письма на рубеже

Думаю о Динке – на часах – 26 минут, как она родилась. Много хочется сказать ей. Душа не на месте, когда ей плохо. Убивают грубость и ревность. Убивают меня, а я терплю и наблюдаю смену фавориток. Задевает по-прежнему. Пусть не так остро, но беспросветней. Глупая! Глупая! Отрекается, кусается, мечется. А ей – дом! Хочу подарить ей дом. Не хочет – пусть не живет. 08.07.2001

***

Сурганова иногда пишет на белом листе. За окном полночь, звезды игриво подмигивают, стараясь стереть мысли о том, что столько лет назад получило пометку «главное» в её хрупком мире. Она и сама хочет стереть, убить чувства, что каждый раз столь не вовремя появляются, но у вселенной на неё другие планы. Словно все окружающие хочет услышать от нее те глупости, что невозможно держать в себе. Убежать, иногда спрятаться в объятиях других — возможно, но они вырвутся, не сегодня, значит завтра и вперёд по автострадам, пока не собьет поезд. И если слишком долго эти слова подавлять, получается взрыв, что способен разрушить то спокойствие, в которое Света со временем начинает верить. В первый раз это случается в их старой квартире. Тогда ещё молодая девушка с красными щеками и потухшим взглядом смотрит на дорогу, прижимаясь к маленькому подоконнику, где так много следов от ручки Арбениной, что становится страшно. Света не знает, чего она ждёт. Машины резко и громко проезжают двор, несмотря на глубокую ночь, луна неприятно жжет глаза жёлтым светом и ветер такой холодный, что больше напоминает Магадан, чем любимый город. Из одежды на ней лишь какая-то серая майка и футболка, вытащенная из шкафа Динки. Одежда так пахнет её духами, так приятно жжёт тело, что не ощущается пространство и время, в котором они теперь бесконечно порознь. Дина ей не обещает. Давно перестала что-то говорить о настоящем и будущем, все больше о прошлом, когда не было Москвы и ее бесконечных фавориток, от которых скрипачку тошнит до страха в глазах. У нее никогда не было страха с ней, ни когда Магадан и бедность, в попытках вырвать их из лап судьбы, ни в больнице под острием капельниц, что изрезали тело так глубоко, не оставив живого места. Она была здесь, она улыбалась, она целовала и Свете было все равно на голод, на боль, на безумие мира, потому что знала, что не уйдёт. Она и сейчас всегда возвращается, но уже иначе. Обычно пьяная и с засосами, но Сурганова ждёт. Каждый вечер смотрит в глубину двора, чтобы случайно заметить кусочек её пряди или улыбки, пусть нетрезвой, но её, такой как всегда. Света уже не верит, что будет как прежде, но хотя бы на секунду поймать, спасти это фатальное ощущение от ожидания второй части своей души — самое важное в этот миг. Стекло прозрачное, столь чудесное, похожее на Динькины глаза, когда она смеётся, играя свои песни дома. Сурганова прощает ей все, когда скрипка сливается с гитарой на десяток минут. Это так глупо, ждать каждый раз этот контакт, потому что когда-то это было и вне сцены, вне музыки. Когда можно было посмотреть любимой женщине в глаза и она все понимала, искорками играя с ней в их маленькую игру. Теперь она в Москве. А в их доме... Здесь больше нет души, только дикий, страшный холод. Тот, что намного страшнее того, под которым ходили на охоту когда-то. Этот никогда не уйдёт, даже если Арбенина приедет и согреет на пару часов. Это все равно что пытаться украсть время у вечности. Им теперь порознь, пусть и «снайперов всегда двое». Но Света не желает другой, не желает свободы и радости, потому что в их дуэте осталось сердце, и его уже никто не отберёт. — Динька... Свете уже не двадцать пять, но слезы нельзя остановить, когда кажется, будто нежные руки обнимают её, но Арбениной тут нет. Света просто сходит с ума, совсем немного, когда ее девочки нет рядом, когда она снова Светлана Яковлевна. Больше не Светик, не