Sinner

      Когда он просыпается, то вся его кожа горит. Его мышцы напряжены и болят, они сокращаются при каждой попытке пошевелиться так, словно собираются навечно помешать ему двигаться. Он моргает, глядя на тот же потолок, на который смотрел перед тем, как потерял сознание. Он чувствует скользкую, холодную плитку под спиной, и, по крайней мере, ощущает какое-то утешение от того, как она успокаивает ожог между лопатками.       Его оставили на полу в ванной: обнаженного, в небольшой луже воды и размокших бинтов. Он смотрит на потолок, на слепящий круг света, исходящий от одинокой лампочки. Ему интересно, куда ушёл Фёдор.       Сейчас бы хотелось заплакать, но казалось, что все его малые запасы слёз истаяли во время пытки.       Дазай осторожно переворачивается на бок, превозмогая спазмы в теле, сглатывает несколько раз и пытается встать. Он поскальзывается на воде и падает на колени, пытаясь сориентироваться.       Когда Дазай все же встаёт на ноги, то начинает спотыкаться, хватаясь руками за стену. Выходя из коридора ванной комнаты, он замечает, что Фёдора нет на кухне. Ему очень холодно — с волос все ещё капает вода, а руки и ноги дрожат, покрытые мурашками. Он не смог найти полотенца — он и свою рубашку не смог найти.       Но Дазаю хочется вернуть её обратно — без одежды он чувствует себя таким маленьким.       Опускаясь на стул, он долго смотрит на предмет в центре стола, прежде чем понимает, что это моток бинта. Не новый. Скорее всего, он использовал почти весь, но что-то точно осталось.       Его веки тяжелые. Ему приходится собраться с силами чтобы поднять руку над столом и притянуть бинт к себе.       Он забинтовывает себя снова, медленно, но верно снимая размокшие остатки марли, прилипшие к обожженной коже. Начиная с лодыжек — Дазай спешит покончить с самой тяжелой частью сразу. Наклоняться и сгибаться — больно, потому что воспаленное тело протестует. Он мечтает о креме, который бы смог втереть в повреждённую кожу торса, бёдер, ягодиц и лопаток. Он мечтает о многих вещах, которых у него нет.       У Дазая заканчиваются бинты на середине обматывания его правой руки. Картонная втулка падает и скачет по полу, пока белая марля с трудом покрывает шрамированное запястье. Он бесцветно смотрит на свою руку. Его живот скручивает, но он не знает, от голода или от страха.       Дазай завязывает марлю на запястье.

