Morphia.

Куда идти дальше? Знал бы Ёнджун. И он идёт-бредёт куда-то далеко, где, как ему кажется, нет дороги. Там, ему кажется, только пустыня. Холодная такая. Без жары, наоборот. Там морозы зимуют и веснуют. Они там живут. Это их дом. Но Джун вторгся туда, где ему не место. Хотя сам Джун уверен в обратном: «Мне тут самое место. Там где люди не ходят, там где холод окутывает разум. Там где сражаться нужно против себя, но стоять только на своей стороне. И мне тут не больно. Меня тут никому лечить не придётся. И если я усну посреди моего мира, то спасать меня никто не станет. Мне место там, где не просыхают слёзы. Моё место там, где меня никто не посмеет убить.» Хотя кто же Ёнджун на самом деле? Он — человек. И где его место? Рядом с людьми. Он должен чувствовать себя частью социума, должен стоять в одних рядах с теми, кто также дышит и любит. Ёнджун не ёмкость для заполнения пустым безпамянством. Он самый настоящий человек. Возможно этого ещё не понял, но он поймёт. И тогда непременно случится чудо. И тогда его спасут. Вытянут за руки и ноги из ада и вернут не в рай, а в мир. Чтобы он дожыл то, что ещё должен дожить. То, что обязан. Но Джуна никто не заставит любить. «Да и кого?» — думает он. Но что-то или кто-то же ему нужнен? На самом деле это нужно всем. Тем, кто мечтает о свободе, тем кто мечтает быть лучшим из лучших нуждаются в ком-то, кто их будет хуже. Те хто хотят быть одни, и те кто хочет отдалился от всех нуждаются в том, кто будет тащить их со дна на берег, кто даст им дым а с дыма огонь распалится. Медленные шажки перерастают в быстрый шаг, а затем в бег. Чувства вырываются и уничтожают грубую оболочку «сильного человека», за которой скрывается слабый Ёнджун. Бег помогает заглушить эмоции. Оставить их позади. Сначала они отстают на пол метра или метр, а затем больно впиваются в спину резиновым батогом. Они бьют со всей дури и не думают о чувствах других. Они — эмоции. Они — не люди. Джун бежит-спотыкается и наконец понимает, что это не чувства сильно бьют в голову, а та самая боль. Она всё больше и сильнее кружит. Ноги заплетаются от страха, что не успеет. Джун ускоряется, чувствуя как больно становится дышать и достает из кармана телефон. На улице мелкий дождь плюется в людей, которые ещё не улеглись в свои квовати, а парень в бешенстве ненавидит этот день. Но небу это безразлично. Ночью нет время для слёз. Поэтому небо выпивает очередной бокал вина, и опять начинает капать. Сейчас не от скуки а от горя. Оно плачет. У неба на это свои причины. А Джун боится только за себя и ещё раз только за себя. Он творит шедевры «кровью капая» на асфальт, ищет в телефоне нужный контакт и быстро нажимает кнопку вызова. Опять ускоряется, вытирает нос одним рукавом, а глаза другим. Слушает гудки, задыхается, бежит. Бежит. Бежит. Бежит. И ещё раз бежит спотыкаясь и всхлипывая как маленький ребенок. Посчитав себя глупым и увидев в себе ничтожно мало храбрости он ещё раз вытирает слёзы и ускоряется в последний раз. Он пробежал километров пять. Шесть от силы. Но ему кажется, что он почти дома. Почти спасся. Будто бы дом — это его рай, его «пустыня» .В телефоне раздаётся длинный гудок, который означал, что трубку наконец взяли. На другом конце слышится: — Джун? — вопросительно говорит голос на том конце. — Эй, Джун… Парень молчит. А Сабин, доктор Ёнджуна, начинает волноваться. Джун молчит ещё секунд 5, набравшись сил начинает: — Сабин! Помоги, Сабин! Я отправил тебе свои координаты. Привези Морфий. Я не дотяну. Пожалуйста! Быстрее умоляю! — кричит Ёнджун в трубку, бросает телефон в карман и продолжает бежать. Сабин бросает все дела и садится в машину. Он безоговорочно слушает Джуна. Он спешит. Как ненормальный жмёт на газ, волнуясь за своего пациента. Волнуясь за... своего друга… Доктор прекрасно знает что может случиться, если он не успеет. Через 2-3 минуты Джун не сможет бежать, он упадёт. Боль достигнет первого уровня. Этот уровень самый слабый, но если оценивать его по шкале от 0 до 10, то боль достигает девятки. Он упадёт на землю и всё что ему останется — кричать. Ужасно громко, с ужасной болью, с ужасным страданием. Иори сорвёт себе голос и будет шипеть в асфальт, вытирая мокрые от слёз щеки. Затем будет второй уровень. Ёнджуна начнёт тошнить, глаза будут видеть мутно и расплывчато. Начнут трястись руки. Появляется писк где-то в самых глубинах его головы, от которого Джжун не избавиться даже закрыв уши руками. Через 10-15 минут боль дойдет до такой степени, что Ёнджун отключиться. Сабина волнует только то, почему у Джуна нет запасной дозы обезболивающего при себе. А Джуна волнует то, как скоро прибудет его доктор-спасатель с очередной дозой наркотика. В такие моменты хочется верить в бога. И кому-то молится. Хочется кого-то помнить. Люди нуждаются в человеке, которого можно вспомнить перед смертью. На самом деле люди нуждаются в сожалениях, в том, что они пообещают себе завершить если выживут. Каждый из тех кто тут живёт, и каждый из нас кто это читает. Хотя бы одно сожаление, которое будет держать нас за придурков и брать на слабо в каждой опасной ситуации. А Джун хотел иметь кого-то у себя в сердце. Но в этот момент жутко имели его. Ёнджун смотрит на часы. 00:23. Ещё минута и он не сможет продолжать бег. Сабину ехать ещё шесть минут. У него на задних сиденьях лежит две дозы лекарства в маленьком чемоданчике. Морфий сразу в шприце, поэтому всё что нужно, это правильно его ввести. Почему? Почему только тогда, когда Джуна накрывает очередной волной боли, он задумывается о том, что одинок. Что его некому любить. Что ему не о ком беспокоиться. Будь сейчас обычный, скучный день, без этой боли, то Ёнджун был бы уверен в том, что лишние связи его погубят. Но сейчас не обычный скучный день. Сейчас. У него есть только «сейчас» и сожаления. Но их слишком много. Они его топят, а не спасают. Они его рушат. Замок из песка, который всё это время строил Джун рассыпается. Но эта боль заберёт с собой сожаления, и Джун навсегда застрянет в замкнутом круге. А потом ещё одна волна боли вернёт всё на место. И Ёнджун опять начнет жалеть. Парень падает. И кричит. Всё вокруг заглушает боль. Не слышно даже собственного крика. Всё приглушённо. Это настолько больно, что чье-то прикосновение он тоже не почувствует. Не различает дыхание ветра от чего-то другого. От чего же? Или это всё ему кажется?

