Как писал Бродский

В какой-то момент Антон понимает, что всё, с него хватит. На самом деле на самоубийство люди решаются в двух случаях. В первом они принимают это решение импульсивно, резко, потерянно и даже не задумываясь. В первом случае люди резко лишаются всего, что им было дорого: может, трагически погибает вся их семья; может, трагически прогорает дело их жизни; может, трагически рушится что-то настолько важное, что человек в итоге просто идёт и накладывает на себя руки. И нет тут этих размышлений, нет страха смерти, нет даже обдумывания, есть только пустота в голове, настолько серьёзный надлом внутри, что спустя пару мгновений после новостей человек уже задыхается под своей люстрой. Во втором случае самоубийство – вполне себе обдуманный шаг, вполне себе взвешенное решение, вполне себе осознанный поступок. Человек живёт, несколько месяцев, может быть, даже несколько лет, думает о своей никчёмности, о никчёмности своей жизни, человека ни что не держит, и человек уже даже не хочет, чтобы его что-то держало. Человек по утрам пьёт свой кофе, смотрит в своё окно семнадцатого этажа и думает о том, что у него заканчивается стиральный порошок и что, в принципе, можно вот так просто сброситься и всё закончится. Проблемы, переживания, потери, снедающие мысли – всё это накладывается на человека постепенно, всё это маленькими шажками ведёт его к самому настоящему концу. Вот тут человеку приваливает бедность, вот там – тяжёлое расставание, вот тут – увольнение, вот там – обман, а вот тут – рухнувшие надежды. А потом последней каплей становятся либо кем-то злым ненароком брошенные слова, либо долг по квартплате, либо понимание того, что ночевать сегодня негде, либо отвалившаяся ручка от любимой кружки. И человек, уставший, брошенный, потерянный, одинокий человек кончает жизнь самоубийством, потому что у него кончаются силы. И этот путь к смерти долгий, занимающий от пары месяцев до пары лет, и этот путь не самый надёжный: вдруг человек испугается смерти больше, чем понимания того, что для него теперь даже гречка по акции – это роскошь; или вдруг человек встретит что-то или кого-то, что заставит его остаться; или вдруг каким-то чудом человек накопит денег, преодолеет общественные предрассудки и пойдёт к психотерапевту, где ему выпишут таблетки с кучей побочек, где ему вправят мозги и дадут прекрасную возможность жить удивительную жизнь, в которой не будет каждодневных мыслей о том, что как же удобно вышло со съёмной квартирой на семнадцатом этаже: не надо искать крышу. Но этот путь к смерти есть. Этот путь есть. И Антон прекрасно понимает (он вовсе не глупый мальчик): он находится на этом пути. Ему это вовсе не нравится. Поэтому он задавливает себя учёбой, работой, звонками маме, разговорами с Димой и короткими мгновениями с Арсением. Антон задавливает себя мыслями о домашке, об акции на йогурты в продуктовом, о том, что ему надо оплатить проездной, поискать новые ботинки и купить пару белых рубашек, так как его уже совсем застиранные. Антон пытается говорить себе, что всё не так уж и плохо. Но Антон вовсе не глупый мальчик: он не верит в то, что всё обязательно будет хорошо хотя бы потому, что у него есть одно неопровержимое доказательство – собственная жизнь. Но Антон – трус, ссыкло, долбоёб, идиот и просто потерянный человек. Умирать страшно, бросать маму – невозможно (Антон не эгоист, Антон её не оставит одну, Антон