Как писал Бродский

Ладно, не то чтобы прямо влюбляется. Антону для этого не хватает внутренней рефлексии, да и вообще, не бывает так, чтобы человек с самого начала понял, что он влюбился. Обычно осознание накатывает неожиданно и либо в совершенно неподходящий момент, либо в момент совершенно обыденный, либо в момент до ужаса нелепый. И человек просто смотрит на чужую улыбку, или сам улыбается, смотря на чужое сообщение, или просто выкидывает мусор и вспоминает чужие искрящиеся глаза, а потом сердце как-то всё сжимается, и человек замирает с глупым выражением лица и с таким искренним удивлением, потому что неужели, вот это и есть любовь? И у Антона ещё не было такого момента, он просто просыпается на следующие утро, укрытый пледом, и оглядывается по сторонам: гримёрка пуста, телефон услужливо показывает восемь утра, Арсений, видимо, уже на сцене получает пиздюлей от режиссёра (за время работы в театре Антон понял, что актёров на репетициях никто хвалить не планирует, иногда ему даже становится их немного жалко). И Шаст потягивается, беспомощно ищет что-нибудь попить, но даже пустой бутылки от виски не находит: видимо, Арсений тщательно замёл все следы их вчерашнего неблагонравного поведения. Антон с совершенно разбитым и помятым лицом едет на метро, претворяет в жизнь свой вчерашний план, правда, с опозданием на пару часов, но кому какая разница? А потом он снова едет в театр и совершенно без задней мысли на официальном сайте находит то, какой сегодня будет спектакль, и, даже не отдавая себе в этом отчёт, пролистывает чуть ниже, до выделенного жирным шрифтом «В ролях». Да, разумеется, Ира составляет им расписание, и в расписании всегда указано, есть ли антракты и, если они есть, то в каком количестве, и у Шаста нет никакой необходимости в том, чтобы просматривать афишу. Но это выходит как-то непроизвольно, непроизвольно же поднимаются уголки его губ, когда напротив имени персонажа стоит «Арсений Попов». И Антона даже не расстраивает то, что через запятую указано ещё одно имя: в мире Антона Шастуна не может быть такого, чтобы сегодня Арсений Попов не вышел на сцену. Стоит ли говорить, что в этот же вечер Антон идёт смотреть спектакль с балкона, с какой-то абсолютно абсурдной и необоснованной гордостью осматривая полный зал? И как-то так ещё одним эпизодом в жизни Шасиа становится Арсений. Антон не думает о нём перед сном, не вспоминает первым делом по утрам и не вздыхает с глупой улыбкой, смотря на мужчину на сцене. Нет, мальчишка просто периодически просматривает это «В ролях» на сайте, радуется, когда сталкивается с Арсением в коридорах и иррационально расстраивается, когда у него не получается переброситься с мужчиной хотя бы парочкой слов. Ах, да, ещё Антон стал чаще пытаться пройти посмотреть спектакли хотя бы мельком, и Ира бы абсолютно точно наехала на него, но Шаст прилежно чистит кофемашину и натирает бокалы, так что она лишь ограничивается простым предупреждением, сводящимся к тому, что из-за желания Антона нахаляву смотреть постановки не должна страдать его работа. Его работа не страдает. Тем более, Арсений же всё равно не играет каждый день.

