Ёбаный садист

«I'm just a fleabag Nobody loves me at all» Yungblud, 'Fleabag' (Я просто дрянь, Никто меня не любит, кстати говоря)

***

Его тело было изуродованно чем-то поистине ужасным: из ещё незаживших, совсем незатянувшихся полос, оставшихся после порезов и вскройки где-то в районе солнечного сплетения, кровь текла так нещадно, что он, казалось бы, чувствовал в носу запах железа. Хотя это, вероятнее всего, лишь вкус его собственной крови, коей была переполнена его глотка – все внутренности, включая гортань, нёбо и дыхательные пути, как внутри так и снаружи, всё ещё жгло, однако уже более притуплённо – ему, правда, так и не удалось пошевелить языком за всё время. Три дня, проведённых в окружении это дрянной сырости, серости и темноты, не оставили ему выбора. И вот, когда он наконец решился открыть свой полный кровавого месива рот, дабы нарушить эту по его меркам бесконечную тишину, анонсированную его, на данный момент, растоптаной гордыней, оказывается, что язык-то у него уже совсем отказал – хм, не ново, и он должен был это предугадать. У него на секунду сводит судорогой всю грудную клетку, изо рта вырывается обречённый хрип. На уже полностью погрязший в тёмных багровых пятнах пол приземляется алый сгусток. Он думает о том, что вероятно его желудок уже прилип к позвоночнику, а кишки вышли через рот ещё дня два назад, поэтому он позволяет себе усмешку – тут же заходится в болезненном кашле. Вероятно, все его внутренности еще на месте, однако этот охуевший пидрила давно искалечил их так, что они вновь начали учится функционировать. И вероятно, они все не на своих местах, потому что его ужасно тошнит... А, нет, его тошнит, потому что этот охуевший пидрила тут. А он действительно не сразу замечает его – не слышит, с каким грохотом поднимается огромный железный забор, как засов опускается обратно, и как Трюкач прошёл внутрь. Помещение освещается ярким холодным светом, который режет ему глаза, пока парень – в отличии от него, свободный в действиях, в движениях, и не привязанный к железному стулу, – стоит напротив, блистая своей прекрасной осанкой, накаченной спиной и руками, обтянутыми толстой черной кожей. Хотя может латексом, а может появившийся рядом с ним Джиун – лишь очередная галлюцинация его воспалённого мозга. Но нет, кажется трюкач действительно тут – он гремит своими черными, подбитыми металлом ботинками по холодному бетону, и возникает ещё ближе. Он чувствует его запах – такой же запах крови, кажется очень схожий с его, но с какими-то примесями – возможно, кислоты, морфия и ацитона. Он ощущает его слишком близко, и непроизвольно отшатывается. Джиун замечает – он давно замечает все его даже малейшие действия, скользя по раненому, подбитому лицу хищными глазами. А глаза его – это то, на что действительно не стоит долго смотреть. Желтые оболочки, светящиеся изнутри, капиляры, будто капли крови его жертв, застывшие на его радужке, и зрачки. Аки чёрные палочки – длинные зрачки, как у кошек, и он, будь он таким существом, от них бы совсем не отличался. Грациозный, аристократичный до ужаса, и, с полностью отсутствием совести, чувством ответственности за свои действия, и, может, чуть более жесток чем кто-либо. И разве что, не лежал бы он на одном месте, а давно бы перекусил кому-нибудь сонную артерию приобретёнными острыми зубами. Ему трудно смотреть, так как глаза жжёт невыносимо, – и он это знает, однако всё равно хватает паренька за подбородок, – не особо аккуратничая, резко и хватко, так, что хрустит несколько хрящей, – и направляет свой взгляд на себя. На свои волосы, спавшие на острое, холодное лицо, на кровавые пятна у скулы и два новых разреза на брови. На грудь, запятнаную ранами от когтей других его жертв. Во что он превратил всех их, этот Джиун? Во что он превратил себя? Его худощавая, полная стали и холода рука резко дёргает его челюсть вверх – парень скулит, так как его челюсти сталкиваются, – и вот Джиун уже насильно, хотя тот и не особо сопротивляется, раскрывает ему рот. С прищуром осматривает зубы, что ещё остались в целости и сохранности, и засунув туда свои проворные пальцы, снимает с кончика языка металлический, проводящий электричество, зажим. – Пожалуйста... – сипя и еле слышно шепчет он, как только ему дают короткую возможность заговорить. – Пожалуйста... Помоги мне. Не трогай меня больше, я ведь уже... Он кашляет. И пока его тело вновь сводит судорога, Джиун лишь снисходительно обрасывает его взглядом, заложив руки за спину. Он вновь восстанавливает дыхание, и смотрит на Трюкача в упор – даже не переживая за свои слезящиеся от избытка света глаза. Джиун выглядит так воинственно, так непоколебимо, так ново... С таким огромным превосходством во взгляде, и парень пугается, однако физически никак это не показывает. Хотя и становится слишком страшно. Глаза Трюкача сегодня выглядят так, будто он уже... Уже решил, что с ним наконец сделать. Трюкач хмыкает, будто подтверждая мысли парня, и тогда он, совсем обессилев, вновь сипит еле слышно: – Пожалуйста... Джиун снова усмехается. Не по доброму, с непонятной для привязанного к стулу решимостью и не долей сочувствия в голосе. Вероятно, Трюкача всё это веселит, но это совсем не веселит его – человека, три дня проседевшего с металлическими пластинами на языке. Поэтому, его желание просто сдохнуть вырастает до ста процентов, когда Джиун сумасшедше улыбаясь приближается к его лицу, потом ниже – к шее, и оставляет там слишком сильный для такой измученной и чувствительной кожи укус. Вцепляется ему прямо под адамово яблоко своими острыми зубами, а потом, отстранившись, шепчет: – Я собирался трахнуть тебя сегодня, детка. – его лицо искривляет ухмылка, – О какой пащаде может идти речь? Ёбаный садист!