Sinner

      Когда ему сказали, что он примет ванную, Дазай ожидал чего-то приятного.       Вместо этого, Фёдор за запястье затаскивает его в комнату, где вода уже включена, а ванная почти набрана. Пар достаточно густой, чтобы начать обволакивать его обнаженное тело. Он поскальзывается на влажной плитке, но хватка Достоевского становится лишь крепче и его дергают вверх.       Когда они подходят к ванне, Фёдор толкает его внутрь, вышибая землю из-под ног Дазая так, что он с громким всплеском падает назад, ударяясь головой о бортик. Вода такая горячая, горячая, очень горячая!.. Но его телу так кажется из-за контраста с температурой в доме Достоевского. Вспышка жара резкая, но быстро стихает.       Когда он выныривает, то слышит звук слива в углу, куда с шумом стекает переливающая через край вода. Он задыхается и кашляет, потирая глаза. Когда Дазай снова видит, его зрение затуманено. Из-за удара об бортик у него кружится голова.       Постепенно проступающая из пара фигура Фёдора опускается на колени рядом с ним, и Дазай вздрагивает, слишком боясь смотреть прямо на него, но при этом удерживая мужчину в поле зрения. Его сердце бьется, спешит, желая вырваться из тела.       Фёдор снял свою накидку. Он остался в чёрной водолазке и единственное белое пятно на нём — перчатки. Дазай задумывается о том, а не специально ли выбран этот цвет, чтобы наглядно показать — мужчина никогда не прикоснется к нему голыми руками.       Грешник.       Рука Фёдора сжимает его челюсть, большой и указательный пальцы впиваются снизу. Больно. Дазай жалобно вскрикивает.       Достоевский его отпускает. Похоже, он собирался что-то сделать — лейка от душа у него в руке, а большой палец на переключателе. Его лицо становится пустым и испытующим, когда Дазай осмеливается взглянуть, тем временем прижимая одну из забинтованных рук к саднящей челюсти.       Ему требуется время, чтобы успокоиться и заговорить. От всего происходящего у него кружится голова и ему трудно произносить слова.       — Ты сказал, что не тронешь меня, — говорит он наконец и его голос настолько тихий, что Дазай с трудом себя слышит. Он неуверенно тянется вперёд за опорой и до побеления костяшек сжимает бортик ванной.       Волосы Фёдора становятся влажными от пара, они кажутся ещё более чёрными, когда он смотрит на Дазая глазами из драгоценных камней.       — Именно так. И я не трогал тебя, какое-то время. Но это не продлится вечно. Очевидно что ты это знаешь.       Дазай погружается в воду до тех пор, пока она не обнимает его за плечи. Бинты с его тела всплывают на поверхность, размокая и превращаясь в спутанную паутину на поверхности ванной. Его пронизывает ощущение холода, которого не должно быть в такой горячей воде. Он не хочет, чтобы бинты пропадали. Он не хочет, чтобы Фёдор видел его по-настоящему голым. Он не хочет, чтобы ему снова навредили.       Но Фёдор прав. Перед тем как пойти в ванную, он оставил Дазая на кухне и вышел. Куда-то. Парень не знал куда. Может, чтобы покурить. Но он дал Дазаю стакан холодной воды и позволил ему сесть на стул, и даже не приказал ему убирать беспорядок на полу.       Дазай сидел там долго, а Фёдор все не возвращался. Он медленно пил воду, пока его живот скручивало от беспокойства, потому что он не мог осознать происходящее. Ему оставалось лишь смотреть на гранитную стойку вокруг раковины, на тонкие прожилки золотого и коричневого, до тех пор, пока он не стал различать только их.       И Фёдор действительно не причинял ему боль, потому что его там и не было.       Когда он вернулся, снимая свои покрытые снегом кожаные сапоги, от него пахло сигаретным дымом.       Он забрал оставшуюся у Дазая воду и вылил ее в раковину, молчаливым жестом приглашая парня следовать в ванную. Фёдор заставил его ждать снаружи, пока набирал воду.       И всё это время он действительно не причинял Дазаю боль. Возможно, времени прошло больше, чем думал юноша. Но сейчас время вышло, и Дазай не заслуживает большего. Все просто, если так подумать. Возможно, он даже может понять смысл происходящего.       Струя воды попадает ему прямо на лицо, заставляя давиться и кричать, пытаясь отвернуться в сторону, лишь для того, чтобы вновь и вновь сталкиваться с кипятком. Его руки скользят вдоль ванной, из-за чего тело падает вниз и уходит с головой под воду.       