***

Антон на самом деле (не)много заебался, но деньги никогда не бывают лишними, особенно, если ты – одинокий мальчик в большом городе из неполной семьи с твёрдым убеждением, тянущимся ещё с подросткового возраста, о том, что ему, Антону, надо помогать маме, которой никто никогда особо и не помогал (тем более – бывший муж). И у Антона слипаются глаза, и гудят плечи, и он устал натирать бокалы, а ещё он порезал ладонь нарзанником (и тут дело даже не в неуклюжести, а в лихорадочной поспешности, с которой Шаст открывал бутылки, делал капучино и виновато улыбался, говоря, что, к сожалению, у них нет кокосового молока (это, блять, не какой-нибудь Старбакс, это театральный буфет, какое в жопу кокосовое молоко)). Но Антон упорно стоит за стойкой, иногда перебрасывается уставшими и понимающими взглядами с девочкой, стоящей за барной стойкой напротив, и с парнем, бегающим с подносом по залу и собирающим грязную посуду. Ах да, ещё чистых бокалов чертовски не хватает, но Антон думает, что то, что он для вида протёр грязные тряпкой, вполне убило всех микробов (в любом случае, выбора у него особо нет, так что он либо наливает вино в эти бокалы, либо получает пиздюлей из-за того, что бокалов у него нет). Ну, ещё Антон невольно улыбается, замечая Арсения. Мужчина уже переоделся, и он ходит в чёрной рубашке, в очках и брюках, и, если бы Шаст хоть немного разбирался в человеческих чувствах (хотя бы своих), он бы заметил, что коленки у него подкашиваются вовсе не от усталости. Но Арсений расхаживает по залу, скромно улыбается с парочкой других актёров, когда какие-то важные дяденьки и тётеньки рассыпаются в комплиментах, а ещё внимательно слушает, когда в углу ему настойчиво что-то объясняет пожилой худрук. Сегодняшний спектакль Антон посмотреть не смог, да он даже и не надеялся на то, что у него это получится: все они были заняты приготовлениями не только к антракту, но и к небольшому банкету после представления. Не то чтобы Шаста и других официантов особо посвящали во все тонкости театральной жизни, но ему хватило ума понять, что этим вечером все сегодня будут пытаться угодить то ли спонсорам, то ли тем, кто этими спонсорами может стать. И поэтому Антону и девочке, что и стоит за другой барной стойкой, долго и настойчиво объясняли, кто любит виски с колой, кто любит виски на два пальца, кто – белое вино, а кто – не пьёт вообще, и поэтому этому человеку надо предложить лимонад. Антон даже немного нервничает из-за всего этого, потому что одно дело – простой зритель, а другое – человек, одни часы которого стоят больше, чем всё имущества Антона, включая его старый ноутбук и почки. Арсений же во всё эти вписывается идеально: он смотрится органично среди всех этих пиздец богатых людей, он обходителен, он улыбается прелестно, он элегантно держит бокал за ножку и хоть он и делает комплименты милым дамам (которые все раза в полтора-два старше самого Арсения), это всё равно не выходит как-то подобострастно, а выходит так мило, что эти же милые дамы лишь смеются, пьют вино и стремятся потискать мужчину так же, как они тискают своих детей и внуков. А потом Арсений подходит к обвороженному и заёбанному Антону, и Шаст с удивлением замечает мелкую дрожь в чужих пальцах. А мужчина, повёрнутый спиной к залу и окрылённый этой недолгой свободой, расслабляет лицо – и тут Антон уже видит и синяки под глазами, и усталость в зрачках и какое-то истощение в бледных скулах. Арсений ставит на стойку пустой фужер и говорит: – Директриса настойчиво просила нас не набухиваться, но если я сейчас не выпью, то просто сойду с ума. Так что, Антош, будь добр, сделай мне американо, где будет очень мало кофе, но очень много виски. У Шаста же что-то стягивает в пояснице от оброненного ненароком Антош и какое-то жалкое мгновение, показавшееся самому Антону непозволительно долгим, он стоит, замерев, а потом, спохватившись, быстро начинает делать Арсению кофе в пластиковый стаканчик. Спрятав руки за стойкой, туда же он вливает виски и, закрыв своеобразный коктейль крышечкой, отдаёт его мужчине. Губы Арсения тянутся в благодарной улыбке, он, отпив, блаженно прикрывает глаза и, уронив «спасибо», возвращается в калейдоскоп взаимных улыбок, договоров, обещаний, смеха и просьб прочитать какой-нибудь монолог. Антон глупо улыбается.