Сурик, не заяц. Глухие обращения ее голосом лишь бьются в голове Сургановой в предсмертной агонии. Ещё хотя бы раз услышать бы, чтобы запомнить навсегда её нежные и настоящие глаза, когда Дина любит, а не играет. Но разве можно теперь найти то море, что когда-то плескалось в самых важных глазах, если в своих потухла самая яркая лампочка? Света не знает. Обнимает себя руками, напевает в голове что-то из снайперов вперемешку. Любимый «Рубеж» вылетает из головы за считанные секунды, словно и не знала никогда. Словно не эта песня стала роковой и свела двух снайперов когда-то. Холодные капельки дождя внезапно рассеивают внимание, бьют тяжёлым грузом по открытому окну. Кажется ещё немного и выпадет, но не сможет. Её ждёт. Не хочет, противится, но ждет. До забвения свою Дину с тонкой полоской губ и насмешливым взглядом и очень-очень тёплыми руками ждёт. Уже понимает, что не дождётся, но мечтать никто не мешает. Свете иногда кажется, что это то самое, чего она боялась больше всего в юности. Этого одиночества без надежды, которую вдруг сожгли. Её опять бросили. В очередной раз. И к этому она привыкла. Ее не просили мотаться за ней в Магадан, не просили влюбляться и любить так, чтобы стараться удержать. Но теперь она здесь, потому что никто не просил, а она сделала. Минутная боль — ничего большего. Сурганова давно не пишет текстов. Наброски на листах, маленькие стихи, музыка, но не тексты, так чтобы душу рвало, как в маленькой Динкиной квартире в злополучном Магадане. Когда вдвоём. Диана и Света, Динка и Светка простые, голодные, безумно и безусловно влюбленные. Когда ещё могли вот так в омут с разбегу. Даже если иногда порознь. В самом начале всегда проще, когда нет общих историй, опыта. Когда можно упасть к ней на колени и перебирать ещё неостриженное каре, случайно касаясь лба, щёк и губ. Когда тебя поймут и дадут выразить то огромное, что в душе от факта, что живёшь. В молодости не ценишь каждой минуты, но когда понимаешь уже поздно. Свете уже поздно быть с ней, обнимать её со спины, Диане уже поздно быть простой, немного нежной. Обеим хочется убежать. Куда? Зачем? С кем? (нужное подчеркнуть) Света выпивает остывший кофе в кружке, дергает окно, закрывая доступ липкому дождю, успевшему порядком намочить короткие волосы. И слушает. Просто слушает как мир живёт без них. Без Дианы, Диньки, Дины, Арбениной, её любимой, второго снайпера. Вот так, где её нет. Глупо? Странно? Она просто устала быть так. Если её девочка там не счастлива, то к чему это все? Она приедет, на следующей неделе, а может через месяц, но будет здесь. Горячая, как чайник на плите. Будет улыбаться, будет играть. Будет её, на секунду, такую желанную, которую они давно украли у вечности, что им не суждено прожить рядом. Но в этом нет смысла, если они не поговорят. А они будут молчать. Как всегда. И поэтому в гордом, больном одиночестве Сурганова выбирает листок бумаги, нежный на касание, такой как Динька, когда превращается из ежика в желанную, теплую кошечку. В ту самую, что хорошеет с годами. Слова не пишутся. Хотелось бы песню, какую-нибудь до боли простую, но понятную. Не ей, конечно, а Дине, чтобы поняла сквозь ткань, что разделяет навсегда. Что-то громкое, но сладкое, как сама Арбенина. Сурганова жмётся к подлокотнику, проводит шершавыми пальцами по линиям ручки на белой краске. Динка никогда не заботится о порядке, ей плевать на все, когда в голове слова спорят друг с другом. Она может на салфетке или просто устно, а когда пишет на этом подоконнике выпадает из мира на часы. Выпадала — поправляет мысли и снова смотрит на лист. Белый, слишком яркий, уже ненавистный. В этом доме должны быть другие. Ноги несут к шкафам, развалины которого через десять минут начинают напоминать место боя, а не чей-то дом. Это и правда больше не место для двух любящий. Любимая