Рука в промокшей насквозь перчатке хватает Дазая под локоть, резко дёргая вверх и вынуждая спиной прижаться к наклонному краю ванной. Струя воды снова направлена на его лицо, только теперь Фёдор держит его за волосы, не позволяя двинуться с места, и его крики, вместе с отчаянными попытками вырваться, не приносят никакого результата.       Он давится, случайно вдыхая воду через нос и рот. Он плюётся и кашляет. Задыхается. Он дёргается, не смотря на хватку в своих волосах, используя бортик ванной как рычаг. Рука Фёдора не поддаётся и в пальцах мужчины зажато слишком много каштановых прядей, чтобы Дазай мог освободиться, вырвав их.       Его лицо немеет.       Достоевский отпускает его и он задыхается от того, сколько кислорода вдыхает за раз. Опустив плечи, Дазай закрывает лицо дрожащими ладонями, прислушиваясь к тихому стуку капель, разрушающих пугающую тишину со стороны мужчины.       Его сердце, бьющее по ушам набатом, никак не замедлится. Мышцы всего тела дрожат, а по коже пробегают мурашки. Он этого не хочет. Он не хочет ничего, кроме пары минут покоя, которые будут позволены ему лишь в отсутствии Фёдора. Он просто хочет отдохнуть.       — Зачем ты это сделал? — спрашивает Дазай с дрожью в голосе, когда вновь может формировать связные предложения. — Что я такого сделал?       — Твоё выражение лица было очень непривлекательным. Я решил, что тебе нужно об этом знать.       Дазай медленно поднимает голову, пока его глаза не выглядывают из-за кончиков пальцев, защищающих лицо, и его тело остаётся напряжено, в ожидании нового удара.       — Ты не сказал мне, какое выражение лица сделать.       Он должен был знать? Разве нельзя удержать Фёдора от того, чтобы тот по прихоти не причинял ему вреда? Нет возможности перестать грешить?       — Ты не спросил меня о том, какое выражение лица я хочу видеть.       Сердце Дазая глухо бьется внутри; его сознание пытается найти быстрое решение. Но все это так… сбивает с толку. Он не знает, что думать и где искать ответ. Если он придумает что-то очевидное, то наверняка ошибётся и навлечёт на себя ещё больший гнев. Он просто должен выжить. Он должен выбраться отсюда. Возможно, по дороге он разберется, чего хочет Фёдор.       — Так какое выражение лица? — жалобно спрашивает он.       — Не то, что ты было у тебя до этого.       Дазай увядает, словно цветок, на который наступают из раза в раз.       — Я не знаю, каким оно было до этого.       — Конечно, ты ведь не видел себя в тот момент.       — Тогда как меня можно винить?       Выражение лица Фёдора сравнимо с камнем — оно настолько лишено эмпатии, что заставляет Дазая чувствовать себя человеком. А он практически никогда не чувствует себя человеком. Душевая лейка, лежащая в руке мужчины прямо поверх промокшей ткани штанов, также опасна как и оружие. Дазай не смотрит прямо на неё, но и не фокусируется на лице Фёдора.       Когда русский поднимает лейку душа, юноша задерживает дыхание и дёргается назад, пока его предают собственные ноги — они поскальзываются, утягивая обратно. Он карабкается, чтобы схватиться за противоположную стенку ванной. Но как только он цепляется и останавливается на полпути, душевая лейка с металлическим звоном ударяет его по бедру. От боли перехватывает дыхание, шок заполняет сознание.       Его ноги становятся словно желе — он тут же падает в хватку Фёдора.       — Ты не учишься, — шипит русский, своим горячим дыханием неожиданно отвлекая Дазая. Каким-то образом это успокаивает, у Фёдора, не смотря ни на что, тёплое дыхание. Как у человека.       Он не сопротивляется — позволяет Достоевскому опустить себя в воду. Как только его отпускают, Дазай сразу же отворачивается, переводя дыхание и пытаясь осознать происходящее. Его бедро саднит, вызывая нестерпимое желание прикоснуться, чтобы хоть как-то унять боль. Но он не хочет двигать руками, не когда они обёрнуты вокруг него, даря ощущение защищенности.       Нет, не защищенности. Он не может защититься, когда рядом Фёдор. Но если никто другой не будет держать его, то он сделает это сам.       Тень простирается над ним, колыхаясь аметистовыми глазами Фёдора на поверхности воды. Он видит свое собственное лицо, он видит внезапное изменение, происходящее с ним. Он видит, как его брови хмурятся, а зрачки сужаются, и это тот момент, когда он осознаёт.       