В клетке

      — Ебаный рот, какого блять хрена? Оно стояло именно здесь, какая скотина… — очередной раз в жизни Юнги слышал пьяный ор человека, которого когда-то считал отцом. Папа, папочка — все эти слова давно остались в прошлом. Когда же он произносил их в последний раз? Эй, ты, уебок, пьяное чмо — обращения, которые заслуживает существо, давно переставшее быть человеком в глазах собственного семнадцатилетнего сына.       А пьяное чмо не называло Юнги по имени, и тем более не звало его сыном. Щенок, тряпка, сука, малолетний говнюк — эпитеты, к которым юноша давно привык. Съежившись на кровати и закутавшись в старое засаленное одеяло, он молится, чтобы отец про него забыл. Юнги мечтает выйти в окно, но квартира на втором этаже — не то место, которое позволит решить все проблемы.       — Я тебе, сука, ща ребра сломаю. Быстро открывай, или я вышибу дверь ломом и проломлю тебе блять башку!       Весь день пролежавший в кровати парень никак не реагирует на угрозы. Пусть кричит, пусть херачит его за вылитый в раковину дешевый виски — Мин привык к этому еще с детства.       Отец всегда был жестоким тираном, но мама оберегала ребенка, пытаясь сдерживать в муже его порывы жестокости, хотя частенько доставалось и ей. Мин прекрасно помнит ее добрые и мягкие руки, которые зачастую были в порезах и синяках. Еще он помнит день, когда ее не стало. После страшной вести об онкологии сильная, здоровая, добрая женщина сгорела за каких-то три месяца. Теперь никто не мог сдерживать чудовище, которое когда-то было для Мина папой.       Сейчас оно ломится в комнату, пытаясь открыть старую деревянную дверь, запертую изнутри. Раньше в такие моменты Юнги молился, чтобы отец исчез, провалился в самое пекло, там ему и место. Сейчас юношу, чье тело давно покрыто синяками, кровоподтеками от рук, проводов и ремня, переполняет ярость от собственного бессилия. Мин сопротивляется своему униженному положению, пытается вырваться, но тщетно.       Внезапно парень слышит металлический режущий слух звук, будто кто-то открывает дверь с другой стороны. Так и есть: разбушевавшийся от невозможности выпить алкаш никак не может угомониться, не избив сына за вылитую в раковину бутылку виски, которую мистер Мин как раз припас для себя.       — Ты сейчас, сука, узнаешь блять, как чужое пойло трогать! Я тебе руки блять выкручу!       После упорной отцовской возни с тупым ножом дверь наконец поддается. Для Мина начинается привычная сцена, которая проигрывалась не раз в этой комнате.       — Мелкий ты сраный выблядок, какого хуя? Там стоял виски, куда ты его дел, говно? — отец стремительно ворвался в комнату сына, держа в руке длинную связку толстых проводов, которая не раз оставляла на теле Юнги синяки и кровоподтеки. Мальчишка знает одно: папочка его не убьет. Тот всегда начинает бить со спины — места, которое хуже всего удается прикрыть руками. Отцу ничего не стоит выдернуть щуплого парня с кровати и, подавляя сопротивление, оставить на коже сына очередной яркий след, который еще долго будет болеть.       Юнги не может сдаться, но при небольших перекусах раз в день попытки тощего паренька дать отпор заканчиваются провалом. Отец, собрав в себе всю грубую, жестокую, животную силу толкает юношу животом на кровать, и тот оказывается не в силах устоять. Юнги чувствует на бедрах невероятную тяжесть. Кажется, будто они придавлены гигантским валуном, а копчик прижат вовремя остановленным гидравлическим прессом. Бесполезно пробовать выбраться из крепкой хватки отца, оседлавшего бедра сына, бедренные кости которого, кажется, вот-вот превратятся в кашу.       — Ты выжрал его? Выжрал, вор ты блять малолетний? — отец бьет наотмашь куда попало, а Мин, стиснув зубы, молчит, терпит, потому что любое слово может взвести отца так, что очередные побои продлятся вечность, а ор закончится только к вечеру, когда он снова нажрется.       Юнги холодно, больно, но не страшно. Он делает смешные попытки выбраться, старается ухватить отца за руку, ущипнуть посильнее, но больше изредка всхлипывает и ждет, когда папаша выместит на него всю агрессию, все желание причинить беззащитному созданию боль. Тот, видя подчиненную слабость сына, начинает звереть еще больше, превращаясь в голодного медведя-шатуна, который, наконец, дорвался до своей добычи.       Провода оказываются на полу, и лишь это возвращает парня в реальность. Отец, наконец, слезает с кровати, и Юнги ощущает себя невероятно легко, несмотря на только что пережитую боль, ставшую давно его жизненным спутником. Юноша делает попытку встать, но резкий удар кулаком в челюсть дает понять, что еще ничего не закончилось. Мин снова валится на кровать. От пьяного гнева теряя всякий контроль, отец, не желая оставлять жертву, переходит на пинки ногами. Парню достается по копчику, спине и бедрам — местам, синяки на которых не проходят у него годами. Вопреки боли Юнги пытается встать, но удержаться на ногах крайне тяжело. Попытки постоять за себя выглядят смешно — слабые кулачки Мина не оставляют ни следа на теле агрессора. Тот лишь хватает подростка за запястье.       