не будет таким, как собственный отец, ёбанный, блять, в рот), жить счастливо – почему-то глупо хочется. И в итоге Антон бесцельно шароёбится по Питеру, пытается надеяться, проёбывается даже в этом и читает какую-то всратую литературную критику, какие-то статьи на Википедии, какие-то романы, какие-то поэмы, о которых хотя бы вскользь упоминал Арсений, и смотрит фильмы, посоветованные им же. И пусть Антону не угнаться за мужчиной, знающего ёбанную Марсельезу на ёбанном французском, пусть на каждый прочитанный Шастом роман Арсений накидывает десяток философских трактатов, пусть Антон всё равно не запомнит никакого другого театрального режиссёра, кроме Станиславского, Антону, блять, нравится стоять рядом с Арсением, обсирать какого-нибудь Бунина, записывать названия фильмов, ловить чужую улыбку и улыбаться самому. И на самом деле Антону нравится узнавать что-то новое. Перед ним открывается какой-то совершенно удивительный мир культуры и искусства, мир, созданный такими же людьми, как и он сам, для таких же людей, как и он сам. Антон читает книги, Антон смотрит драмы, Антон разглядывает картины, не видит разницы между барокко и рококо, охеревает с Баркова*, называет Цицерона «классным чуваком», от чего последний, наверное, переворачивается в гробу. Но Антон читает книги, и даже сам себе удивляется. Но одно дело, когда на тебя давят в школе, когда на тебя сыплются избитые клише по типу «автор поднимает актуальную проблему» и когда в тебя пихают готовые мнения, которые, зачастую, не соответствуют действительности. А тут у него есть Арсений, который на антоново «ну, это хуйня, конечно» улыбается и говорит: «Да, немного претенциозно». А тут Антон читает и понимает: оказывается, люди ни хрена не меняются. Оказывается, что сто, что двести, что тысячу лет назад люди были одинаковы: любили, предавали, возмущались, осуждали власть, были недовольны правителями и считали себя лучше других. Демократию чморил Платон, демократию чморил Ортега-и-Гассет, Мериме наебал Пушкина, байроновский Дон Жуан потрахивал Екатерину Вторую, гётевский Вертер вызвал волну самоубийств*, а Антон вдруг понимает: литература – это не об «актуальных проблемах» и аргументах для экзамена по русскому языку. Литература – это попытка познать мир, ответить на свои вопросы, понять, чего стоит жизнь, и понять, какая жизнь – стоящая. Философия – это не какие-то таинственные дяденьки, накидывающие кучу терминов, философия – это попытка понять, что есть счастье. И попытка, предпринятая такими же простыми людьми, которые просто оказались достаточно умными, чтобы суметь создать что-то стоящее. И с этим стоящим можно согласиться, можно – нет, но это стоящее даёт Антону важное понимание: он не один. Если ёбанный Толстой думал о самоубийстве*, если он так же не видел в жизни никакого смысла, но в итоге смог его обрести (пусть и не тот, который мог бы удовлетворить самого Антона), то не значит ли это, что однажды из этой ямы сможет выбраться и сам Шаст? А пока? А пока он читает, смотрит, выпытывает и ловит чужой смех и собственное дикое удовольствие от того, что причиной этого смеха становится он сам: – Руссо? Ну да, тот самый философ, который написал трактат о воспитании, а сам сдал своих детей в детдом, – ухмыляется Арс (да, он уже не просто Арсений). – Ну, тренеры не играют, – и Шаст безбожно тонет в чужой улыбке, потому что ему, в принципе, ничего больше и не остаётся.