***

Что ж, они заканчивают позже, чем им обещали (и Шаст даже слышал, как худрук отменил завтрашнюю репетицию, но это было не столько из-за жалости к актёрам, сколько из-за жалости к самому себе). Но Антон бы расстроился из-за этой задержки намного меньше, если бы эта дополнительная пара часов оплачивалась, но им безапелляционно сказали: «Оплата не почасовая, оплата за выход». Поэтому, когда Шаст с другими официантами пиздит остатки еды, они решают, что всё это очень даже справедливо. А потом они находят открытый (очень дорогой) коньяк, наливают себе в пластиковые стаканчики и, пока нет рядом Иры или кого-то из начальства, быстро выпивают в честь окончания смены. Один парень, морщась от алкоголя, заявляет: – Не, всё-таки есть разница между дешманским коньяком и коньяком за сорок тысяч. Алкоголь немного даёт в уставшую голову, которая требует только того, чтобы её немедленно положили куда-нибудь, желательно, на подушку, хотя Шаст так заёбан, что ему сейчас пойдёт любая горизонтальная поверхность. Но он помогает другим официантам, таскает кассеты с бокалами, пока девчонка, стоявшая за другой стойкой, всё аккуратно складывает по коробкам (когда складывал Шаст, эти коробки не закрывались, после того же, как всё сложила эта девчушка, в коробках осталось ещё немного свободного места). – Хуй я ща куда-то поеду, я отключусь прямо в метро (ах да, за всё то время, пока они складывали бокалы, собирали дополнительные коктейльные столы, пересчитывали бутылки и запаковывали остатки еды, наступило пять утра – время открытия метро), – заявляет один из официантов, девчушка лишь вздыхает, говорит, что она и так дохуя просрала пар и, уставшая и сонная, уехала, полная заверений, что уж остатки коробок все дотаскают и без неё. Она благодарно улыбнулась и ушла, оставляя Антона со своими коллегами решать, в какую именно подсобку им можно завалиться. Шаст тепло улыбается, вспоминая прошлый раз, когда он оставался ночевать в театре, но он плетётся по коридорам с другими официантами, заглядывает в подсобки, два раза встречает спящих актёров, один – охранников. Они находят какие-то две гримёрки, устраиваются на неудобных диванах, приставляют друг к другу три стула и получают ещё одно спальное место. Честно? Антон так заёбан, что даже жесткие стулья и одеяло в виде куртки кажутся ему раем.

***

Честно? Антон так заёбан, что, когда он слышит какой-то шум, он, не думая, ворчит, натягивая куртку на глаза в попытках спрятаться от света: – Бля, Мих, потише, я нахуй так заебался, дай поспать. И в ответ Шаст слышит тихий смех, который абсолютно точно не принадлежит Мише. Это как-то отрезвляет, Антон распахивает глаза, видит мнущуюся и явно неловко чувствующую себя молоденькую актрису в светло-розовом платье какого-то старого века (Антон не сильно разбирается в моде, уж простите), а затем он замечает Арсения, стоящего рядом с произвольной кроватью Антона на каких-то коробках: мужчина явно пытался достать что-то с верхних полок. – Бля-я-ять, – тянет Антон, а потом, спохватившись, садится, краснеет и извиняется: – Простите, просто мы вчера закончили очень поздно, точнее, чисто технически, мы закончили уже сегодня. В общем, – сам себя прерывает Шаст, чувствуя, что он начинает лепетать что-то непонятное. Он оглядывается, видит Мишу, удобно развалившегося на диване. И официанта явно не тревожит ни свет, ни шум. – Да ничего, вы поспите-поспите, – тепло улыбается актриса. – Просто мне нужна шляпка, а вы.., – она запинается и просто показывает за спину Антона: Шаст понимает, что его стулья приставлены к шкафу, в котором, видимо, и лежит шляпка. А ещё Антон понимает, что он был разбужен попытками Арсения и актрисы его не разбудить. И Шаст (не)много краснеет, поспешно встаёт и отодвигает стулья, предоставляя шкаф в полное распоряжение актёрам. Арсений теперь спокойно открывает дверцы, снова забирается на свои коробки и роется на верхних полках, параллельно успокаивая Антона: – Да ничего, спи себе спокойно. Только предлагаю со стульев перебраться на кресло: его можно раздвинуть, и это явно будет удобнее. Ах да, – чуть помолчав, добавляет мужчина. – Потом советую сходить в душ, выглядишь… помято, – подбирает самое мягкое слово Арсений. И Антон бы, наверно, ещё покраснел и почувствовал бы себя полным ничтожеством, но все его комплексы временно выгоняет удивление: – У вас есть душ?!

