Как писал Бродский

Антон не был совсем уж наивным придурком, и он с самого начала понимал, что побег в другой город – даже не переезд, а именно, блять, побег – ничего не решит. Но то ли надежда правда умирает последней, то ли в восемнадцать лет ты ещё не успеваешь полностью разочароваться во всём, но первые месяца полтора Антон действительно с большими от переполняющего его восторга глазами ходил по Питеру, смотрел по сторонам и верил в то, что начинается новая глава в его жизни и он обязательно разберётся со всем этим дерьмом. Спойлер: Антон нихуя ни в чём не разобрался. Но по крайней мере он справедливо решил, что ходить по питерским улочкам – это лучше, чем прятаться за воронежскими гаражами, и, в принципе, это единственный плюс, который он смог найти. Ах, да, ещё Антоном вроде как гордится его мама. Ну, Шаст на это очень сильно надеется. И сейчас Антону двадцать, он на третьем курсе какого-то херового менеджмента в каком-то таком же херовом университете (но, опять же, лучше шарага в Питере, чем шарага в Воронеже, может, в качестве образования и нет никакой разницы, но слово «Санкт-Петербург» здорово пускает людям пыль в глаза). Антон работает в театральном буфете, каждый месяц присылает маме немного денег, тратит большую часть своей зарплаты на сигареты, безбожно проёбывает пары, в душе не ебёт, куда идти работать после выпуска, и немного побаивается этого самого выпуска, прекрасно понимая, что если первые два курса пролетели быстрым круговоротом бессмысленных пар, противных преподов, экзаменов, подработок и голодных ночей, то, весьма вероятно, другие два года промчатся точно так же. А ещё вроде как у Антона немного экзистенциальный кризис и, возможно, шутки про то, что ему на день рождения можно было бы подарить курс у психолога (или психотерапевта? Антон особо не разбирается в этом) не такие уж и шутки. Но психолог – это дорого, а Антон – суровый воронежский мужик, а в Воронеже не бывает никаких депрессий, есть только «дурь в голове». И не то чтобы всё прямо очень плохо. Просто иногда Антон переходит один из ёбанного множества мостов в Петербурге, смотрит на тёмную гладь шумной Невы и думает а может? Но мама расстроится, а маму Антон любит очень сильно и искренне, и он хочет только того, чтобы она была счастлива, потому что если кто-то в этом ёбанном мире и заслужил счастья, так это мама, зажатая воронежскими пятиэтажками, неудавшимся браком, разбитым сердцем, такими же разбитыми дорогами и разбитыми зелёными глазами четырнадцатилетнего мальчика, наивно ждущего до двенадцати ночи, что отец придёт хотя бы на день рождения, ведь он это обещал. В принципе, это было далеко не первое обещание, которое отец не сдержал, но Антону исполнялось четырнадцать, у него первый паспорт, вера в то, что он уже взрослый, и неловкое поздравление по телефону, потому что Антона и отца связывает только свидетельство о рождении и отчество «Андреевич», а, по сути, они уже совершенно чужие люди. Сейчас Антон с высоты своего двадцатилетнего жизненного опыта может заявить: близкими они никогда и не были. Но не суть. Антон живёт, как может. Ходит на работу, сдаёт домашние работы, честно пишет сам курсовые, потому что насмотрелся на то, как преподаватели отказывались принимать купленные рефераты у других студентов. Денег Антону жалко, написать плохо он сможет и сам, поэтому Шаст сдаёт всё в последний момент с горящей жопой и клятвенными обещаниями в следующем семестре взяться за ум. За ум Антон, разумеется, не берётся, но берётся за разные подработки, на первом курсе хватается за КВН, следуя своим молодым мечтам о юморе, но шутки Антона никому не всрались точно так же, как никому не всрался Антон в этой ебаной Северной столице. Питер, конечно, не Москва, но в нём тоже хватает людей. А особенно