***

Но книги, картины, скульптуры и архитектура – это, конечно, круто, здорово и потрясающе. И отвлекает это хорошо, и даже вроде как даёт надежду. И занимает все эти короткие паузы между деланьем домашки, работой, учёбой и короткими перерывами на сон. Но от своих мыслей сбежать всё равно не получается, от себя – тоже. Антон всё равно ходит по Питеру, греет руки в карманах, с горечью понимает: хуй ему, а не Новый год с мамой, и всё ещё смотрит на призывно зовущую его Неву, которая льдом покрыта вовсе не полностью. И в какой-то момент Антон понимает, что всё, с него хватит. Сначала он получает три на семинаре, потом пачкает ботинки и штаны в грязи (ну, в Питере она вместо снега), затем – ругается на работе, а после бьёт кофемашину, которая упорно отказывается работать. И Антону становится что-то горько, что-то больно, что-то одиноко, и ему становится себя (не)много жалко, потому что он, блять, не заслуживает всего этого дерьма. И он открывает новую упаковку пластиковых стаканчиков и думает, что нет, блять, он так, сука, больше не может. И он бы обязательно уехал на море, но вот незадача, у него ни денег, ни времени. Но шум воды всегда как-то зачаровывал его, всегда манил, всегда пленил. Антон, блять, в Питер из-за Невы и поступил, так что спасибо, Петр Алексеевич, вы вовсе не антихрист*. И Шаст еле дожидается конца смены, он кое-как убирает своё рабочее место, нервно дёргает ногой, когда Ира что-то говорит про работу в праздники, а потом вылетает из театра, даже отказываясь от привычной расслабляющей сигареты после работы. Антон мчится в метро, шлёт нахуй поезд в сторону общаги, выходит на Адмиралтейской, чуть ли не бежит по Дворцовому мосту, не смотря на тёмную и приветливую водную гладь. Холодно – пиздец. Особенно у реки, особенно – с этим ветром, особенно – зимой, но Антону поебать. Антон привычно кривится, кидая взгляд на эти красные несуразные колонны*, сбегает вниз по лестнице и оказывается на самом краю Стрелки*. Перед ним – шумная чёрная вода, на другом конце – переливается в свете фонарей Петропавловка, справа горит голубым Эрмитаж, сзади – здание Биржи, которое ничем не отличается от множества других типично классицистических зданий, что наплодил восемнадцатый век. И Антон выдыхает, кидает на брусчатку рюкзак, садится на него, закуривает и думает, что, в принципе, он сейчас может умереть. Потому что перед ним открывается самый настоящий выход. Антон выдыхает. Антон знает, что в тёплое время года тут намного больше людей: тут и танцы под открытым небом, и свидания, и туристы, и пьющие школьники. А сейчас Антон совершенно один, что, в принципе, не удивительно: середина рабочей недели, промозглый декабрь, ночь и погода, вовсе не располагающая к романтике. И хоть Шаст заметил пару человек, когда шёл к самому мысу, но сейчас он сидит и слышит только шум воды, а не чужие тихие и беззаботные разговоры. Нева – большая, шумная, тёмная, по-странному приветливая, холодная и такая манящая. Где-то покрытая льдом, где-то – непослушно бурлящая. Над ней летает ветер, сама она летит в Финский залив, потом в Балтийское море, затем в парочку проливов, после – ещё в одно море и, наконец, оказывается частью чего-то громадного и непостижимого – океана. Антон бы тоже очень, очень, очень хотел бы куда-то свободно лететь. Шумно, бурляще, размывая берега, как-то странно целеустремлённо, но по-настоящему. По-своему. Антон закуривает ещё раз. Пальцы немеют, губы – тоже, в голове – пустота. Но не та приятная пустота, когда в голове нет мыслей, а есть только впечатления, шелест листвы, красивые пейзажи, трель птиц и спокойствие, за которым и гонятся все эти буддисты. Нет, пустота тяжёлая, вязкая, тянущая ко дну и подталкивающая к последнему решительному шагу. Антон всё ещё завороженно смотрит на Неву. Вот ему сделать два шага – и он окажется на тонком льду. Возможно, ему даже не придётся идти до самой воды, вероятно, лёд провалится раньше, и Антона нельзя будет никак спасти: даже если его вытянут, холод всё равно успеет забрать всю силу из клапанов сердца. Антон непроизвольно передёргивает плечами, будто бы вздрагивая и отгоняя наваждение. Тут он и замечает и дико окоченевшие пальцы, и потрескавшиеся губы, и голодный узел в животе. Антон замечает жизнь своего