***

Арсений услужливо открывает новые закоулки театра Антону, а Шаст стоит с распахнутым от удивления ртом. Нет, конечно, душевые в театре – это вполне себе логично, но всё равно немного удивительно. Арсений же хлопает Антона по плечу, бросает что-то на прощание и уносится по своим актёрским делам, оставляя мальчишку ненавидеть самого себя из-за всяких вроде бы пустяков, которым самому мальчишке пустяками вовсе не кажутся. Антон придирчив, нет, даже вот так – Антон пиздецки сильно придирается к самому себе. Каждое неосторожно оброненное им слово, каждый жест, каждое неловкое молчание, каждое ощущение того, как уши начинают краснеть, – всё это отпечатывается преувеличенным воспоминанием в голове, заставляющим Антона то ворочаться в постели, то морщиться, то говорить себе: «Вот же ты придурок, блять». И да, возможно, Антону не следует так говорить о себе. И, возможно, ему не стоит корить себя за то, что он не ебёт, куда какие актёры бросили свой реквизит (он, блять, работает в буфете). Возможно, ему не стоит тянуть протяжное «ууууу, ёбанный в рот, блять» и придумывать тысячу других ответов на лёгкие вопросы кого-нибудь Арсения, которые были бы в разы уместнее, остроумнее и просто лучше, чем то, что первоначально сказал Антон. Возможно, Шасту не стоит морщиться, чувствуя, как сжимается что-то колкое в животе, вспоминая каждую не очень удачную или пиздец неудачную свою шутку. Возможно, Антону стоит уже давно забить на то, как в одиннадцатом классе на дне рождения вроде как хорошего друга он, Шаст, с балкона пятнадцатого этажа умудрился заблевать балкон даже не четырнадцатого, а тринадцатого. Возможно, Антону стоит перестать требовать от себя так много, вечно загоняя себя в какие-то нереалистичные и немыслимые стандарты. Возможно, Антону стоит перестать ставить перед собой невыполнимые цели, которые приводят только к тому, что он начинает чувствовать себя ещё более дерьмово. Но Антон старается, правда, он старается. Он старается быть хорошим сыном: он первую подработку нашёл, блять, в четырнадцать, с четырнадцати же честно отдаёт все заработанные деньги маме (и не то чтобы мама гнала Антона работать, нет, она даже не знала об этом до тех пор, пока слишком рано повзрослевший мальчик неловко не отдал маме мятый конверт с такими же мятыми купюрами внутри), он звонит ей часто и не говорит ей об этом диком желании отчислиться нахуй и съебать куда-нибудь ещё подальше (хотя, куда ещё дальше? Между Воронежем и сраным Питером и так тысяча километров). Антон старается быть хорошим сотрудником: он не опаздывает, всегда соглашается выйти на смену и отвечает на звонки Иры. И да, может, его вечное согласие выйти вместо кого-то продиктовано желанием заработать побольше, но кого волнуют причины, если в результате Ира рассыпается в облегчённых «спасибо», потому что её волнениям о том, как же сегодня будет работать буфет, пришёл конец. И пусть он и пиздит еду, то пиздит он только то, что идёт под списание. А Антон в любом случае просто не в состоянии выкинуть хорошую еду в помойку, нет, он, блять, не может, и пусть тут на него хоть жалобу накатают. Антон даже старается быть более-менее прилежным студентом: да, он проёбывает пары, но он ходит по разумной грани и не допускает совсем уж какой-то полной жопы. По крайней мере, он явно лучше его одногруппника, который на прошлой летней сессии на свой вопрос о том, кто такая Иванова И.