много тут каких-то «творческих личностей», которые по Невскому ходят с крашенными ногтями, волосами и глазами, пьют энергетики и на последние деньги покупают шаверму (ох уж эта северная интеллигенция). И все эти люди обивают пороги художественных академий, театров, различных кастингов, выставок и прочего дерьма. Да ходить далеко не надо, Антон с ними работает. И все эти люди пытаются урвать кусочек если не славы, то хотя бы какой-нибудь работы по специальности. Но в итоге урывают они только пиво по акции, ночью гуляют по городу, пропускают начало навигации в Питере и оказываются по ту сторону разведённого моста с невозможностью заказать такси, потому что по ночному тарифу выходит слишком уж дорого. А помимо этих непризнанных гениев, которые уже сами начинают сомневаться в своей гениальности, есть ещё и те, кто пытается получить нормальное образование, потом нормальную должность с нормальной зарплатой, но Питер пусть и лопается от офисов, столов с древними компьютерами и неудобными креслами всё равно на всех не хватает. И люди что-то мельтешат, пытаются навариться на туристах, впихивая им речные прогулки (по приезде Антон тоже на это повёлся, но закатное небо над рекой и вид на Исакий и Петропавловку с Невы всё равно стоил того), разочаровываются в себе и смотрят на свои разбитые мечты, из гордости не желая возвращаться в родные города. Возможно, тем, у кого родной город – Питер, ещё хуже, ведь у них нет безопасной гавани в виде посёлка городского типа, где всегда найдётся работа, жилой уголок и гречка на полках единственной «Пятёрочки». Хотя не то чтобы Антон прямо знаком с коренными петербуржцами, может, он и ошибается. В чём Антон не ошибается, так это в том, что все эти молодые люди, с пафосом исправляющие «билетёр» на «капельдинер», наивные дураки, если искренне верят, что то, что они работают в театральном гардеробе за копейки и бегают на балкон смотреть спектакли, поможет им пробиться на сцену. Но они думают, что их-то великий талант заметят, на перерывах в подсобке обсуждают свои училища, своих мастеров и свои посредственные стихи. Антон смотрит на них с доброй улыбкой, работает в своём буфете, получает чуть поменьше, чем выходило с чаевыми официантом, но после того, как у него ушёл стол на десять тысяч и счёт пришлось оплачивать из своего кармана, Антон особо не рвётся обратно в ресторан. В конце второго курса он оказался в питерском театре, на третьем пришёл снова (начался новый сезон) и особо не хочет что-либо менять. Антон смотрит на молоденьких парней и девушек из театральных училищ, смотрит на сорокапятилетних мужиков, которым он предоставляет отчёты из кассы, ведёт учёт продукции и даже вполне нормально общается с администратором, Ириной, симпатичной девушкой на пару лет старше, которую бог знает как занесло в театр, но Шасту не то чтобы особо интересно. Он здоровается с милыми бабулями, которые уже лет двадцать продают программки и которые всегда предлагают Тоше выпить чаю. Он курит с охранниками, а ещё с актёрами и актрисами, которые не то чтобы прямо сторонятся Антона, но особо с ним и не разговаривают: у них там своя труппа, своя тусовка, свои репетиции и свои алеющие щёки от ора режиссёра, и им особо нет дела до каких-то студентов, продающих бутерброды и вино в антракты. Но все они вежливо здороваются, пару раз устраивают этот пресловутый small talk, стреляют друг у друга сигареты и узнают, пришла ли уже Ольга, Елена Николаевна или Сергей Борисович. Антон честно работает, пытается выбить у Иры побольше смен, пару раз даже смотрит спектакли и забивает себе голову тем, что ему надо платить за общагу и что ему надо купить стиральный порошок, потому что мысли о низменном очень здорово вытесняют мысли о том, что же, блять, Антон делает со своей жизнью.