тела, замечает тишину в голове, как-то тупо смотрит на красивые набережные, чистые, убранные, припорошенные даже не грязью, а снегом, будто даже у этого снега есть свои любимчики, и это вовсе не спальные районы Петербурга. Антон достаёт телефон, набирает Диме и думает, что если Поз сейчас не возьмёт трубку, то Антон возьмёт и умрёт. И нет, вовсе не на зло. И нет, в причине смерти не надо будет писать «суицид». Надо будет написать «заебался», «лишний человек», «человек, который устал искать причины жить и устал игнорировать причины умереть». Надо будет написать прервал порочный круг страданий, поступайте так же: это легко, просто, выгодно и вам гарантировано не придётся больше переживать о том, чем же кормить себя и своих детей. Надо будет написать это не компьютерные игры, это взвешенное решение взрослого человека. Но Антону страшно умирать. Антон хватается за последнюю протянутую им самим же себе же самому соломинку. Антон звонит Диме и обещает воспринять этот звонок как знак. Как же люди удобно устроились: сами выбирают себе знаки судьбы и сами интерпретируют их, как им хочется. Антон звонит Диме. – Алло, Шаст? – сонно и беспокойно на том конце провода. – Что звонишь? Антон улыбается, широко так, возможно, даже искренне. 1:0 в пользу Димы, Смерть и Нева, вы сегодня проиграли. – Что-то случилось? – снова спрашивает Поз, так и не дождавшись ответа. – Нет, ничего не случилось, – и мальчишка даже отрицательно качает головой для большей убедительности, а потом вспоминает: Дима всё равно его не увидит. Дима в Воронеже, у Димы своя жизнь, у Димы всё обязательно будет хорошо, иначе и быть просто не может. – Прости, что отвлёк, – Антону становится что-то стыдно за свой неожиданный звонок. – Ты там пьян что ли? – Шаст уверен: Дима там хмурится, потирает переносицу и всё анализирует: такой уж он человек – рациональный, умный и каждый раз делающий выбор в пользу взвешенного решения. – Нет, но, наверное, напиться мне бы не помешало, – а потом Антон судорожно начинает думать о том, что можно привести в качестве причины своего звонка. Объяснять всё это нет ни желания, ни сил. И Шаст делает то, что он умеет делать лучше всего, – он убегает от проблем: – Я, наверное, на Новый год не приеду. Работа. Обидно, правда? – Ты же не из-за этого звонил, да? Улыбка Антона меркнет, и сам он как-то весь поникает. Хотя, в принципе, Шаст никогда особо не умел врать. – Не из-за этого, – тихо-тихо. – Не расскажешь же, да? Антон сипло молчит, а потом: – Не расскажу. Поз выдыхает, шумно так, в попытках скрыть волнение. А затем он поступает как самый лучший на свете друг, которым он на самом деле и является: – Звони мне всегда, Шаст. Если сейчас сможешь где-то откопать пивас, то набери, и мы побухаем. Что же, 2:0 в пользу Димы. 2:0, может, у Антона и есть ещё ёбанный шанс на жизнь.

***

Мама расстраивается, и из-за этого расстраивается сам Антон. Хоть он и говорил ей, что на Новый год вряд ли сумеет приехать, ведь спектакли идут все праздники, в глубине души в женщине всё же теплилась надежда на то, что на президента она будет смотреть не в одиночестве. Антону стыдно, правда, но вот такая вот взрослая жизнь – тебе одиноко, к близким вырваться не получается и, в принципе, не получается вообще ничего. Шаст пытается что-то наобещать на февраль: он закроет зимнюю сессию, получит целую неделю (ох ебать, спасибо нахуй) каникул и обязательно выбьет у Иры несколько выходных, отхватит самые дешёвые билеты на самолет и примчится, обязательно примчится. Но только зачем февраль, когда оливье готовить совершенно не для кого? – Ну, мам, – пытается как-то успокоить женщину Антон, всё продолжая нервно поправлять чёлку. – Да понимаю, всё понимаю я, Антош, – мама вдыхает, пытается собраться с силами, а потом неумело пробует перевести тему, чтобы только не вырвалось «но я же буду совсем одна»: – Ну, как ты там? – Да нормально вроде. Вон вчера пельмени сварил. У тебя вкуснее. Мама по-доброму смеётся: – Ну, конечно, вкуснее. Как же иначе? Приедешь, я тебе пельмени приготовлю. И щи, как ты любишь. Антон начинает непроизвольно улыбаться, ложится на кровать (до этого он на ней сидел) и блуждает взглядом по покрытому трещинами потолку. В конце концов, у него есть мама, а это на самом деле – очень и очень много.