П. и почему она будет принимать у них экзамен, получил ответ, что это их преподавательница и что его отчислили ещё в апреле. Да, Антон сдаёт работы в последний момент, но он сдаёт их всё равно за минуту до дедлайна, а не на минуту после. Шаст старается что-то выучить перед экзаменами, что-то отвечать на семинарах, на которые он всё-таки худо-бедно, но ходит. Антон старается быть хорошим другом: будучи в Воронеже, он выручал Поза с его театром импровизаций. Сейчас Шаст всегда согласен посмотреть видео с техничек и дать комментарий, он всегда согласен бухнуть по видеосвязи, когда у Димы что-то не вяжется с Катей. Антон всегда согласен поменяться с кем-то сменами, если кому-то прям очень надо к врачу/на экзамен/на день рождения/на концерт. Антону, конечно, немного грустно из-за того, что ему, блять, никуда не надо, но какая, нахуй, разница. Антон старается быть хорошим человеком: он придерживает двери в метро, уступает место беременным и пожилым, на лекциях отмечается за одногруппников, даёт всегда списать и делится теми работами, что ему услужливо (ладно, не совсем услужливо, но, в конце концов, Антон всегда уходит, когда приходит девушка его соседа, так что домашки и конспекты – это меньшее, что сосед может ему дать в знак благодарности) предоставляет парень на курс старше, с которым Шаст живёт в одной комнате в общаге. Антон правда, блять, старается. Но его старания никто, нахуй, не замечает и, в первую очередь, он сам. На следующий день после произвольной попойки с Арсением Антон думает, какой же он пиздецки тупой, раз толком нихуя не ебёт ни про Расина, ни про Стендаля, ни про всю эту ебучую Французскую академию. После практически каждого мимолётного small talk с мужчиной Антон гуглит какие-то имена, даты и названия, чувствуя себя ёбанным ничтожеством. После того, как Шаст посидит в инстаграмме, он чувствует себя дерьмом, потому что что-то у всех вокруг в двадцать лет свой бизнес, дорогие тачки и любовь на всю жизнь, и да, Антон не глупенький мальчик, и понимает, что в девяти случаях из десяти это тупой развод, но неприятный осадок на стенках желудка всё равно остаётся. Остаётся это ебучие ощущение тщетности всего, потому что вот он, Антон, что-то бегает по своему Питеру, а по сути – он никто. Пустышка, о которой после её исчезновения будет помнить только мама и Позов, а мир не пошатнётся и не рухнет, как не рухнул и после сотни миллиардов других людских смертей. Антон только разливает ёбанное шампанское, лепит курсач из трёх статьей с e-library, занимает уголок в обшарпанной общажной комнате и, закуривая где-то на улице, думает а нахуя? а зачем? а для чего? Вот Антону двадцать лет, шесть из них он работает, минимум восемнадцать чувствует себя дерьмом, а он даже не знает, чего он хочет. Ему думается, что если бы он хотя бы горел каким-то делом, как Позов, как Арсений, как эти наивные дураки, считающие себя творцами, как все эти основатели своих бизнесов, то было бы проще. По крайней мере, после каждой неудачи он бы стискивал зубы и шёл вперёд, влекомый надеждой, любовью или простым, но неизменным желанием утереть всем нос. Но Антон ничего не хочет, и он просто плывёт по течению, учась, работая, разговаривая с мамой и не представляя, чем ему заняться после выпуска. Потому что после выпуска вроде как надо будет искать нормальную работу, на которой ему предстоит просрать лет сорок, а Антон даже не сможет проплыть по течению дальше, ведь «менеджмент» – расплывчатая хуета, и Шаст в душе не ебёт, куда с этим можно будет податься. Пока что Шаст просто смотрит из-за прожекторов на то, как Арсений проникновенно играет на сцене, глупо надеется, что он сможет со всем разобраться (кроме этой надежды у Антона больше ничего и нет) и живёт по привычке. По любви пока не получается.

