Как писал Бродский

Завтра ожидаемо не наступает. Наступает блёклое «сегодня», в котором у Антона есть прохудившиеся окна в общажной комнате, осипшее горло и недовольно поджатые губы из-за всё подступающей и подступающей зимы. Зиму Антон не любит: ему всегда холодно, рано темнеет, в Питере вместо красивого белого снега, который хотя бы немного мог радовать с чисто эстетической точки зрения, на улицах лежит какая-то слякоть и грязь, а небо серое, тусклое и низкое. Не такое, как летом. У Антона есть только это «сегодня». Маленькое, ничего из себя не представляющее «сегодня» со скучными парами, с не выспавшимися преподавателями, в речи которых всё чаще начинает мелькать «это будет на сессии», с работой, со сбитыми ботинками (по-хорошему, им давно уже надо было найти замену). У Антона есть только это «сегодня», и, к сожалению, Питер больше ничего предложить и не в состоянии. А на Питер Антон правда возлагал большие надежды. Да, это глупо, но ему, мальчику из серой пятиэтажки, ничего и не оставалось, кроме того, как мечтать по ночам. Вот Антону четырнадцать, у него первая работа, мама, варящая самые вкусные щи, и сладкие грёзы о том, как Шаст, когда вырастет (он, конечно, и так уже взрослый (у него же уже есть паспорт!), но потом он станет ещё более взрослым, вот), заработает много-много денег, и маме больше не придётся никогда считать деньги и следить за акциями в «Пятёрочке». И он купит маме машину, и сделает дома ремонт, и подарит то красивое пальто, которое маме очень понравилось, стоило ей взглянуть на него на манекене, но которое ей сразу разонравилось, стоило ей взглянуть на ценник. Вот Антону семнадцать, у него одиннадцатый класс, маячащие в ближайшем будущем экзамены, нервные учителя и одноклассники, обсуждающие предстоящие выпускной и последний звонок. У него сигареты за школой, прогулы физкультуры, списки поступивших прошлых лет и тяжёлая умственная работа: он думает, что ему надо сдать и на какое количество баллов. Вот ему восемнадцать, школа подошла к концу, экзамены, кажется, были так далеко, а они остались всего лишь в прошлой неделе. У него ожидание результатов, билеты на поезд и мечты о Питере. В Питере он был всего лишь раз: давным-давно они туда ездили с мамой к каким-то то ли родственникам, то ли маминым знакомым (Антон так и не понял, кем эти люди ему приходятся: для него они остались тётей Таней и дядей Лёшей, а вряд ли на обращения «тетя» и «дядя» можно опираться, устанавливая родственные связи). Но всё это неважно, важно то, что город просто его покорил своими разводными мостами, шумной рекой, высоким небом, красивыми домами и кондитерской «Север». Петербург казался чем-то романтическим, чем-то далёким, чем-то счастливым. И Антон думал, что если он туда поступит, то он там найдёт себя. В конце концов, там у него будет целых четыре года на то, чтобы отыскать себе уголок. В восемнадцать четыре года казались чем-то долгим, сейчас Шаст на третьем курсе, и для него четыре года – это уже смазанное мгновение. Антон поступает на менеджмент, переезжает в общагу и крепко обнимается с мамой на вокзале. Он безбожно напивается на посвяте, любит-любит-любит Питер и верит в светлое будущее, потому что кроме этой надежды на светлое будущее у Антона ничего не было, нет и быть не может. А потом в какой-то момент Петербург из красивых улиц, вереницы мостов и Эрмитажа превращается в толпу людей в метро, в маленькую комнату в общаге, в потрёпанные от времени учебники и в скидочную карточку в продуктовый. При переезде Антон учёл всё, начиная с одежды и заканчивая стиральным порошком, кроме одного: сбежать ты можешь от друзей, знакомых, телефона и даже собственного отечества в паспорте, но ты не можешь сбежать от самого себя. А самое себя оказывается полной хуетой, если тебе восемнадцать, у тебя нет отца, хотя он где-то там ходит по Воронежу, у тебя нет никакого понимания того, что ты любишь и чего ты хочешь. Самое себя оказывается полной хуетой, когда ты просто-напросто Антон Шастун. И тут уже никакой Питер не может помочь. Завтра хорошо тем, что оно никогда не наступит: так оно может давать надежду. Сегодня отвратительно тем, что оно есть: оно не может дать ничего, кроме проблем и осознания собственной ничтожности. Вчера просто стирается в воспоминания, а потом уже исчезают и они, превращаясь в какие-то смазанные картинки, лёгкую боль в клапанах сердца и полную сожалений улыбку.