Под конец пыток на глазах парня подступают слезы, что еще больше выводит папашу из себя:       — Хуле ты ноешь как телка, а? Хочешь, чтобы я тебя пожалел, щенок ебучий? — на последней реплике папаша поднимает с пола провод и, вложив в удар все силы, бьет наотмашь, снова оставляя на лице сына несколько красных полос.       — Если я блять услышу, как ты ноешь, я приду и ебну тебе еще.       Выместив на сыне всю злобу, он наконец выбегает из комнаты, надолго оставив после себя убийственную вонь перегара. Юнги будто бы выпал на момент из реальности. Он не здесь, он сейчас мысленно с мамой. И все это происходит не с ним. Диссоциация с телом — вынужденная психологическая защита загнанной в угол жертвы.       Из другой комнаты снова доносится ор. Отец, окончательно съехав мозгами, начал разговаривать сам с собой:       — Какого блять тут ничего нет… Я оставил здесь бутылку… Мелкий уродец, мало я тебе всыпал… Да, мало…       В последнее время Юнги часто замечал, что отец постоянно что-то бормочет, но на этот раз реплики произносились так громко, будто папаша разговаривал с кем-то, хотя никого кроме него в кухне не было.       Соседи их сторонились, а одноклассники Юнги над ним смеялись, резали ножницами поношенную одежду и рвали тетради, когда Мин все же являлся в школу. Месяц назад встал вопрос о том, что парня нужно выгнать за неуспеваемость и прогулы, но учитель Ли, зная о том, в каком кошмаре юноше приходится жить, упросил директора дать несчастному шанс все исправить. Но как тут исправишь оценки, когда тебя постоянно втапливают в грязь те, кто находится с тобой в одной лодке?       Дружба с такими же изгоями, как и он — ужасная реальность, с которой приходится мириться. Пак Минджун — такая же белая ворона, в которой класс видит объект насмешек и издевательств. Никто, конечно, и знать не хочет, насколько добр и честен человек, которому Юнги помогал искать тетради после того, как их закинул за шкаф главный заводила класса Хан Доен.       Собрав остатки себя, сломанной психики и истерзанного тела, школьник, наконец, пытается подняться, чтобы поесть. Отец, выместив на сыне всю гниль, ушел к собутыльнику Ли Хаджуну, чьи мерзкие сальные шуточки всегда подбешивали Мина. Мерзкого пьяницы не будет как минимум до утра, поэтому Юнги может спокойно перекусить, не боясь, что его снова будут попрекать лишним куском.       В холодильнике, как обычно, нет ничего, кроме холодного пива и минералки, которые необходимы отцу, чтобы прийти в себя после очередной пьянки. В углу самой нижней полки завалялась лежалая ветчина, которую Юнги решил взять, чтобы хоть немного притупить тянущее чувство голода. Два бутерброда — не самая полезная пища, но когда ты весь день не ешь, потому что не хочешь выходить из комнаты, это хоть какое-то спасение для желудка. Парень давно страдал от сильного тремора рук, резать мясо и хлеб было тяжело, но больше ничего съедобного дома не было.       Руки тряслись и во время курения, которое было верным спутником того каждодневного кошмара, который школьник переживал уже много лет. Курить юноша начал в 13 — угостили ребята постарше, и с тех пор табак для него стал отдушиной, неизменной частью той реальности, с которой приходилось мириться. Отец курил всегда, сколько Юнги себя помнил. В доме вечно стоял будто бы въевшийся в мебель и стены резкий запах дешёвых сигарет, который вызывал у мальчишки рвотный рефлекс. В детстве он дал себе слово, что не закурит никогда. Сколько раз он нарушил обещание?

***

      Тонкие клубничные сигареты традиционно считаются женскими, да только Юн обожает их аромат и успокаивающий эффект, который они дают. Перекусив и не обратив внимание на кучу грязной посуды, он подходит к окну, распахивает его настежь и наконец закуривает. Для Юнги являются непривычными те моменты, когда он может передвигаться по квартире, не слыша в свой адрес оскорбления и обесценивающие комментарии в ответ на каждое действие. Возможность поесть, открыть окно и вдоволь насладиться сигаретой при его обыденной жизни — это действительно роскошь. Парень мог бы выйти из дома, но отец закрыл дверь, и выбираться пришлось бы через окно, ведь ключи недавно куда-то делись.       Мысли в голове Юнги путались, мешались друг с другом, не давая ему подумать о чем-то одном. В один момент весь этот поток перекрылся одной идеей — желанием уйти из этого дома, скрыться где угодно, убежать подальше от отца и от этого места. О побеге Мин думал давно, останавливали его лишь возможные проблемы с полицией. Сегодня стало плевать. Пускай заберут в отделение, пускай переселяют в приют — там тепло и безопасно, всегда есть свежая еда, нет пьяных истерик и побоев до крови. Пришло время уходить, а куда — неважно.