***

Нет, на самом деле Антон не совсем уж бесталанное чмо, не совсем уж он представитель серой массы, который идёт по избитому пути школа-институт-работа-семья-работа-смерть, смотрит телевизор, пьёт пиво, ничего не хочет, ни к чему не стремится, брюзжит, ворчит, но ничего не меняет, потому что изменения – это активные действия, а к ним этот филистер (видите, Антон тоже чего-то понабрался в своём Питере, не всё же ему довольствоваться только воронежскими «блять» и «ёб твою мать») не привык. Антон – несуразный парнишка, слишком добрый, неуклюжий, с подвижным лицом, громким смехом, возможно, даже с небольшим талантом к юмору, но с большими бедами с башкой. Антон восемнадцать лет жил в Воронеже, играл в КВН, подружился с Димкой, стоматологом на шесть лет старше, который даже звал его, Антона, в театр импровизаций. И Антон согласился бы, честно, согласился бы. Но в Воронеже ему было тошно. Он хотел сбежать. Он наивно верил, что в обществе других людей Антон сам сможет стать другим. Сможет забыть то, что было, сможет начать с чистого листа. Сможет через четыре года вернуться к маме с дипломом, с новой работой и с подарками. Сможет разобраться в себе и понять, чего он действительно хочет. Антон любил юмор, любил шутить и любил вызывать у людей если не смех, то хотя бы улыбку. Но Антону казалось, что он не горел всем этим настолько сильно, чтобы посвящать этому жизнь. Он участвовал в КВН, потому что это было прикольно. Антону льстило, когда ему аплодировали и когда его хвалили. Но Антон смотрел на Поза, который ночами просиживал в своём этом театре, репетировал, читал книжки и закидывался нездоровым количеством кофеина, и понимал: Антон не готов на такие жертвы, потому что Шаст не настолько всё это любил. А, может, и любил. Антон ни в чём уже не уверен, потому что за два года жизни в Питере ему не открылись никакие инсайты, зато открылись новые поводы для сожалений. Но жить в Воронеже не хотелось. Не хотелось жить в сером маленьком городке, в котором есть восемнадцать горьких лет жизни, что хочется вычеркнуть из памяти. А Питер манил новыми возможностями, разводными мостами и высоким небом над Невой. Антон хотел найти своё место в жизни и поэтому сбежал из единственного места, в котором его искренне любили. Но зато им вроде как гордится мама, он вроде как получает высшее образование, у него вроде как есть работа, вроде как есть хорошие знакомые, вроде как есть Позов, с которым всегда можно бухнуть, когда на каникулах Антон возвращается в Воронеж. А вроде как Антон идет по улочкам Питера, смотрит на небо и даже громкой музыкой в проводных наушниках не может заглушить свои мысли. Нахуя всё это? Нахуя он идет туда, куда идёт? Что он любит? Чего он хочет? К чему стремится? Может, эти дураки, пытающиеся прорваться на сцену, не такие уж и дураки? У них по крайней мере есть мечта, а Антон даже этим похвастаться не может. И кто из них более несчастен: они со своими разбитыми надеждами или он со своим отсутствием каких-либо грёз? Если мир действительно двигают романтики, то Антон тогда оказывается ненужным балластом. Так себе перспектива.