***

У Антона где-то внутри оседает ощущение того, что Дима его на самом деле нихуя не понимает. Не то чтобы Шаст это может как-то объяснить, едва ли этому в принципе может найтись рациональное объяснение. Просто Антон сидит, пьёт с Позовым пиво по видеосвязи, говорит о всякой ерунде и думает, что Дима хороший, Дима добрый, Дима отзывчивый, Дима умный, но Дима его нихуя, блять, не понимает. У Позова своя жизнь и в связи с этой жизнью своя картина мира. В его мире есть Катя, есть театр импровизаций, есть всё никак не прекращающиеся образование, есть какие-то мечты, цели и убеждения. И Антон пытался, правда, пытался объяснить и свое щемящие чувство даже не одиночества, а покинутости, своё непонимание себя же, своих желаний и стремлений, своё отсутствие какого-нибудь хотя бы убого плана, в котором пусть после пункта «закончить универ» и перед пунктом «разбогатеть» будет пятьдесят пропусков, но который хотя бы, блять, будет существовать. Антон пытался описать своё чувство потерянности, своё ощущение беспомощности, это отвратительное ощущение тщетности всего. А всё и правда тщетно: ну, потопчешь ты землю лет шестьдесят-семьдесят, а потом всё равно смерть, страшная в своей неизбежности, потом всё равно это забытье, потом ты всё равно становишься лишь датами на могильной плите. А потом исчезнет и эта могильная плита, а затем, рано или поздно, и само человечество. И зачем тогда вообще жить, если конец неизбежен? Зачем вообще что-то пытаться сделать, чего-то пытаться добиться, что-то пытаться достичь, если конец, блять, вообще у всех одинаковый? И Антон это пробует объяснить и встречается с совершенно не понимающим взглядом за стёклами прямоугольных очков. В мире Дмитрия Позова есть желание шутить шутки перед людьми, этим людям доставлять радость и счастье, и в мире Дмитрия Позова это кажется если уж не смыслом жизни, то, по крайней мере, достаточно убедительной причиной, чтобы просыпаться по утрам. И Дима, который ни разу не смотрел на тёмную гладь реки с мыслями о пугающем в своей неизвестности и в своей очевидной боли шаге, этот Дима просто даже представить себе не может, как так человек может сидеть и думать, а нахуя он вообще сидит, если можно пойти и застрелиться и прервать этот порочный круг страданий? И поэтому Антон больше не заговаривает с Позом об этом. Нет, они дружат, они обсуждают юмор, курсачи Шаста, его работу в театре, просмотренные им спектакли, Катю, каких-то общих знакомых. Они обсуждают, как напьются, когда Антон вернётся в Воронеж, они жалуются друг другу на какие-то мелочи, и они просто есть друг у друга. Антон чувствует себя последним мудаком из-за того, что этого ему, блять, недостаточно. Антон кощунственно хочет того, чтобы его, блять, понимали.

