Дни мои прошли во сне

Университетский корпус в окружении старых клёнов и разбитых каменных дорожек тихо жил долгое ленивое лето до самого тридцать первого августа — а в один день толпа прибывших студентов украсила и оживила все пустые лужайки и все гулкие коридоры. Пятьсот студентов и полсотни работников шумели весь вечер и всю ночь последнего дня лета, и было их так много, что в высоких каменных коридорах не было слышно эха. Эдгар не любил этот шум толпы, но вернуться в общежитие был рад. Находиться в доме отчима давно стало невыносимым — Джон Аллан никак не мог определиться, его пасынок еще совсем ребенок и не может решать за себя или же достаточно взрослый, чтобы его можно было лишить финансирования. Общежития Виргинского университета напоминали иллюстрации из сказок — обшитые деревянными панелями двухэтажные домики с треугольными крышами, окруженные яблонями и вязами. В домиках было холодно, сыровато, а во время гроз и снегопадов отключалось электричество — но все это было такой малой платой за чудесный вид и легкодоступное одиночество. Издалека жизнь университета казалась хаотичной и шумной — но на самом деле текла размеренно и неумолимо, как полноводная река. Справиться с ней было тяжело — уж насколько Эдгар не считал себя дураком, а с первых дней количество заданий внушало тревогу вплоть до ужаса: обязательные латынь и греческий, его профильные предметы по выбору — французский и японский, философия Нового времени и системы письменности от древнего мира до наших дней — как столько разрозненных знаний может уживаться в рамках одной учебной программы? Ему даже пришлось отказаться от идеи зарабатывать писательством параллельно с учебой — он носил с собой тетрадь для набросков, но никогда не успевал записать туда хотя бы черновик пришедшего в голову сюжета. Тревога висела в воздухе, и ничто не могло ее заглушить — ни шумные пятничные вечеринки, ни нестройные хоровые чтения по средам, ни объединенные хранилища прошлогодних конспектов и заданий. Тревога за проверочные, за зачеты, за стипендию и за место в рейтинге не давала спать по ночам, поднимала по утрам — в воскресенье Эдгар проснулся еще до рассвета и долго смотрел в серое окно слезящимися глазами — серая пелена тумана, зеленая сень листвы с пятнами тяжелых яблок. Когда эти яблоки падают на землю, из них вылетают обозленные сладкоежки-осы — еще одна скрытая опасность среди идиллической картины. Любители городских легенд говорят, они могут высмотреть свою жертву в сумерках и напасть на нее все вместе. А может быть, на вас нападет местная злая сорока — но нападает она только на мужчин. А ещё говорят, тут можно глубокой ночью встретить настоящего волка, и лучше не ходить в одиночестве. Так много материала для предрассветных кошмаров, вот только сон не идет. Эдгар спустился на общую кухню сделать себе кофе — все равно заснуть не удастся. В одном домике жило восемь студентов: восемь крохотных комнат, похожих на кельи, две ванных комнаты и одна общая кухня-гостиная. Их гостиная всегда была полна пустых бутылок и наполовину пустых бокалов, и ни один вечер не проходил тихо. — Доброе утречко~, — окликнул его раздражающе энергичный голос, и Эдгар мысленно скривился. У него не было желания разговаривать — по крайне мере до полудня, когда количество выпитого кофе не приблизится к ежедневной норме. — Ты в такую рань уже здесь, — пробормотал он, поплотнее закутываясь в плед поверх пижамы. — Я всегда в такую рань здесь! — обрадовался Марк непонятно чему. Марк Твен, второй год, любитель конкурентной экономики и современной лингвистики — то есть всего того, что преподаватели Эдгара презрительно называли «научным новоделом». — Магия утра, не слышал о таком? Первые часы после пробуждения самые важные и определяют весь день — по мне, грех терять такую возможность настроиться! Марк любил поболтать, особенно когда его не перебивают и поддакивают в нужных местах. Все то время, пока Эдгар возился со старой гейзерной кофеваркой и думал, стоит ли долить туда рома, Марк рассказывал про важность первых двух часов утра — как за это время надо успеть составить список дел, сделать разминку, помедитировать, почитать любимую книгу… Эдгар следил за ним через пелену вечно растрепанных волос — следил за живым эмоциональным лицом, за блестящими зелеными глазами, за слегка ссутуленными плечами и нервными жестами рук. — И тебе хорошо спится с такими ранними подъемами? — спросил, просто чтобы не повисала неловкая тишина. — Лучше, чем многим здесь, — самодовольно улыбнулся Марк. Почему-то при улыбке была видна ямочка только на одной стороне его лица. — Тебе не кажется, что здесь спится лучше, чем дома? Эдгар не знал, где у Марка дом. Ему лично нигде не спалось хорошо. Ему казалось, что Марк преувеличивает свою бодрость — вся его фигура была нервной, напряженной, дерганной. Эдгар достаточно часто мучился бессонницей, чтобы знать, как выглядят ее последствия. — Не кажется. Особенно когда ветер завывает и дерево бьется в окно, или Джек напьётся и устраивает вечер песен и плясок. — А Джека ты уже и не увидишь. Джек Лондон, который жил на первом этаже, одногруппник и, если не бояться этого слова, друг Марка. — Не увижу? Его отчислили так рано? — удивился Эдгар. Он подумал, что здесь нужно радоваться, ведь Джек раздражал. Лез куда не надо, шутил о том, о чем не следовало. Из тех, кто с отменной легкостью вынюхивают твою сокровенную тайну, чтобы потом ненароком сболтнуть ее во весь голос на очередной легкомысленной пьянке. А Эдгару было что скрывать. — Он сам забрал документы, но не то чтобы по своей воле. Говорят, у него проявилась способность… боевого типа, «Белый клык». Оказывается, он выл не только от выпивки, ха-ха? Смешок повис в воздухе, растерянный и не к месту. — А какого класса способность? — спросил Эдгар, почему-то на грани шепота, будто они обсуждали большую тайну. Может быть, так оно и было: хотя существование способностей было общеизвестным, признаваться в их обладании было стыдно — как признаться в тяжелой болезни. — Кетер, — отозвался Марк. У американской системы учета способности всего три категории: простой «Безопасный», переходный «Евклид» и однозначно опасный «Кетер». Никто не знает, что происходит с эсперами из третьей категории, но, зная историю своей страны, Эдгар не удивится, если окажется, что их отправляют в одиночное заключение, а оттуда в армию, в Интерпол или в какую-то группу наемников особого назначения. Он не знал, что сказать, и сказал банальность: — Мне жаль. — Чего жалеть? — нервно дернул углом рта Марк, сплел пальцы в замок, и костяшки побелели. — Не думаю, что с ним что-то случится. Ему здесь было скучно. Я помню, он мне говорил — и что я теряю время с этими высоколобыми выпендрежниками за невероятное количество денег? Может, лучше в армию податься? Тогда не я буду платить за бесполезные знания, а мне… Так что все к лучшему, правда? — Правда, — эхом соврал Эдгар. Молча поднялся в свою комнату, сел за письменный стол, но не притронулся ни к книгам, ни к конспектам. Дымящийся кофе в его руке потерял запах и вкус. До самого рассвета он молча тянул горький напиток, бездумно смотрел на свой блокнот с черновиками рассказов, куда он давно ничего не записывал. Обычный дешевый блокнот на кольцах, на его обложке разноцветные стикеры с напоминаниями. Вот только если раскрыть несколько исписанных страниц, их золотое сияние озарит всю комнату, слова на бумаге таят неизвестную силу. Эдгар не знает, как заставить это исчезнуть.