***

Боён ехала на скутере, но откуда-то спереди слышался настолько жуткий крик, что девушка испугалась и чуть не упала. Она нажала на газ, спустя несколько десятков метров увидела сидящего на дороге парня. Руками он вцепился в асфальт, а его голос был настолько громкий, что, кажется, скоро порвалось бы горло. Сложно даже представить причину такого крика. У девушки внутри все перевернулось. Сердце будто перестало биться. Боён остановила скутер. И замерла на месте. Не смогла сделать ни шагу на встречу тому, кто так сильно рвет себе глотку, кто так сильно жаждет помощи. Странное это чувство. Наверное ему ещё не придумали название. Это не грусть. Нет, девушка не чувствовала грусти из-за этой картины. Это не сожаление, не сопереживание. И даже не жалость. Это что-то, когда весь мир переходит в «слоумо режим». Это тот, момент, когда не знаешь за что схватиться руками, чтобы самому не утонуть посреди жалкого асфальта созданного жалкими людьми, которые никого топить даже не собираются. Но становится сложно дышать и страшно сделать хоть шаг, будто весь этот мир вмиг распадётся на мелкие кусочки. А Ёнджун… Сложно даже описать. Он… Будто умирает. Он на какой-то непонятной грани. Будто посреди нашего мира и чего-то другого. Он там ещё не был. Но с каждой волной тупо накатывающей боли он чувствует себя всё ближе и ближе куда-то «туда». А что за «туда»? Возможно мир мертвых, возможно так чувствуется смерть. Возможно именно так бог хватает за руки и ноги и утаскивает с этого мира за собой. Если он есть, то он очень жесток. Богу лучше бы быть мягче со своими людьми. Но у Джуна нет времени думать о боге. Он пытается жить. Не веря ни во что. Он живёт веря только в себя. Хотя не слишком похоже на то, что он ценит данную ему жизнь, раз он подсел на морфий. Вдруг навстречу застывшей на месте Боён едет доктор-сабин доктор-спасатель. Он останавливает машину, не глушит её, а быстро выбегает, хватая чемоданчик с двумя дозами морфия. Один на сейчас, а другой на всякий случай. Доктор видит своего пациента и у него по спине пробегают мурашки. Ёнджун то в асфальт руками цепляется, то закрывает уши так, что они становятся красными. На лице выступил пот, на глазах слёзы, а на лбу вены. Больно ужасно. Даже смотреть. не то, что чувствовать, даже горевать не то, что объяснить всю жесткость этой картины. Сабин бежит со всей дури на встречу Иори, опускается на колени над почти-что согнувшимся пополам от боли Джуном. Он ловко открывает чемоданчик, достает один шприц из двух и вводит. Джун стоявший на коленях и оперевшись на руки, за несколько секунд успокаиваться и падает без сил на колени Сабину. Боён продолжает стоять не понимая происходящего. У скутера Боён и машини Сабина продолжают светится фары. Машина заведена, ключи в проёме для ключёв. Доктор трясущимися руками поглаживает волосы Джуна, а у него стекают слёзы, которые он не в силах вытереть рукавом своей куртки-вертровки. Машин почти нет. Никого нет. Тут увидеть людей огромная редкость, но девятнадцатилетняя девушка Боён похоже решила отвлечься на минуту от магазина, погасать на байке пустыми дорогами. Где нет машин, нет людей, нет никого. Но не сегодня. Похоже, что. в этот день ей не повезло наткнулся на ужасную картину, которую вряд-ли можна так просто забыть. Боён всё так же стоит, но доктор-сабин наконец поднял на нее взгляд. –Ты кто? — говорит Сабин, думая что его слышат. Боён на противоположной стороне дороги, ещё и в шоке. Но она делает шаг вперёд. Затем ещё шаг. А затем ещё и ещё, пока не попадет на другую сторону дороги, где сидит на коленях доктор Сабин и где лежин на коленях доктора бледный Ёнджун. Девушка тоже садится на асфальт и заикаясь спрашивает: — Ч.чч.что с н.ним? Сабин молчит, только ближе прижимаясь к своему пациенту. Он катается взад-вперёд и продолжает гладить Ёнджуна, как ненормальный волнуясь за своего. пациента.