***

Антон быстро курит в ночное небо, кутаясь в свою куртку. Он уже жалеет, что поленился взять с собой шарф, и он по очереди в карманах греет руки, стараясь курить вообще без них. А затем Шасту приходится затянуться второй сигаретой, потому что из-за спины раздаётся: – Так и знал, что найду тебя здесь. Арсений тихо улыбается, его лицо отливает жёлтым из-за грязного света фонаря, приделанного к стене, но он всё равно выглядит красиво. Мужчина в каком-то костюме, в каких ходили лет сто назад, на переносице – забавные пенсне, но их Арсений, впрочем, снимает и убирает в передний карман пиджака. Из чего-то тёплого у него есть только накинутый на плечи широкий вязанный шарф, который вполне может сойти за маленький плед. Антон улыбается вместо приветствия, чувствует, как краснеют уши, и надеется на то, что разговор начнёт сам Арсений, ведь Шаст совершено не ебёт, что можно сказать. И когда мужчина спрашивает: – Не смотришь спектакль? – Антон понимает, что это вовсе не то, что Арсений на самом деле хотел бы спросить. Но Шаст пожимает плечами, судорожно пытается придумать разумную альтернативу «ну, у тебя сегодня какая-то второстепенная роль, а у меня и так накопилось много домашки, так что сегодня я сделал выбор в пользу сидения за столом в буфете за конспектами». Подумав, мальчишка выкидывает часть со второстепенной ролью и выдают вполне себе даже правдивый ответ. – И на кого ты учишься? – и этот вопрос звучит так странно. Вот вроде как они более-менее нормально общаются, конечно, не на уровне присылания мемов в инстаграмме, и даже не на уровне взаимных подписок (но тут Шаст должен сознаться: инстаграмм Арсений Попова, актёра одного из питерский театров, он всё же нашёл, да и не то чтобы было трудно найти аккаунт с ником arseniyspopov); вроде как они уже столько обсуждали и кино, и постановки, и немного Чехова (Антон даже гордится собой, что смог тогда сказать что-то путное), и Гамлета, и Дон Кихота, и в связи с этим Тургенева (ладно, тут уж больше говорил Арсений), но зато Шаст смешно пародировал своих одногруппников, так что у них тут равноценный обмен информацией. Вроде как они знают друг друга уже столько месяцев, знают мельком, отрывками, с неожиданным вкраплением каких-то душевных разговоров и, Антон бы даже сказал, с родством душ, если бы помнил что-нибудь про Лаврецкого и Лизу*. И вроде как они друг друга знают, но не знают каких-то общих фактов, которыми люди обычно обмениваются при таком коротком знакомстве. Они не обменивались. – На уёбском менеджменте, – сипит Антон, чувствуя себя так, будто он своим ответом может разочаровать Арсения. В конце концов, это не так уж и маловероятно. – Если он такой уёбский, как ты выразился, – мужчина наклоняет голову вправо. Вообще, Шаст заметил: Арсений делает так довольно часто, будто бы это помогает ему смотреть ещё более внимательно, хотя от этих пронзительных глаз в принципе скрыться невозможно. – То почему не бросишь? Не перепоступишь там? Или в армию не хочешь? – Я бы перепоступил, если бы я знал, чего я хочу, – честно признаётся Шаст. – Три года назад я хотел переехать в Питер, и я это сделал. Большего я о себе не знаю. – О-о-о, – довольно тянет Арсений с видом человека, который смог разгадать своего собеседника. – То есть, ты из тех людей, которые ставят всё на большой город, думая, что это как-то поможет решить все проблемы? Антон хмурится, затягивается и, признаться, он не хотел звучать так обиженно, но у него всё равно вылетает как-то уязвлённо: – А ты разве сам не из таких? – Нет, – смеётся мужчина, смеётся добродушно так, с теплотой в глазах. – Я из тех, кто поставил всё на один театр, который потом пошёл по пизде. А когда он пошёл по пизде, я уже был в Петербурге, а возвращаться с поражением не было ни малейшего желания. Как