***

С Арсением Антон знакомится в театре. Ну, как знакомится, Антон просто перед началом смены пересчитывает те деньги, что дали ему на размен, и аккуратно раскладывает мелкие купюры по отсекам в ящике, и вздрагивает, когда слышит: – Миллиарды свои пересчитываешь? Антон резко поднимает голову и первое (и единственное), что он замечает – это пронзительные голубые глаза, такие яркие, что всё остальное лицо даже не отпечатывается в памяти. Шаст смотрит на то, как мужчина проходит к нижнему ящику одного из шкафов и достаёт две коробки с фужерами (обычно весь реквизит хранится в каком-то бесчисленном множестве гримёрок, комнат и подсобок, в котором Антон и не был, но недавно проводилось что-то типа мероприятия «для своих» после премьеры (и за него Антону даже доплатили полторы тысячи, он считает, что это успех), и людей было что-то многовато, после зрителей ещё не всю посуду успели помыть, так что в первый раз за длительное время в эти фужеры налили не зелёный чай, призванный на сцене изображать шампанское, а настоящее игристое вино). Мужчина же приоткрывает коробки, пересчитывает бокалы, а Антон хмыкает: – Если бы. Арсений (тогда Антон ещё не знал, что это Арсений, Антон вообще практически никого не знал по именам, кроме Иры и других официантов, да он и проработал только пару недель) сказал что-то ещё, Антон неловко, но искренне посмеялся, и они разошлись. Сейчас же они периодически сталкиваются в коридорах, иногда кивают друг другу, иногда – проносятся мимо, подстёгиваемые каждый своим: Арсений – ором режиссёра, Антон – администратора. Шаст раза два видел Арсения в курилке (курилка – это кусок асфальта метр на метр перед чёрным входом), но актёр не курил, а либо флиртовал с какой-нибудь хорошенькой артисткой, либо разговаривал по телефону. Антон же обычно на этом пяточке в пару затяжек заканчивает сигарету, тушит её, прилежно выкидывает в урну, чувствуя себя всегда неловко, когда рядом с ним стоит кто-то из труппы: эта творческая тусовка общается между собой, пиздит о своей службе в театре, и Антону легче уж разговаривать с пятидесятилетними охранниками, которые вместе с ним жалуются на подорожавший проезд. С Арсением Антон снова сталкивается осенью: у них начало сезона, премьеры и празднование этих премьер, за которые Антону доплачивают, поэтому он прилежно смотрит, как бухают актёры, провозглашая тосты костюмерам, режиссёрам, световикам, художникам и друг другу. И актёры обсуждают, какой сегодня, вчера и позавчера был зал, курят электронки прямо в помещении и радостно улыбаются, когда Антон успевает вовремя открывать новые бутылки. Потом все разбредаются, видимо, продолжают праздновать где-то ещё, а Антон и ещё парочка официантов остаются собирать бокалы, протирать столы и складывать остатки еды, которая ещё дня два будет служить артистам обедом. Ах да, ещё они с ребятами без каких-либо уколов совести из открытых и практически пустых бутылок кое-как собирают себе по бокалу (в их случае – по пластиковому стаканчику), тайком и быстро выпивают, закусывают остатками пирожных и принимают самый невинный и занятый вид, когда в зал заходит Ира, намереваясь объяснить, куда потом поставить кассеты с бокалами. Её внимательно слушают, ей предоставляют все пустые бутылки, которые она пересчитывает, и ещё несколько неоткрытых, которые она забирает с собой. Она им сочувственно улыбается и вызывает себе такси. Антон же с сожалением смотрит на цену такси по ночному тарифу, думает, что до открытия метро всего лишь часа два-два с половиной, и он вполне может себе позволить зарыться в каком-нибудь одном из множества подсобных помещений, укрыться своей курткой и немного поспать на неудобном диване. Завтра суббота, пар нет (да даже если бы они и были, Антон бы всё равно их просрал, но сейчас не об этом), следующий спектакль часа в четыре, так что Шаст спокойно успеет съездить в