***

Антон расставляет столы по буфету, за ним ходит девочка, протирая их тряпкой. Параллельно она расспрашивает Шаста о компьютерных играх: сама она не зашла дальше «Пасьянса» и «Косынки», а её молодой человек, видимо, очень любит эти самые игры, и девчушка решила, что она может на Новый год и подарить что-нибудь из этой серии. И поэтому она теперь честно пытается вспомнить все названия игр, которые упоминал её парень, а Шаст честно пытается из этого не совсем корректного набора звуков вычленить названия. В общем, он старается помочь по мере своих сил. Потом приходит другая официантка, со вздохом сообщает, что доставили на конец декабря еще два спектакля, так что Ира попросила после третьего звонка зайти к ней и подправить расписание смен. Первая девчушка матерится: она уже настроила планов со своим молодым человеком, Шаст тянет «бля» скорее от усталости: в конце концов, он и так уже смирился с тем, что на праздники остаётся в Питере, ему, в принципе, уже без разницы, будет у него на один рабочий день больше или нет, а так, деньги никогда не бывают лишними. В итоге Антон теперь работает тридцатого вечером, тридцать первого и первого – утром. Там какие-то детские спектакли, какое-то неоправданно-большое количество родителей, желающий приобщить свои цветы жизни к искусству, и какая-то весьма приятная надбавка за выход. Антон не против, Антон очень даже за: ему больше по душе зарабатывать и не соображать от усталости, чем сидеть одиноко в общаге, слушать, как бухают другие студенты, бухать вместе с ними и чувствовать себя всё равно одиноким. Может, Шаст и хорошо общается со своими сокурсниками, со своими совузовцами, но они так и не стали прямо пиздец, какими друзьями. Из близких людей у Антона есть Дима, но Дима там в своём Воронеже, а Антон тут проёбывается в своём Питере. Может, Арсений был прав, может, большие города правда не могут решить все проблемы (да и не решают). Но в свою защиту Шаст может сказать, что Воронеж проблем не решил тоже, а так у него тут в Петербурге больше трёх сотен мостов, с которых он может сброситься. Широкий выбор, ёпта, город возможностей, блять. Ира сидит за компьютером, редактирует расписание и даже угощает их конфетками. Девчушка с компьютерными играми оказывается довольна: её планы о романтическом праздновании Нового года в обществе своего молодого человека не рухнули. Шаст смотрит на своё имя в таблице, мелькающее практически каждый раз, когда есть спектакль в театре. Он изнутри прикусывает губу, думает, что его жизнь свернула куда-то не туда, но он параллельно шутит, видимо, что-то смешное: Ира прыскает, даёт ему ещё одну конфетку, а девчушка продолжает шутку, продлевая комический эффект. Антону хочется блевать.