говорится, хочешь жить – умей вертеться, вот я и устроился здесь кое-как, – и мужчина неопределенно разводит руками, то ли под «здесь» имея в виду этот театр, то ли город вообще. У Антона удивлённо вытягивается лицо. Да, он знал, что Арсений сначала учился на экономическом, потом ушёл в театральный. Но Шаст думал, что в какой-то момент мужчина просто взял и переехал. Точнее, Шаст даже не думал об этом, его как-то вообще не волновал этот пробел между Омском и Питером. А, оказывается, этот пробел какой-то очень важный и очень существенный. Антон рад, что этот пробел для него (для него!) восполняется. – И что за театр? – жадно спрашивает мальчишка, потому что на самом деле его искренне волнует биография человека напротив. И теперь, узнав, что собственные представления о том, как именно Арсений оказался в Питере, в корне неправильны, Шаст жаждет узнать правду. – Да так, – пожимает плечами мужчина. – Был один пластический театр, – но, то ли уловив чужое желание узнать больше, то ли просто сам захотев поделиться, Арсений продолжает: – Они вообще в Омск из Улан-Удэ приехали, я захотел туда попасть, попал, а потом они решили покорить Питер, – тут он усмехается с видом человека, который уже без боли может обернуться и посмотреть на своё прошлое и даже посмеяться над своей наивностью. – Но театр разорился, кто-то – уехал, кто-то – остался. Я вот приткнулся сюда. – Блин, круто, правда, круто, – выдыхает Антон вместе с сигаретным дымом. – И что же в этом крутого? Мы мотались по каким-то чердакам, влезали в долги и кое-как отыскивали замызганные залы. – Но тебе же нравилось, – возражает Шаст, ловит чужой удивлённый взгляд и немного исправляется, чувствуя, как приливает кровь к ушам (он уже говорил, как ненавидит объясняться?). – Ну, в смысле, рассказываешь ты так, что понятно становится: тебе нравилось всё это. И пусть театр прогорел, ты всё равно вроде как не сокрушаешься. По крайней мере, на человека, жалеющего о своём решении, ты точно уж не похож. Арсений долго смотрит на него, тихо улыбается и так же тихо соглашается: – И правда, я не жалею об этом. Антон же выкидывает давно скуренный бычок (он честно всячески пытался растянуть эту сигарету), прячет руки в карманы куртки и думает, как задержать мужчину ещё хотя бы на пару мгновений. Да даже на одно. Шасту, в конце концов, надо не так уж и много: просто разобраться в себе и разобрать Арсения. Что ж, Вселенная считает, что это просто дохуя.

***

Антон кидает в беседу с одногруппниками мем с плачущим котом в ответ на сообщение старосты о новой домашке, получает на это «бля, жиза» и с чувством выполненного долга продолжает искать макароны по акции. Сейчас середина недели, он что-то заебался (ладно, тут дело даже не в середине недели, Антон заебался просто по жизни), сегодня он не выходит на смену (удивительно) и поэтому вечер среды он проведет просто прекрасно за вытиранием пыли, варкой макарон (если всё-таки их найдёт) и деланием домашки. Вероятнее всего, во весь этот список супер важных дел затешется сидение в инстаграмме, но никто не имеет права его осуждать. В конце концов, последний раз Шаст высыпался очень давно, боль в спине никуда не уходит (ох уж эта взрослая жизнь, где у тебя болит голова, когда меняется погода, и где у тебя появляется отдышка, стоит тебе подняться на третий этаж), а вчера Антон рассчитывал посмотреть на Арсения, но тогда (вот блядство) играл в спектакле не он. И в итоге мальчишка разрывался между «ну да, ему надо отдохнуть, он пьёт столько кофе и постоянно в театре, ему бы поспать нормально, а то его круги под глазами больше Обуховского моста (да, Антон не просто так шароёбится третий год по Питеру)» и «блять, но я хотел его увидеть». Почему именно он хотел увидеть Арсения, Шаст не знает. Да он даже не задумывается об этом: он плывёт по своему ёбанному течению, которое перемежается только мыслями о том, чтобы выйти нахуй в окно. В его голове нет места мыслям о том, «ебать, да он мне нравится», находится только для «он пиздец умный» и «сука, какой же он красивый, и в этой хуете он выглядит так пиздато», но это лучше, чем ничего. В итоге Антон находит по акции не только макароны, но и туалетную бумагу. Пишет об этом соседу, тот честно скидывает деньги и просит купить пару упаковок и ему (видите, Шаст хороший человек). На кассе он просит сигареты, и выглядит он, наверное, таким заебавшимся, что у него не просят паспорт, а только уточняют, с кнопкой ему или без. А потом он достаёт телефон и по привычке заходит на профиль Арсения Попова, актера театра, у которого какая-то хуева туча актуальных с разных премьер, странные хештеги и столько фотографий, что если бы Антон решил долистать до самого конца, то ему бы пришлось потратить на это времени больше, чем он потратил на курсач в прошлом году. Но у Антона даже не возникало желания это сделать, и дело вовсе не в отсутствии заинтересованности и не в том, что ему не нравятся фотографии. Нет, у Арсения фотографии чудесные: какие-то профессиональные, какие-то – нет, но абсолютно каждая либо забавная, либо захватывающая, либо совершенно обычная в художественном плане и совершенно необычная в плане очаровательной улыбки. И Шаст тщательно следил, чтобы ненароком не поставить лайк: как-то не было желания палиться в собственном ничтожном неравнодушии, да и раскрывать свой профиль с парочкой неловких фотографий с Димой, с одной фотографией с выпускного с мамой и с двумя-тремя снимками котов этому чертовому совершенству тоже не хотелось. Но не хотелось и лезть в чужую жизнь. И пусть эта чужая жизнь была выставлена на всеобщее обозрение, допытываться до какой-то истины и изучать каждый снимок, каждый отмеченный аккаунт, каждый комментарий, каждую подпись и каждый хештег не хотелось совершенно. Не хотелось узнавать что-то такой слежкой, таким выискиванием фактов, нет, хотелось, чтобы Арсений стоял таким вот чарующим мужчиной в рубашке с закатанными рукавами и рассказывал бы что-то. Хотелось, чтобы Арсений чуть ли не читал там свои лекции про театр, литературу и кинематограф, хотелось, чтобы Арсений делился какими-то крошечными фактами о себе и о своей увлекательной (Антон уверен, что увлекательной) жизни. Хотелось стоять рядом, видеть чужие глаза, жалко растягивать сигареты, про себя злиться на все эти дела, отнимающие у Шаста Арсения, и узнавать, узнавать, узнавать. Чего Антону не хотелось ещё, так это понимания того, что собственные двадцать лет жизни – полная хуета; что у него нет историй о спонтанных поездках с друзьями в Новосибирск; что у него нет хоть какого-нибудь маленького багажика знаний, который мог бы помочь ему, Антону, поддержать беседу с Арсением; что сам Шаст – просто какой-то сранный буфетчик, а Арсений – весь какой-то пиздец вежливый, обходительный и обаятельный, и что заставляет себя чувствовать особенным он абсолютно каждого. Чего Антону не хотелось ещё, так это понимания того, что он всего лишь один из. Но он умный мальчик, он взрослый мальчик, он почти уже смирился с тем, что ему предстоит либо пошароёбится по жизни с осознанием тщетности бытия ещё лет сорок, а потом умереть никому не нужным ворчливым стариком, либо сигануть с моста вниз, и он вполне может принять тот факт, что он – маленькая часть театра, и только поэтому он может довольствоваться крохами чужого внимания. Наверное, Антону стоит перестать быть таким жадным. А то ишь ты, хочет найти ебанный смысл жизни, найти себя и найти себе место (пусть и крохотное, но зато своё) в чужой жизни. Совсем обнаглел, и из всего этого он получит ровным счётом нихуя. Круто, правда? Просто, блять, охуенно.