общагу, помыться, урвать ещё немного часов сна и потом снова вернуться в театр разливать тучным дяденькам коньяк и молоденьким девушкам шампанское. Антон из гардероба берёт свою куртку, идёт по тёмным коридорам, благоразумно обходит кабинеты начальства (он знает, что у них там за закрытыми дверями продолжение банкета с дорогим виски и красной икрой), тихо скрипит дверью, кидает свой рюкзак на диван и только тогда замечает в углу Арсения. Теперь Антон уже знает, что Арсений – актёр, у него много главных ролей, он вечно что-то носится по театру, пьёт слишком много кофе и услужливо открывает двери девушкам. Эти самые девушки краснеют, говорят ему: «Ну ты и лиса», – но им приятно, и они улыбаются, когда у них из рук Арсений забирает коробки с реквизитом. Арсений какой-то слишком джентльмен, но всё это у него выходит как-то естественно, непринуждённо и искренне, хотя и не без присыпки из флирта. Арсений чертовски хорошо смотрится в костюмах, Антон один раз его видел даже на сцене (Шаст зарылся за прожекторы и смотрел Мольера с ещё одним официантом. Конечно, они пришли уже после начала и ушли до самого конца, а Антон со своим Воронежем за плечами весьма далёк от искусства, но ему даже понравилось (видимо, Питер проходит не совсем уж бесследно)). Арсений сидит на кресле в углу, перед ним маленький столик, на столике что-то алкогольное, а в комнате единственный источник света – плохо горящие лампочки у одного из зеркал. Антона хватает только на неловкое: – А, ой, – и он замирает, беспомощно оглядываясь на кинутый на диван рюкзак: из-за него Антон не может просто поспешно закрыть за собой дверь и скрыться. – Что ты здесь делаешь? Разве там ещё всё не закончилось? – спрашивает Арсений, подливая себе в пластиковый стаканчик что-то крепко алкогольное, наверное, либо коньяк, либо виски. – Закончилось, – согласно кивает Антон. – Просто метро закрыто, и я подумал.., – он замолкает, так и не договорив, но Арсений понятливо кивает и, отпив, говорит: – Хочешь выпить? Если не хочешь, то можешь ложиться: диван здесь удобный, по личному опыту говорю. Со своей стороны обещаю не мешать. Антон мнётся: с одной стороны, они не то чтобы прямо знакомы, вряд ли Арсений так уж хочет выпить с ним и, вероятнее всего, предложил только ради приличия (или ему просто нет никакого дела до того, кто будет его собутыльником?), с другой стороны, ложится спать, пока в углу кто-то глушит в одиночку вискарь (Шаст разглядел этикетку), тоже как-то неудобно. Антон вспоминает о бутербродах в рюкзаке и надеется на то, что Арсений достаточно добропорядочный для того, чтобы его, Шаста, не спалить начальству: – Хотите бутерброды? Арсений тихо смеётся: – «Хотите»? Я не такой уж и старый, чтобы ко мне обращаться на «вы». А от бутербродов, пожалуй, не откажусь. Антон молится о том, чтобы в темноте не были заметны его покрасневшие уши: пусть он и рос в Воронеже, мама воспитала его хорошо, и Антон знает, что с малознакомыми людьми (особенно, если они старше), нужно говорить на «вы». Но Шаст подхватывает рюкзак и плюхается на другое кресло рядом с Арсением, налившим уже Антону виски в непонятно откуда добытую кружку. Антон же на стол кладёт завёрнутые в фольгу бутерброды с сёмгой и с колбасой и на не озвученный вопрос Арсения отвечает: – Они идут под списание. По идее я должен был их выкинуть, но я бедный студент, так что я просто-напросто их спиздил, – уже произнеся вырвавшееся «спиздил», Антон прикусывает себе язык, потому что, блять, ещё недавно он что-то разглагольствовал про воспитание и про «вы», а теперь он не самым элегантным образом признаётся в недобросовестном выполнении своих обязанностей. Нет, конечно, все другие официанты тоже норовят полакомиться остатками еды, но это не значит, что об этом нужно докладывать каким-то актёрам, пусть и красивым. Но Арсений лишь говорит: – Ненавижу рыбу, – и берёт бутерброд с колбасой.

