившееся внутри говно, зацепить, надавить на больное. Саша это всегда терпел. — Ну Сань, ну извини, — канючил Рус, — ну чего тебе стоит, а? Саша мрачно пыхнул сигаретой. — Ты мог в любой день прийти и поговорить. Позвонить мог. Только тебе это не надо, пока за жопу не возьмут. Он затянулся. Где-то с воем проехала пожарка. — Ты ж не пидор, — с презрением добавил он, — иди теперь со своими кентами договаривайся. — Не с кем. Они замолчали. Рус поёжился от ночного ветра, но всё равно упорно продолжал ждать. Вокруг была полная темень, только противно жужжащая над головой лампочка бросала на них блёклый свет. Он смотрел на чёрные кроны деревьев; они тяжело раскачивались от ветра на фоне тёмного синего неба. Саша устало вздохнул. — Ладно. Я подумаю. В переводе на человеческий это значило: "Обязательно приду". Рус расслабился и выдохнул. Значит, Снежане придётся его перетерпеть. При Сане она стервозничать не решится. — Может, ко мне сгоняем?, — вдруг вспомнил, что денег на маршрутку у него не осталось, — Не ночевать же тебе на улице. — Да тут полчаса до десяти осталось. Не загнусь. — Ладно. Спасибо. — Ага. Рус неловко потоптался на месте, скрывая досаду. — Ну, я пошёл тогда. Саша хмыкнул и ловко пульнул бычок куда-то в темноту. — Денег дать? — А? — На проезд. Тебе отсюда полгорода ковылять. — Ну, если есть... Он порылся в карманах и на прощание слабо стукнул Руса в плечо. — Покедова, Чижик.