***

      Когда Фёдор открывает входную дверь, Дазай все ещё сидит за кухонным столом. После того как они встречаются взглядами, юноша спешит отвернуться, притягивая незабинтованную руку ближе к себе.       Он хочет свою рубашку обратно.       В руках у Фёдора полиэтиленовый пакет, а значит, он по обыкновению ходил за продуктами. В шкафах всегда пусто — мужчина покупает блюда по одному за раз, чтобы Дазай не смог поесть, пока Фёдор не решит его покормить. Иногда, Дазай и вовсе ничего не ест.       — Ты проснулся, я погляжу.       Юноша смотрит на картонную втулку на полу.       Фёдор стряхивает снег с ботинок на коврик в прихожей. Дазай знает — ему не нужно даже оборачиваться. Мужчина всегда так делает.       — Ты голоден?       Дазай вяло трясёт головой. Он не знает, почему так делает. На самом деле, он ужасно голоден.       Пакет ударяется о стол. Дазай прижимается к спинке стула, ощущая близкое присутствие мужчины. Он принёс с собой холод снега и замораживает воздух вокруг них своими движениями. От этого лишь труднее справляться с оставшейся на теле влагой.       — Ты даже не вытерся, — голос Фёдора звучит опасно. — Это твоя лучшая попытка выглядеть прилично к ужину?       — Я не смог найти полотенце, — выдавливает Дазай. — Ты забрал их? — он формулирует свои слова как вопрос просто потому, что слишком слаб, чтобы обвинять мужчину. Они оба знают, что Фёдор сделал с полотенцами.       — Правда? Я не припомню, — пакет громко шуршит, пока Достоевский роется там, вытаскивая разогреваемую в микроволновке пачку пельменей. Он ставит бутылку с чаем поблизости. — Я-то думал, что ты достаточно умён, чтобы найти другой способ вытереться, даже если полотенца пропадут. Но видимо нет.       Дазай поднимает свои усталые каштановые глаза на мужчину. Мертвенность в его взгляде почти напоминает свирепство.       На столе лишь одна порция еды и одна бутылка чая. Поход в магазин был изначально не для Дазая, хоть у юноши от голода живот болит так сильно, что почти тошнит. Должно быть, Фёдор предугадал ответ Осаму заранее. Как он видит его насквозь с такой лёгкостью?       — Выглядишь ужасно, — шипит Достоевский.       — Это не моя вина.       Фёдор ударяет тыльной стороной ладони по щеке Дазая. Юноша вскрикивает, стискивает зубы и жмурит глаза. Он опускает голову.       — Ты знаешь, что тебе не стоит так со мной говорить.       Щека болит и Дазай смаргивает влагу с глаз, подавленно сжимаясь на стуле. Ему неприятно сидеть на грубом дереве своими обожженными ягодицами. Тело кажется онемевшим. Он хочет уйти. Он хочет сделать что-то в одиночестве — спрятаться в темноте и прижимать к себе незабинтованную руку. Он не хочет сидеть поблизости с Фёдором — там, где мужчина может причинить ему боль. Он хочет спать.       — Я так больше не буду, — произносит он сорвано.       Фёдор разворачивает пельмени и отходит к раковине, чтобы набрать воды.       — Не ври мне, — с металическим щелчком он открывает микроволновку и ставит упаковку внутрь. Числа пищат, когда он на них нажимает. Микроволновка начинает жужжать, когда включается.       — Сядь ровно, Дазай. Со сгорбленной спиной ты похож на мешок картошки.       Он не думает подчиняться, но его тело двигается инстинктивно. Юноша замирает, прикрывая себя согнутыми руками.       — У меня все болит.       — Это я виноват?       Дазай хмурит брови. Он чувствует странное першение в горле. Изучая царапины на столе, Осаму чувствует, что не в состоянии сейчас спорить — не пока он сидит голый и над ним возвышается Фёдор. Чтобы спорить нужны силы, уверенность и самообладание. У него этого нет — обнаженного и все ещё мокрого, дрожащего на холодном воздухе.       — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — шатко шепчет он.       Дазай чувствует прожигающий взгляд Фёдора на себе. Микроволновка звонко пищит, вынуждая руки юноши вздрогнуть. Мужчина открывает дверцу, чтобы достать еду. Запах горячих пельменей наполняет кухню — густой и говяжий, с нотками соли и лука.       — Что я хочу от тебя услышать? Ничего конкретного. Я просто беседую с тобой. Неужели тебе так сложно не создавать проблемы?       Его горло ужасно сухое, когда он сглатывает. А в желудке пусто, как в давно покинутой пещере. Маленький может быть чувством? Эмоцией? Возможно — ощущением? Он чувствует себя очень маленьким.       Фёдор ставит пельмени на стол. Дазай наблюдает за каплей конденсата, стекающей по бутылке с чаем. Он не знает что сделал такого, чтобы лишить себя еды.       — Я голоден, — с трудом произносит он.       Дазай решается посмотреть вверх сквозь свои волосы и замечает что-то странное в острых чертах лица Фёдора — что-то не злобное. Конечно же не доброе. Скорее нейтральное — где-то между недовольством и интересом.       — Да?       Юноша сплетает пальцы в замок на своих коленях, позволяя мольбе отразиться во взгляде. Все ощущается таким глупым, таким уязвимым когда он голый. Чего хочет Фёдор? Он не может сейчас осознать это. Или слишком боится. После того как его наказали за утверждения о том, будто он знает, чего хочет Фёдор, сама мысль о повторении подобного наказания ужасна. Ему больно от осознания того, что у него даже нет рубашки, чтобы защититься от глаз Достоевского — мужчина может смотреть куда ему угодно.       Все тело ноет, когда он сильнее прижимает обнаженную, не перевязанную, поврежденную руку к голому торсу. Его всего трясёт, а кожа покрыта мурашками. Не смотри.       Фёдор чуть приподнимает брови, похожие на прочерченные чернилами линии между вуалью его тёмных волос. Он отворачивается, открывает ящик столового серебра, чтобы вытащить вилку. Мужчина втыкает её в пельмени.       — Ты будешь вести себя хорошо?       Что-то сжимается в груди Дазая. Он чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Вести себя хорошо?  Что спрашивает Фёдор? Что он имеет в виду?  Что даст ему ответ?         — Я… — его сердце начинает биться быстрее. — ...я не пони… понимаю.       — Разве вопрос недостаточно прост?  На него есть только два ответа.       Нет, это не так. На вопросы Фёдора никогда не бывает просто двух ответов. Его интуиция или скорее инстинкты ударяют по нему будто электрической палкой, и с его губ неожиданно срывается ответ.       — Да. Да, я буду хорошо себя вести.       Он хмурит брови спустя мгновение, ощущая закипающий с каждой секундой жар в венах. Дазай чувствует, что на него смотрят. Аметистовые глаза достаточно пусты, чтобы полностью вобрать в себя глупого, слабого юношу, сидящего на стуле без одежды и притворяющегося так, словно в нем ещё остались крупицы человечности. Подчиняющийся как ребёнок, подчиняющийся отцу. Как жертва, подчиняющаяся хищнику.       Лицо Фёдора меняется. Расслабляется, но не становится мягче. Он отворачивается от стола, отпуская Дазая из-под своего внимательного взгляда и отходит в гостиную, где его виолончель лежит возле ни разу не зажженного камина.       — Тогда ешь, Дазай. Тебе понадобятся силы.