Это то выражение лица, которое хочет видеть Фёдор.       Это источник всех его бед. Совсем не то, что он грешник. Не то, что он когда-то давно дрался с Фёдором — сейчас воспоминания кажутся лишь расплывчатой фотографией. Это выражение лица — единственная проблема.       Так что во всем этом есть смысл.       Руки Фёдора смыкаются вокруг его плеч, и он наклоняется, пока его губы не оказываются у уха Дазая, его тень еще больше колеблется от того, как дрожит в воде парень.       — На что ты смотришь?       Дазай чувствует, как что-то начинает закипать внутри, постепенно распространяясь по телу, достигая уголков рта. Когда он смотрит на свое отражение, капли разлетаются по нему снова и снова, он начинает смутно ощущать то, что чувствовал когда-то раньше. Триумф.       — Я знаю, чего ты хочешь, — говорит он, но его голос не хочет звучать громче морозного шёпота.       Руки Фёдора сжимаются на его плечах — там скоро появятся синяки, прямо под размокшими бинтами.       — О?       Дазай поворачивается к нему, чтобы разглядеть истинное лицо русского. Длинные чернильные ресницы, падающие к тлеющим глазам. Губы, которые больше напоминают острие ножа, готового порезать его в любой момент. Угловатые изгибы его бледного лица, полосы темного шелка. С мужчины капает вода, которую плеснул на него Дазай. Его одежда промокла настолько, что почти прилипает к телу, позволяя угадать очертания под ней.       Дазай имитирует лицо, которое увидел в своем отражении. Он так много практиковался, что сейчас ему это легко даётся. Он хмурит брови, смягчает взгляд и слегка приоткрывает губы.       — Это то, что ты хочешь видеть? Ты просто жаждешь моей боли.       Пальцы Фёдора впиваются в его руки. Выражение его лица больше не притворство — Дазай зажмуривается, когда чувствует настоящую боль. Он все равно смеётся не — давится. Пусто и влажно.       — Не предполагай, что знаешь о намерениях Бога.       Дазай поднимает руку вверх, словно хочет ударить или защититься, но быстро передумывает, опуская ладонь на рубашку Фёдору, сжимая ткань на груди, тяжело и медленно дыша.       — Но я знаю. Я знаю. Именно поэтому ты злишься на меня.       — Злюсь? Нет никакой злости, только коррекция. Ты никогда не должен притворяться, будто знаешь, чего я хочу, Дазай.       — Я не притворяюсь! — громко и сбито настаивает он в ответ.       — Это ты злишься, Дазай. Не переноси свои чувства на меня.       Торжество ускользает, тусклая улыбка исчезает с его лица. Слова Фёдора спугнули их, заменив их гневом, который, по его словам, Дазай испытывает. Он думает, что это правда, он злится, и что русский сам виноват, поселив это чувство у него внутри.       — Почему ты не оставишь меня в покое? Зачем ты меня мучаешь? — умоляет он. — Лишь для того, чтобы увидеть мою боль. У тебя нет другой причины для этого! Почему ты это не признаешь? Почему? Потому что тебе стыдно за то, что я узнал раньше, чем ты мне сказал?       Фёдор грубо разворачивает его лицом к себе. Колени Дазая бьются о бортик ванной под водой.       Достоевский поднимает душ в своей руке, а потом перегибается через парня, выкручивая кран у того за спиной. Когда Дазай оборачивается, то видит, что температура воды отрегулирована на самую горячую.       — Мне не нравится, когда кто-то столь невежественный ко мне, указывает чего мне хотеть. Мои намерения не тебе разгадывать.       Паника разгорается внутри подобно лесному пожару. Слышится всплеск воды, когда Дазай дёргается вперёд, а затем шипение и волна пара из лейки душа. Парень издает сдавленный звук, слепо скребя руками в попытке нащупать что-нибудь, что угодно. Тело Фёдора — это все, что он находит, и сокрушительная сила толкает его вперед, обнажая спину, стягивая бинты. Его лоб сталкивается с грудью Фёдора. Его ноги ударяются о противоположную стенку ванны.       Обжигающая вода стекает между его лопаток, вырывая испуганный крик из горла, заставляя его сильно выгнуться и царапнуть Фёдора за плечи. Русский держит его крепко, и когда Дазай бьется и кричит в отчаянии, пытаясь вырваться, то лишь усиливает свою хватку, настолько, что кажется будто пальцы Достоевского прожигают кожу, ломая кости.       Он дёргается и трясётся, но не может освободиться, вода с каждой секундой обжигает все сильнее, словно на него постепенно выливают ведро с раскалёнными лезвиями. Его кожа плавится. Он уверен.       — Сколько времени тебе нужно, чтобы понять? — голос Фёдора спокойный, но при этом перекрывает рваные крики Дазая, оставаясь самым громким в комнате, даже не повышая тона.       Кран закрывается, и Дазай хватает ртом воздух, погружаясь в воду и опуская голову, пока Фёдор не поднимает его обратно. Он перетаскивает парня через край ванны — бортик задевает и давит на каждое ребро. Дазай падает животом на пол, не в силах удержаться на ногах.       — А-гх!       — Сколько мне нужно наказать тебя, чтобы ты понял? — его обнаженной спины касается холодный воздух, когда Фёдор выпрямляется. Мурашки пробегают по телу.       Мокрый и холодный сапог цепляет его под мошонку, вновь утаскивая в обжигающую множеством игл боль. Дазай давится собственным криком, цепляясь за пол в попытке уползти, не в силах уйти от ботинка русского.       — На сколько мне нужно уйти, чтобы ты осознал, что я — твоя жизнь?       Он чувствует, как его кожа стягивается и сморщивается, словно под кислотным дождем. В горле пересохло. Его голос охрип.       — Х.. хва… т-тит, — он пытается закричать, но раздаётся лишь шепот. Дазай скользит пальцами по грубой, мокрой от воды плитке, пока они не начинают кровоточить и болеть.       Все снова останавливается. Ботинок уходит из под него, и он бессильно растягивается на полу. Его грудь вздымается, пытаясь вдохнуть воздух, которого почти нет. Дрожа, видя призрачную фигуру Фёдора рядом, Дазай пытается придумать, что сказать, чтобы остановить боль в третий раз. Но сказать нечего. Достоевского невозможно остановить.       Фёдор бьет его под рёбра, переворачивая. Его рука с глухим стуком ударяется о бортик ванной, а бёдра дергаются, когда он оказывается обнаженным и беззащитным. На нем нет даже бинтов — они размокли и забили собой слив. Все шрамы на его теле выставлены напоказ, моля о защите.       — Н-не… н-на… до…       Он знает что должно произойти. Он ненавидит то, что знает. Он ненавидит то, что так хорошо может читать язык тела.       Фёдор освещен, окутан ярко-белым, напоминая неровный силуэт, нависающий над Дазаем. Он поднимает душевую лейку в руке. Русский снова включает кран. Ботинок поднимается вверх, опускается на его живот, вдавливая в пол.       Затем жгучая, неумолимая боль разливается между ног Дазая. Вода обжигает самые чувствительные участки кожи. Его разум словно разрывается на миллион частиц, а зрение теряет фокус, тело выгибается, пока ноги взлетают в воздух. Он слышит собственный крик, слышит, как тот перерастает в безутешные рыдания, чувствует, как голос царапает ему горло. Дазай закрывает свой член полупарализованными руками, пытаясь защитить его от струи жидкого огня, при этом обжигая пальцы. Но Фёдор хватает его за запястья и оттягивает в сторону. Дазай не может вынести этой боли, он не может.       Парень сопротивляется и плачет до тех пор, пока это не перерастает в безудержную истерику. Пытка продолжается вечность. Он пытается вывернуться из-под ботинка, но его живот сводит судорогами, сбивая дыхание.       Он лучше умрет, чем продолжит терпеть эту боль. Он предпочёл бы быть похороненным заживо.       Дазай чувствует, как агония поглощает его мозг, вытесняя все из головы, толкает его в воздух, заставляет уйти куда-то в другое место, куда-то далеко. Его глаза начинают закатываться, он видит над собой изгибающийся потолок. Дазай падает.       А потом, все прекращается.       Прекращается.       Боли больше нет. Вода выключается.       Он слышит шипение, которое постепенно исчезает, словно поднимаясь из глубин океана. Он думает, что это его кожа издаёт такой звук. Наверное, она плавится.       Дазай поднимает голову, но она кружится и ему слишком жарко. Он видит своё тело и его руки тянутся к красной обожженной коже. Пятна расходятся вдоль его таза, бедер и члена. Он фокусируется на фигуре Фёдора, все еще безликого в свете ламп, стоящего на коленях между его ног, раздвигающего их одной рукой. Русский говорит слова, но те повисают пузырями в воздухе. Полупрозрачными и тонкими. Почти незаметными после ужасного шума в ушах парня.       Уже неважно что говорит Фёдор. Дазай теряет сознание. Он не контролирует то, как его раскалывающаяся от боли голова падает на плитку, со стуком ударяясь.       Тьма поглощает его.