здоров или безумен

Ева плачет и заламывает руки. Тяжело на такое смотреть. Тяжело улыбаться — с больным, нервическим триумфом и повторять одно и то же, пытаясь доказать — донести, предупредить. И: — Ты же видела это, верно? — приглушённым, фанатичным шёпотом. — Скажи им, что я не лгу! Скажи, что не спятил! Голос сдавливает, пальцы тянутся к бинтам: размотать, оголить запястье, показать швы. Те игрушечные, кукольные совсем — держат внутри набивку. Когда он себя вспарывал, крови не было. Только бордово-бежевые лоскутики расходились под скальпелем, и трещали накрепко вплетённые в ткани нити. Вплетённые-переплетённые, но поддавшиеся, стоило потянуть, медленно отлучая от остальной синтетики. Боли не было тоже. И страха: игрушки не умирают. Глупо, что ему не позволили закончить — доказать всем. Но Ева останавливает, накрывает ладони своими. Он выдёргивает руки из-под её прикосновений — тряпичных, марионеточных. — Скажи им, Ева, что ты тоже видела! А она всё мотает головой и кусает губы; плачет беззвучно так, даже не всхлипывая. Он тупо смотрит на её слёзы, оглядывает комнату, в которой не должен находиться, оглядывает одежду: простая рубаха, спадающая с плеч, безвкусные брюки; а вокруг стены голые и один единственный столик — на них двоих. Они не имеют права держать его здесь. Ева не имеет права смотреть на него своими жалостливыми, покрасневшими глазами. И въедается, вгрызается страх. Поднимается по пищеводу и дальше, подкатывает к горлу; он тяжело, судорожно сглатывает, слыша лязг капкана в своих ушах. Добрались-таки. 15-минутное свидание вот-вот должно подойти к концу. — Ева, послушай, — он вновь возвращается к началу, пытаясь собраться с силами и приказать рукам не трястись. — Тельман меня сюда засадил. Настучал на меня, подкупил врачей. Мне нужен адвокат. Хороший, проверенный. Ты должна снять деньги с моего счёта и привести его сюда. Я не давал согласия на госпитализацию, они не имеют права… А она всё плачет, глупая. Не хочет принимать. Он сам не хотел бы: это страшная, горькая правда. Жизнь им попросту не принадлежит — и не принадлежала никогда. Должно быть, Власти прознали, что ему обо всём известно — и не дали ничего предпринять. Забрали его свободу, обесценили слова, схватили его милую Еву… Неужели они думают, что его так просто сломить? Что он так легко сдастся? Никогда. И кулак встречается со столом, грохоча кукольной мебелью, и глазки-пуговички смотрят в такие же — безжизненные, мутные, затерявшиеся в этих жестоких играх. Ева, его бедная Ева… Приставленная наблюдать санитарка быстро спохватывается — со скучающим, отстранённым выражением лица поднимает за плечо и выводит. Она говорит что-то, но изо рта доносится только мычание — оттуда вместо слов выпадает пух и сыпется на пол трухлявая набивка. Он хочет кричать от отвращения, он рвётся обратно к Еве: не всё успел рассказать, не смог донести главного, не… Санитарка галдит что-то про ремни и просит подать шприц. Все вокруг галдят. Визжат и носятся, как пчелиный рой, смазываясь в одну общую грязно-белую картину: действуя на нервы, забираясь в него и перекраивая, потроша набивку и выворачивая наизнанку мягкие внутренности. Это тот момент, где его перехватывают. Кто-то обрушивает на плечи тяжесть ладоней, осторожно придавливает сверху. Диктует спокойно на ухо, хрипловато, но вкрадчиво, уводя за собой. — Смотри на меня. Но он не хочет смотреть. Вокруг шумят в едином хоре марионетки Властей-кукловодов, и он не поднимает головы до тех пор, пока не чувствует себя усаженным в грубое состарившееся кресло. — Так, спокойно. Смотри сюда, ну. Взгляд фокусируется на мужчине в халате — боязливо и недоверчиво. Чуть ли не враждебно, но слух больше не улавливает поднявшегося гвалта: он остался за дверьми кабинета. — Вот. Молодец, — у мужчины мудрый, усталый взгляд и трёхдневная щетина. — Такой вежливый был, а тут разбушевался. Присевший на корточки, он не убирает руку с плеча, хмурит брови и улыбается одними глазами. Вокруг них возникают едва заметные морщинки. — Даниил, не нужно так волноваться. Так ничего не докажешь, ни другим, ни себе. Ты ж не хочешь, чтобы тебе вкололи успокоительное? Он знает его имя. (Имена ещё имеют значение?). Даниил медленно мотает головой, фокусируясь на его лице и звуке голоса. — Тебя не станут слушать сейчас. Не в таком состоянии. Нужно чуть-чуть подождать и успокоиться. Поиграть немного по правилам, понимаешь? Даниил осторожно кивает. — В-вы… — и осекается, пугаясь дрогнувшего голоса. — Вы врач? Он усмехается. — Ну, почти. Санитар. Артемием звать, — уточняет. — Бурахом. — Артемий, — Даниил осознаёт, что вцепился в подлокотники кресла, и наконец расслабляет пальцы. — Мне нужно, чтобы вы были рядом и помогали мне. Тот уверенно кивает. — Понял. Устроим. Главное — больше не паниковать. Даниил снова кивает. Да: не паниковать — главное. Он не один такой: клятый за инакомыслие, упечённый в чёртову лечебницу, лишённый свободы, права голоса. Сообщники будут везде — и одного он уже нашёл.