***

Но, пожалуйста, не думайте, что Антон из тех людей, которые чморят свою жизнь и ровным счётом нихуя с этим не делают. Нет, он, блять, пытался что-то сделать, и его эти попытки не ограничиваются только лишь переездом в Питер. Шаст тоже наслышан об этом дерьме про благодарности, и он тоже пытался своё «Ебать я долбоёб, конечно» менять на «Не такое уж я и говно». Но благодарности – это так тривиально, и ты рано или поздно начинаешь повторяться, а каждый день говорить себе: «Ну, по крайней мере у меня есть какая-никакая работа, и я даже учусь в универе в Петербурге», – как-то глупо, потому что в образовании Антон разочарован чуть ли не больше, чем в своей жизни, а работа? Работа ему знатно осточертела, потому что половина его одногруппников только начинает подумывать о том, чтобы подыскать себе какие-нибудь непыльные стажировки, а он в четырнадцать уже начал расклеивать листовки. Благодарность – это не то, что можно вызвать насильно. Ты либо испытываешь её, либо нет, а говорить «ура, я проснулся», когда ты не видишь вообще никакого смысла в своей никчёмной жизни, весьма трудно. Точнее, практически невозможно. Уж Антон-то знает. Перестать же плыть по течению немыслимо. Чтобы что-то изменить в своей жизни, нужно понять, что именно ты в этой жизни хочешь изменить. Антон не любит менеджмент, и он бы его бросил, но куда ему идти? Что ему нравится? Кем он хочет быть? Чего он, блять, вообще желает? Антона заебало быть каким-то официантом, каким-то мальчиком на побегушках, но куда ему подастся? С его незаконченным высшим его перспективы – это либо кассир в продуктовом, либо вроде как заманчивые вакансии, но с неоплачиваемым испытательным сроком в три месяца, по истечении которого его сто процентов выпрут нахуй и найдут на его место другого такого же наивного дурака (Шаст не дурак, Шаст научился читать между строк). Антон больше уже не может просыпаться по утрам и думать о том, как же всё нахуй бессмысленно, но все те готовые смыслы, которые ему предлагает философия, житейская мудрость и другие люди, кажутся Антону недостаточно убедительными. Если смысл жизни в том, чтобы служить другим, то нахера люди вообще появлялись? Зачем всё это ебанное человечество, все эти сто миллиардов людей, все эти канувшие в безызвестность индивидуальности, если всё их предназначение – это помогать обездоленным и обиженным? Зачем вся эта эволюция, все эти войны, все эти государства, если назначение каждого заключается в подаянии нищим? Как-то это совершенно неамбициозно, как-то это не заставляет жить. Если смысл жизни в наслаждении, то почему бы просто не пойти и не умереть, ведь страданий избежать невозможно? Зачем шестьдесят лет что-то изучать, что-то строить, что-то искать и к чему-то стремиться, если смысл жизни в том, чтобы вкусно поесть, классно потрахаться и улыбнуться в конце дня перед сном, а жизнь всё равно неизменно подкидывает боль, утраты, потери, неудачи, бедность и ложь? Если смысл жизни в том, чтобы его найти, то опять же, нахуя несколько десятков лет что-то мыкаться по земле в слепой надежде на то, что рано или поздно ты поймёшь, почему ты мыкаешься? Да и где гарантии того, что Антон однажды проснётся в свои пятьдесят, увидит потолок и вдруг поймёт, для чего именно были все эти страдания и короткие проблески счастья? Шаст взрослый мальчик, он уже не может слепо верить в будущее. Он знает, что в будущем ни черта нет. Если смысла жизни нет в принципе, то, опять же, почему бы не пойти и не умереть? Если жизнь ничего из себя не представляет, то зачем мучиться, зачем надрываться, зачем терпеть всё это дерьмо, ведь можно пойти и утопиться и страданиям придёт конец? Ни один из этих ответов не удовлетворял Антона, а пока он не мог понять, зачем он живёт, он не мог ничего изменить. Ему оставалось только затягиваться в рутину, в серые будни, в такое же серое питерское небо и в водоворот обыденности, которая жизнью в полном и в высоком смысле этого слова и не является. Он не бездействовал. Он не был ленивым. Он не был жалким. У него была эта ёбанная апатия, из-за которой хотелось умереть, но у него была любовь к маме, привязанность к Диме, странная преданность жизни и боязнь смерти и того, что за ней последует, чтобы просто взять и прекратить всё. Оказывается, для самоубийства тоже нужна решимость. Оказывается, у Шаста её не хватает ни для того, чтобы жить, ни для того, чтобы умереть.