***

Антон сперва очень боится, что из Арсения посыпятся эти глупые и избитые вопросы из серии «на кого учишься?» и «а после выпуска где работать будешь?». Но Арсений с удовольствием ест, с таким же удовольствием, если не с большим, пьёт и спрашивает у Антона, был ли он на каких-нибудь спектаклях в их театре. Шаст честно отвечает, что был на Мольере и что ему даже понравилось. Арсений, видимо, переоценивает знания Антона и его же тягу к искусству, и начинает разговор о литературе, но если Шаст знает, что Мольер – это какие-то сатирические комедии, то это не значит, что он знает, что Мольера вроде как (не)много обосрал Стендаль*. Но Арсений ему об этом рассказывает с увлечением, то ли радуясь, что кто-то действительно слушает его разглагольствования, то ли, не будучи в состоянии придумать что-то иное, что они могли бы обсудить, довольствуясь той темой для разговора, что есть. И Антон слушает, правда слушает. И ему даже интересно. Но больше его поражает, что вот, перед ним сидит вроде как пиздец умный чувак, этот чувак затирает ему, Антону, что-то про французскую литературу, про Расина, про срачи романтиков и про кучу других вещей, но все эти рассуждения о высоком и прекрасном перемежаются с «он был такой еблан», «а их тогда нахуй послали», «вот он там-то и выебал их всех». И всё это как-то органично, и даже немного завораживающе, и Антон сидит, открыв рот, и ест бутерброды с сёмгой, любезно предоставляя все с колбасой Арсению. Потом Антон узнает, что у Арсения репетиция в восемь утра и что он решил уж не ехать домой, потратив хуеву тучу времени (цитата) на дорогу, а остаться на ночь в театре, как делал тысячу раз до этого и как делали тысяча людей до него. А после Арсений с искренним интересом спрашивает, откуда Антон, и, получив ответ, продолжает: – Никогда не был в Воронеже. Что у вас там есть классного? И Антону хватает неосторожности сказать: «Ничего», – и он получает на это чуть ли не лекцию о том, что свои города надо любить и что в каждом городе есть что-то хорошее. – У вас там сто процентов есть хотя бы памятник Ленину на площади Ленина, потому что это есть в каждом городе России. А вообще, вот ты прожил там столько времени, неужели нет воспоминаний о каком-нибудь красивом месте? Антон пытается рассмеяться и говорит, что Ленин с вытянутой вперёд рукой у них тоже имеется. Потом Шаст даже вспоминает Петровский сквер (они там бухали на выпускной), пару соборов и памятник коту, но Арсений пьяно машет ладонью и, когда Антон замолкает, мужчина, подперев лицо рукой, спрашивает: – А вот твоё любимое место? Вот прям любимое. Пусть будет этот гараж какой-нибудь, или клуб, или курилка у школы, но давай, расскажи мне, что любишь именно ты. Антон садится на свои руки, смотрит на кружку, которой Арсений заботливо не даёт опустеть, и думает, что его главная проблема как раз и заключается в том, что он нихуя не ебёт, что же он любит. Но Шаст лишь произносит после небольшой паузы: – Чернавский мост, – и спешит продолжить: – Каменный тоже классный, но река у Чернавского шире. – Любишь мосты? – тепло улыбается Арсений. – В Питер ради них переехал? Их тут просто дохуя, – и он забавно растягивает последнее слово, произнося его по слогам. – Можно и так сказать, – пожимает плечами Антон, задумчиво выпивая, вспоминая об оставленном где-то позади Воронеже, который кажется уже каким-то неродным. Петербург, кстати, за два года родным тоже не стал. Они немного молчат, а потом Антон решается: – А у тебя..? Арсений поднимает на него глаза и сразу улавливает чужую мысль. Антон даже не удивляется, когда слышит чужой ответ, потому что, кажется, по-другому быть просто не может: – Драматический лицейский театр. Они еще немного сидят, тихо говорят и так же тихо улыбаются, а потом Антон пьяно прикрывает уставшие глаза, укрывается даже не курткой, а пледом, добытым Арсением в каком-то правом углу, и первый раз в жизни влюбляется.