квартира в обожаемом Питере, которую так трепетно выбирали последней, надеялись, что навсегда, теперь ничего не стоит — справедливо. А значит можно развалить, можно разрушить то, что делали вместе, просто чтобы не было соблазна. Ещё немного и все закончится. Арбенина окончательно уедет в Москву, перестав напоминать о себе краткими встречами в этом легендарном месте. Здесь под окнами бесконечное количество фанатов, как только пытаешься выйти, на звонке тонкая надпись «Ночные снайперы». Здесь есть все, совершенно легендарная квартира по признанию всех. Но теперь эти мелочи не важны, потому что здесь больше нет той, которой все это посвящалось. Смотреть на надписи невыносимо больно, на отрывки ее текстов по всей квартире, которые она никогда не убирает, потому что не видит смысла. Она всегда пишет много, в противовес Свете. Потому что ярче и душа ее не порезана, а цветёт. Её ведь любят, пока ещё, и не бросают. А не она. Пожелтевшие листы в бардаке находятся быстро, будто и ждут только её — Свету Сурганову и ее больное от Дины сердце. Могло ли быть иначе? «Она на таких не пишет» — мысленно отмечает Света, смотря как на жёлтый цвет листа от лампы падает тёплый свет. Слишком жарко и по-арбенински, все равно, словно и не расставались. Но песни не получается. В окне Сурганова все так же ищет, дико сверкает глазами. Надежда на ее приход не умирает, она последняя ниточка, которая никогда не порвется. Получается какая-то глупость, почти на грани адекватности. Света пишет первую строчку, и понимает, что дело не в музыке и творчестве. Хочется к ней, до скрежета. К любой, даже если она с другими и совсем не похожа на знакомую Динку. Просто окунуться в ее волосы и вдохнуть запах, запустив руку в волосы как раньше. Строчка получается не песней, а обращением. Её мысли взрываются, превращаясь в глупую идею написать это письмо. Но не холодной и закрытой Диане Арбениной из Москвы, а юной и хрупкой Динке Кулаченко из ранних девяностых, той самой девятнадцатилетней и с пятью песнями, к которой когда-то на край света. И сердце вперемешку, только бы приняла, только бы увидеть. «Динка, привет! Как там твой Магадан? Холодно? Храбришься всегда, что тебе не страшны морозы, но надеваешь несколько кофт и закутываешься с носом в свою шубу. Такая смешная и милая. Мы, кажется, вечность не общались. Хотя она и прошла... Почти десять лет. Но не об этом. Мама не убила тебя за то, что ты вместо учёбы пишешь песни? Знаю, что учится не можешь, когда вдохновение накатывает. Сидишь над гитаркой и ни с кем не говоришь со своим недовольным лицом. У тебя так блестят глаза за очками, когда ты поешь, что сердце замирает. Хотела бы я ещё хоть раз увидеть их, но уже поздно.» От воспоминаний ужасно больно, больнее чем при взгляде на нее, словно погружаешься в что-то густое и лёгкие перекрывает, невозможно дышать, невозможно смотреть. Но уже начала, а значит надо закончить, закрыть эту страницу. «А я курю. Ты этого жутко не любишь, но у меня в холодильнике ничего и сил нет. Хочется только этого и поплакать, чтобы прожить еще один день в ожидании. Хочу чтобы ты рядом и песни на всю квартиру. Чтобы обнимать тебя за плечи и смотреть в глаза. И любить. Прости меня, Дин, за все то, что случилось. Ты там не грусти, хорошо? У тебя все получится, несмотря на преграды. Ты исполнишь все, что хочешь, и немного больше. Но уже не со мной. Мой тебе совет, уезжай сама. Не жди той Светы. И не жди знаков судьбы — она врет. А главное не люби меня, прошу тебя. Кого угодно согревай своей улыбкой, но не меня. Ради нас с тобой, ради тебя.

Диане Кулаченко в 1993 год

сквозь время и пространство

от вечно влюблённой Светы»

Буквы едва видны, размываясь слезами и каплями с мокрых волос. Текст застывает в этом вечере и сером дыме, застилающем квартиру. Свете почти не больно, почти не страшно.