письма на рубеже

Ты не изменишь меня Не прикрывайся ничем, когда ты спишь не со мной И делай пасы другим, но у меня за спиной Ты не обидишь меня «Пароходы», «Цунами» 2002

***

Света курит, много, чертовски сильно затягивает сигарету, найденную где-то в кармане старой кофты, которую пришлось схватить утром, чтобы убежать и удовлетворить желания чёртовой Арбениной. Отказать ей всегда было не возможным. «Нам надо поговорить» — Сурганова жмётся от воспоминаний холодного голоса гитаристки, сдерживая тошноту от отвратительного привкуса табака, собирающегося в ранках на губах. Солнце в этот день особенно ледяное. Декабрь, Питер, сугробы. Лучи скользят по рукам, завернутым в застиранный и пропахший дешёвыми сигаретами свитер. Он теперь отдельно, а она словно голая. Не согревает, не скрывает от ветра и льда, что скапливается в душе мёртвым грузом. Ещё вчера было тепло, несмотря на погоду, внешний мир и слова, вихрем кружащие в голове. Вчера ещё была надежда. Такая маленькая и хрупкая, которую было страшно разбивать, а потом резаться бесконечными осколками. Дина окончательно в столице, она дома, который неизменно Ленинград. Арбенина игнорирует, не целует, смеётся с другими. Спит со всей Москвой. И вроде бы это то, чего так хотелось этот год — она теперь никто, даже не коллега. Просто бывшая, без продолжений. Но почему так больно, Света не знает. Они давно не живут вместе. Их любимая, важная и уютная коммуналка на Казанской отдана какой-то семье из четырёх человек. Мама, папа и два ребёнка. И от этого при мимолетной встречи, когда Сурганова случайно сталкивается со счастливыми глазами становится тошно, даже хуже, чем обычно. Забирать вещи тогда категорически не хотелось, но Дина свое давно увезла, а Сурганова все ждала какого-то чуда, что вернётся, что накричит, назовет дурочкой и будет целовать долго и протяжно. Чудеса, как оно известно, не сбываются. Света жжет о подоконник окурок, сминая его ещё горящим, чтобы почувствовать хоть что-то, потому что за физической болью всегда приходит ощущение свободы, словно ты только что скинул душевный груз, пусть и на пару секунд. Таких томных, таких отвратительно спокойных. Арбенина храбрая, играет в сильную, хочет славы, хочет новых впечатлений. Свете хочется кричать и хочется Диньку, свою девочку с гитарой и горящими глазами. Зачем ей сотни поклонниц и других женщин? «Где ж ты была, моя совесть, когда я спала с Аветисян?» — зажигалка после трех попыток все-таки поддаётся, загораясь тёплым пламенем, что готово сжечь все. В пачке две последние сигареты, промокшие от воды, которую Сурганова лила на себя, чтобы не отключится, чтобы прийти в себя. Если кто-то из друзей узнал бы — убил, от желаний и мыслей, но сегодня было так плевать на весь внешний мир. Было горько и отвратительно, когда разрушился мир перед глазами. Утром она была собой, насколько это возможно. Под закатным солнцем было хуже. И рыдать хотелось чертовски сильно и долго, просто чтобы не потерять ощущение реальности и себя. Аветисян, наверняка, потеряла её, но было ли не все равно? Да, она была нежной и внимательной, спасала и помогала, не изменяла со всеми подряд. Но было в этом что-то совершенно неправильное. Называть её так знакомо было странно, хотя Света сама выбирала ту, что была неуловимо похожа в изгибе шеи и изящности рук. И обязательно Диана, чтобы не объяснять почему на пике удовольствия имя Арбениной звучало так отчаянно сладко. Сурганова старалась в этих новых отношениях найти новую цель, вдохновение, силы, но ничего не помогало. Она безбожно скучала и хотела свою Дину. В каждом движении виделась только её фигура, в каждом звуке — её голос. Хриплый и низкий, немного грубоватый внизу, но от этого не менее обожаемый. Её внешность, тонкая и нежная не соотносилась с тем как она говорила и пела. Иногда Света даже размышляла, что в том девяносто третьем с первого взгляда влюбилась именно из-за этого поразительного несоответствия. И ни с кем другим этой безумной искры больше не было. Ни до, ни после. И, наверное, не будет. Настоящая любовь бывает лишь однажды, когда безумные поступки, когда счастье, что она рядом и что она счастлива. Арбенина для Сургановой была такой, единственной… По крайней мере пока она верила в это. Другой вопрос, что это могло быть невзаимно. Она могла быть очередной, просто еще одной в роковой череде. — Сурганова, иди в коридор, дышать невозможно, — Света дёрнула рукой вбирая в себя очередной клуб дыма до основания лёгких. Она не хотела разговаривать, не хотела уходить. Снег за окном кружит, превращаясь в причудливые фигуры. Двор укрыт белой плёнкой из чувств и эмоций, которые так легко растопить, стоит только коснуться и больше ни о чем думать не хочется. — Слезай, кому говорю! — противный возглас соседки повторился. — Да, ты выкупила квартиру, но это не повод, пока мы тут все ещё живём, устраивать балаган. Уедем — можешь хоть клуб устроить. Света недовольно фыркнула, дожидаясь пока догорит. За столько лет на Кавалергардской она привыкла к странным соседям: у одной приступы шизофрении, у второй муж угрожает топором. Маленькая девочка со