***

Антону кажется, что по любви получается у Арсения. У Арсения глаза горят: такие они у него яркие, синие-синие, чистые какие-то, Антон бы хотел как-нибудь посмотреть в них подольше, чем позволяет парумгновенная околодружеская беседа. Но что Антон точно смог уловить: глаза у Арсения горят, как бы клишировано, пошло и избито это не звучало, но другого слова и не подобрать, ведь это самая настоящая правда. И мужчина сам весь как-то горит: бегает по своему театру, тихо смеётся, улыбается часто-часто, но в миг становится серьёзным, когда то с режиссёром, то с худруком, то директрисой, то с кем-нибудь из труппы завязывается разговор о спектакле, о репетиции, об образе и о бог знает, чем ещё. Антон видит невооружённым взглядом даже со своей далеко стоящей барной стойки: Арсений любит театр, любит сцену, любит играть, любит учить текст, любить плакать, смеяться, влюбляться, предавать, убивать и спасать перед сотнями зрителей. И Арсений любит это достаточно сильно, чтобы спать в подсобках, стоять в одиннадцать вечера на сцене перед залом, а в восемь утра – там же перед режиссёром. И Арсений любит это достаточно сильно, чтобы закидываться кофе, замазывать свои синяки под глазами и игнорировать начинающуюся простуду (Антон знает, Антон под шумок давал Арсению лимон). И Арсений любит это настолько, что даже в моменты дичайшей усталости глаза всё равно у него не тусклые, а такие кристально-чистые, что, если бы Антон не тонул в каком-то необъяснимом восторге, он бы тонул в зависти. Антон правда (не)много завидует всем этим людям, у которых есть любовь, цель или этот пресловутый смысл жизни. Эти люди просыпаются, собираются и не жалеют о том, что Солнце снова какого-то хуя решило взойти на востоке. У этих людей разбиваются надежды, рушатся мечты, планы идут по пизде, они оказываются ни с чем или с чем-то таким незначительным, что оно даже не может быть приятным. Но это люди живут, и они чувствуют что-то, кроме приевшегося привкуса отвращения и засевшей в каждой клеточке тела усталости буквально от всего. А ведь эти люди ещё клянут судьбу, жизнь, небо и даже бога, когда у них что-то не получается. Ну не дураки ли? Антон бы всё отдал, если бы он смог хотя бы расстроиться из-за чего. Шасту даже кажется, что если его исключат, то он просто пожмёт плечами, подумает: «Поебать», – и пойдёт в армию, дальше плывя по своему течению, в котором радости – ноль, но которому он пока так и не сумел найти альтернативу. А потом Антон как-то снова оказывается рядом с Арсением, и Шаст бы подумал, что это судьба, но Антон уже взрослый мальчик и он понимает, что никакой судьбы нет, есть только он и принятые им решения. Но Шаст стоит на этом пяточке земли, старается выдыхать дым в противоположную от Арсения сторону (он заметил, как вокруг этих чистых глаз собираются едва заметные морщинки), не может отвести заворожённого взгляда от чужого лица и ухмыляется, когда перо на шляпе на ветру начинает забавно колыхаться. И Шаст даже не может вспомнить, о чём они говорили до этого момента и говорили ли они вообще, потому что на кончике языка начинает вертеться вопрос. И вопрос вылетает ещё до того, как Антон успевает его не то что обдумать, а даже сформулировать: – Почему ты каждый ёбанный день выбираешь в с ё э т о? И Арсений не понимает (или делает вид, что не понимает). А Антон ненавидит объясняться: нет ничего хуже, чем объяснять свою шутку или свой вопрос, ведь чем дольше ты объясняешь, тем глупее ты начинаешь себя чувствовать и тем отчётливее ты понимаешь, как велика разница между тобой и твоим собеседником. Антон не хочет, чтобы между ним и Арсением была разница. И Антон не хочет объясняться, потому что объяснить это всё равно невозможно: всё это – это так много, но это так мимолётно, это и рабочие будни, это и каждодневный выбор, это и игнорирование усталости, но неигнорирование своей любви. Всё это – эта вся ёбанная жизнь, которую человек выбирает сложить именно так, а не иначе. Антон от безысходности затягивается, чувствуя себя последним кретином. Арсений что-то долго ищет в его лице, может, находит, может, нет, но он немного наклоняет голову, хмурится и отвечает: – Это абсурдно, но я хочу всего достичь и всё пережить. Я актёр, я проживаю столько жизней: я убиваю, люблю, ненавижу, предаю, обманываю, смеюсь, что-то спасаю, что-то – разрушаю. Жизнь сама по себе – скучная, блёклая и ничтожная в своей единственности. На сцене можно быть, кем угодно. В жизни ты просто Арсений Попов, на сцене ты какой-нибудь ёбанный Гамлет и тебе аплодируют и тебя обожают. А потом в тебе Гамлета становится слишком много, ты уже чуть меньше Арсений, и чуть больше – кто-то стоящий. Антон не моргает, не замечает тлеющую зажатую между губами сигарету и не отводит взгляда. Арсений отворачивается, шумно выдыхает, задирает голову, смотря куда-то наверх, на тёмное небо, с которого питерцы давным-давно украли звёзды. – Мне хочется столько всего прожить. Театр даёт такую возможность. Арсений снова смотрит на Антона, приподнимает уголки губ, вероятно, надеется, что разговор подошёл к концу, но Шаст хрипит и сам удивляется тому, насколько сиплый у него голос: – А жизнь? Ну, простая в смысле. Она же никуда не девается. И что с ней? – А в жизни, – мужчина закусывает щёки изнутри, поднимает брови и старается казаться непринуждённым. У него не получается. – А в жизни я просто Арсений Попов, я же сказал. Я стою в пробках, ломлюсь на какие-то пробы, плачу за квартиру и не представляю из себя ничего интересного. И от этой простой жизни, как ты выразился, я и сбегаю на сцену, Антош. – Нет, – мотает головой Антон. И он завтра обязательно удивиться своей безаппеляционности, но сегодня в нём есть какая-то храбрость и какая-то жажда до правды. – Ты не просто Арсений Попов. Просто Арсений Попов остался бы в Омске, закончил бы свой экономический, протирал бы штаны в офисе и жил бы, как все, утешая себя тем, что «как все» означает «хорошо». – Антон вспоминает о сигарете, затягивается, давая тем самым себе спасительную паузу. – Нет, ты не просто Арсений Попов. А настоящий Арсений Попов смотрит на простого Антона Шастуна очень долго и очень внимательно, очень испытующе и очень пронзительно, что Антон даже передёргивает плечами. Неожиданно Арсений просит дать прикурить и выдыхает вместе с дымом: – Получается, ты тоже не просто Антон. Антону не хватает решимости возразить. А может, ему хватает желания не разочаровать мужчину, чтобы не решиться возразить. В любом случае, Антон подумает об этом завтра. Завтра хорошо тем, что оно никогда не наступит.