***

Антон честно не понимает, как у Арсения получается всегда быть таким бодрым. Нет, конечно, у мужчины под глазами огромные синяки и кожа бледная вовсе не от недостатка солнца, но всё же по театру он носится полным сил (и откуда он их только берёт?), а не с лицом «я не выспался, и я готов убивать». Он что-то шутит, что-то репетирует, вечно пьёт кофе (Антон начинает беспокоиться), становится в миг серьёзным, внимательным и чутким, когда ему что-то говорит режиссёр/худрук/директриса. И вот сейчас Шаст подготавливает буфет, Арсений стоит рядом, что-то тихо говорит и ждёт свой двойной американо (Антон вообще не уверен в том, что двойной американо существует в принципе, но Арс принёс какую-то слишком большую кружку и попросил заполнить её до краёв (не то чтобы Шаст может просто так брать и делать актёрам кофе (он и не может), но он себя успокаивает тем, что мужчина принёс ему капсулу для кофемашины, и Антону не придётся тратить буфетные, и тем, что это только разовая акция, ведь завтра актёрам уже установят новую кофемашину взамен сломанной старой)). Кофемашинка гудит, кофе льётся, Арсений стоит, облокотившись на барную стойку и лениво следит за тем, как Антон моет капучинатор и скручивает стопку салфеток в стопку покрасивее. А потом мимо проходит молоденькая актриса, звонко стуча каблуками и держа в руках чехол с костюмом. Она здоровается, мило улыбается, получает свою порцию поцелуев в щёку и добавляет: – Поздравляю. Слышала, премьера в следующий четверг. – Да, – Антон предпринимает вполне себе успешные попытки сделать вид, что он пиздец, как занят протиранием бокалов, но он замечает то, как Арсений (Арсений!) немного смущается (смущается! ну, где это видано, чтобы Арсений смущался? у Антона (не)много защемило сердце) и начинает смотреть куда-то вниз. – Мы все обязательно посмотрим, – продолжает улыбаться актриса. – Спасибо, в конце концов, там всего пятнадцать минут – не так стыдно отнимать у вас столько времени. – Ну ты чего, – девушка шутливо пихает его в плечо, смеётся, говорит что-то ободряющее, а потом, кивнув Антону, снова начинает стучать каблуками по полу, уходя куда-то в сторону гримёрок. Арсений как-то неловко поворачивается снова к Антону, вдыхает через плотно сжатые зубы, а Шаст думает, как попытаться скрыть любопытство. Но у него, видимо, не получается от слова совсем, потому что мужчина насмешливо вскидывает брови и деланно-равнодушно бросает, стараясь показать, как всё это незначительно (Антон со смехом внутри понимает, что актёры тоже могут проёбываться): – Снялся в короткометражке одной. В четверг там на фестивале премьера состоится. Но у Антона всегда было до безобразия подвижное и живое лицо, и вот оно вытягивается в смеси искреннего удивления и искреннего же восхищения: – Блин, круто. Уверен, ты там пиздато сыграл всё. А чё за фильм-то? У Арсения, в свою очередь, не получается скрыть радость от услышанных слов. Но он прокашливается и подбородком указывает Шасту на кофемашинку: она закончила лить кофе. Мальчишка спохватывается, ставит перед мужчиной кружку с его пиздец, какой огромной порцией кофе и поднимает глаза, всё ещё ожидая ответа. – Да так, очередной закос в философию, метафоры и аллегории. Я там, кстати, человека убиваю. Шаст прыскает, улыбается так широко-широко и правда радуется за Арсения: – Не, уверен, что всё круто. Сначала ты убиваешь в короткометражке человека, а потом хоп, и ты уже этакий русский Брэд Питт и лишаешь BadComedianʼа работы. – Почему же? – Потому что BadComedian снимает обзоры на говняные фильмы, а фильмы с тобой говняными не будут. Ты же не Козловский. И тут уже Арсений начинает смеяться, его плечи поднимаются, и он прикрывает глаза. И слава богу, что он прикрывает глаза: Антон застывает с совершенно глупым выражением лица и жадно ловит чужой смех. А потом смех затихает, и Арсений улыбается так, что Антон уже готов согласиться на всё, что угодно: – Ты свободен в следующий четверг? Хочешь, можешь прийти на пре-… – Да, – слишком поспешно отвечает Шаст. Отвечает ещё до того, как мужчина вообще успевает договорить. Отвечает ещё до того, как успевает вспомнить расписание своих смен. В конце концов, для Арсения Антон свободен всегда. На лице мужчины мимолётно проскальзывает удивление, он явно не ожидал такой горячности, но после Арсений тихо улыбается и просит Шаста сказать ему свой номер, чтобы написать и про фестиваль, и выслать приглашение, и чтобы Антон вообще смог Попова на этой премьере найти. Мальчишка честно пытается сдержать визг, он диктует свой номер, а потом заполняется весь теплом, когда на экране его телефона выскакивает незнакомый номер, который, стоит мужчине уйти (ему всё-таки надо готовиться к спектаклю) превращается в Арсений. Боже, любовь – это такая глупость на самом деле.