скрипкой боялась их, но взрослая Сурганова пережила столько разбитых шкафов и гитар, которые летали из окна, что уже была безразлична. Она не могла думать о других. Не сейчас, когда лишилась души. Серые глаза в отражении пыльного окна пусты, словно холод проник и замёрз в снежинки с причудливым узором, уникальный, но такой похожий на зелёный отблеск в глазах знакомых до ужаса. Там лёд поселился намного раньше, и Света его замечала, пыталась растопить, но он успел дойти до сердца. И у скрипачки тоже несомненно дойдёт, заморозит нежное истерзанное сердце в том положении, в котором Арбенина оставила его. — Уже ухожу, — безразлично кинула девушка, в очередной раз смяв в руке догорающий фитиль. Пустота в душе вдруг так угнетает, когда холодная нога становится на скрипучий пол под деревянным подоконником. Простой декабрьский день превратился в самый жуткий в жизни, как 19 августа стало когда-то самым важным, так внезапно, что снесло. Но в этот раз не глупой улыбкой, а жестокими словами и звенящей пустотой. Между ними больше ничего нет и больше ничего не будет, только этот огромный ледник недосказанности. — Ты чего такая убитая? Случилось что? — чужая рука легла на плечо, вырывая из мыслей. Отопление словно выкрутили на максимум от этого ужасно неудобного разговора. Обсуждать Арбенину с кем-то меньше всего хочется и всё больнее. Слишком страшно вот так окунаться в воспоминания счастья и ненависти. — Снова твоя блондинка с гитарой? — Света облокачивается о стену, зажигая последнюю сигарету из скромного запаса. Дым неприятно жжет лицо и руки дрожат, не в состоянии удержать маленький огонек. Сколько она выкупила за сегодня было известно одному лишь её лёгким, но что она могла сделать? Солнце заходит за горизонт стремительно, погружает квартиру в мрак, который можно черпать ложками. Неприятно знать, что о ней знают. Но ревность к истории, к их общему времени пронзительно глупа. — Кто же ещё? — недобро сверкают глаза Светы. Ей хочется рыдать и биться об стену от этой безысходности, но слез будто не осталось, за столько лет они все остались в прошлом. — Эх, Сурганова, не понимаю я этого вашего. Сколько лет назад она тут появилась, а ты постоянно приезжаешь и ругаешься с мамой из-за нее, так что дом на ушах стоит. Не дури. — Девять. И мы все. Она больше не придет, — табак на губах жжёт неприятно и руки свои Сурганова больше не чувствует, даже те бесчеловечные ожоги. Света закрывает глаза, прячась в темноте вечера. Больше не хочется даже дышать и мечтать о чем-то, что так непривычно для творческой скрипачки и певицы, если её ещё можно так назвать, когда больше нет группы, нет любви и нет той, ради которой это было много лет. И тогда открываются слова, связь с их общих небом, где они теперь всегда вместе, но вечно вдалеке в реальности. «И снова, привет, Динька. Не знаю точно в какой момент тебе пишу, но если мы ещё не знакомы, то не пугайся, хорошо? А если знакомы, то тебе, наверное, жутко интересно как мы тут с тобой, да? Ты очень красивая. Больше не носишь светлое каре и все чаще выходишь на улицу без очков. И я тебя люблю, очень. И тогда любила, кажется, ещё до встречи. Вот так заочно за то, что ты просто где-то есть. Помню, как на первом курсе меня спросили любила ли я кого-то, а я не ответила. Смутилась, сама не понимая почему. В голове было какое-то размытое пятно, а вечером я долго думала, что если и есть в этом мире настоящая любовь, то мне суждено увидеть её хотя бы на миг. Хороший миг получился в девять с половиной лет. Ты категорична, знаю, и не любишь некруглые даты, так что лучше сказать десять. Ты и я десять лет были вместе, представляешь? Мы так много пережили. Ты была со мной всегда Динь, даже когда противилась и ругалась. И я скучаю. Ты все чаще пишешь. А я молчу, давно не могу выдавить из себя строчек, чтобы петь их. Кажется, что это как делится личным, а оно твоё «моё личное», потому что о тебе. Возможно пока, но я не готова показывать кому-то то, что связывает нас. Ты же тогда любила мои тексты? Ты же тоже почувствовала, что я не просто друг? Теперь поздно выяснять правду, но мне казалось, что тебя тоже прошибло током, и поэтому ты ждала меня на лестнице до полуночи. Долго была уверена в этом, но сейчас все чаще думаю, что была не права. Ты всегда была популярна среди девушек и парней, а кем для тебя была я? У меня так много вопросов… Прости за это, да и за нас снова, прости. Я думала, что еду к тебе, потому что нужна. В свои двадцать пять я не понимала, что это было лишь оправданием эгоизма и детской влюблённости. Если бы я могла повторить все, наверное, дала бы тебе выбор, чтобы ты могла сказать нет, а я остаться в Питере. Не было бы «Снайперов» не было бы меня как музыканта. Была бы Диана Кулаченко, гитара и залы, как ты всегда мечтала. Если бы я могла, я бы подарила тебе эту славу без меня. Ты её заслуживаешь. Ты самый талантливый человек, которого я знаю. И я тебя люблю, снова и навсегда. Не бросай, только, пожалуйста, не бросай. Музыку, стихи, меня. Умоляю…

Диане Кулаченко в неизвестный год

через призму вечности и любви от той,

что всегда была лишней.»