Что ты готов простить своему богу?

I

      Не стоять же им после смены Аша перед рассветом… Им — нет. А Тай стоит. Нервничает, мерзнет. Врет жене, что это по работе. Она волнуется, что в такое время он встретится с вампирами. Он встретится. Правда, иначе, чем она думает. В общем, Тай что-то делает не так со своей жизнью.       На улице глубокие осенние сумерки. Тай садится на бортик фонтана притихший. Не ищет оправданий или объяснений. Не думает, что что-нибудь плохое случится. Старается не думать, просто ждет.       Наверное, он верит.       И место располагает… вспоминать о растоптанном цветке — «жесте доброй воли». Как там выражение у пацифистов? «Цветы лучше пуль»… Смешная и досадная аксиома.       Тай не боится. Он волнуется. Как волнуются перед свиданием. Перед первым. Перед каким-нибудь единственным и решающим. Тай бы хотел сказать, что ощущает себя изменником и подлецом, но он не ощущает. С Бетти хорошо, спокойно. С Бетти — семья и сын. С Бетти не было первых свиданий.       Таю сложно в этом признаваться. Он очень сильно устал. Не вылезать из точки, в которую загнал себя, и сбегать от неудобных мыслей.

II

      Аш приходит тихо, только шуршат листьями его шаги. В сумерках он кажется призрачным и мистическим — настолько светлая его кожа. В сумерках он кажется демоническим — настолько темные его глаза.       Аш замедляется. Он слушает Тая. Соскочивший пульс. Запнувшееся дыхание.       И долго медлит, прежде чем опуститься. Не на бортик фонтана — рядом. Садится у ног Тая и поднимает голову. В черных глазах рождается блик. Этот взгляд — осторожный, внимательный, подчиненный.       «Я не опасный».       Таю честно хочется сказать: «Садись со мной рядом, ладно?». В смысле — на чертов бортик. Как равный.       Но он не равный.       Тай не видел ничего, что гипнотизировало бы так же сильно, как разомкнутые темные губы. И разрешение. Буквально на все.       Тай сползает, стекает — к нему. Пристыженный и рассеянный. И совершенно бессильный.       Аш сидит без движения какое-то время. А потом тянет Таю руку, как совсем недавно Ашу протянула Одри. Просит.       Тай удерживает. Сжимает холодные пальцы. И какое-то время просто пытается их отогреть.       — Давай поднимемся, ладно?       Аш согласно кивает, и Тай забирает его наверх, к себе.       Аш все пялится на Тая. Как-то очарованно. Не прекращается движение его глаз.       — На что это похоже? — спрашивает Тай. — То, что ты видишь…       Аш теряется. И ему вдруг становится неловко.       — Ты светишься…       Аш смотрит на Тая демоническими глазами, созданными для темноты, и говорит: «Ты светишься».       А потом добавляет тише:       — Ярче всего — волосы.       У Тая обычные русые волосы. Тай пытается представить, как бы это было, если бы они состояли из тонких солнечных нитей.       — Это слепит?       Аш улыбается и опускает голову.       — Нет…       — Я думал, что вампиры щурятся на людей, как на свет…       — Нет, вовсе нет. Когда светло, все белое. Почти не видно… Приходится присматриваться.       Тай старается вызвать в воображении картинку. Каково это — проснуться днем, открыть глаза и ничего не увидеть. Потому что все белое-белое. Все — свет. Все вызывает режущую боль. И каждый предмет в пространстве — не предмет, а набор лучей. И чем больше белого, тем меньше предметов. Как если бы поднялся в кромешной тьме — и не смог рассмотреть даже собственной руки.       Тай говорит:       — Это как у нас, когда темно, наверное? Только у нас — все черное…       Аш опускает голову и улыбается виновато:       — Прости, Тай, я так плохо представляю, как это — когда «темно»…       Они ловят что-то вроде узнавания и родства — в этом недопонимании. И становится немного проще.       Тай гладит тонкие холодные пальцы своим большим. Такое странное ощущение, как будто кожа прочнее или натянута туже… Тай почти забыл — каково.       Аш сознается:       — Я переживал, что не придешь…       — Пришел.       — Ты перепугался, когда я предложил. Верней, мне показалось: я ошибся. Я просто наугад позвал, из-за расширенных зрачков. Когда сужаются — страх. Когда расширенные — желание. А симптомы одни и те же: учащается пульс, сбивается дыхание. И я думал: перепутал…       — А ты часто так кого-нибудь зовешь?..       — Нет. Обычно не зову. Никогда не знаешь, чем это кончится.       — И почему ты пошел?       — А ты?       Незакрытый гештальт. Таю вдруг хочется рассказать о мальчике с именем в одну букву «Эль», которого он приютил в родительском доме. Тай почти никому о нем не говорил.       Но вместо этого он спрашивает:       — Ты голодный?       И Аш снова теряется, не понимает, к чему этот вопрос.       Тай объясняет:       — Не дышишь…       — А… — Аш запинается. И тут же заверяет тише: — Я на тебя не нападу. Честное слово.       Тай не к этому сказал.       — Реакционеры снова штурмовали пункты сдачи крови…       — А. Ну… — голос у Аша виноватый. — Пункты сдачи — они не для вампиров. Просто больницы продают какую-то часть. Эти люди плохо делают не нам, а вам… Тем более… нам редко поставляют…       Да, Тай в курсе, что с руки капитализма вампиров кормят в основном кровью свиной. В составе свиной крови почти такое же, как у человека, содержание гемоглобина и белков. Те же размеры эритроцитов и те же группы… И свиная кровь утоляет жажду, но если вампир на ней долго сидит, у него начинает отказывать организм. Причем всегда по-разному. Могут начать выпадать зубы, а могут перестать работать почки. Ученые не знают, почему это случается.       Историки предполагают, что когда-то вампиры были всеядными, но после того, как человек поработил их и подсадил на свою кровь, в их организме через много поколений что-то поломалось.       Тай думает, что это не паразитизм. А симбиоз. И все дебаты в телевизоре кажутся ему абсурдными и низкими, когда доходит до главного аргумента: «Человек без вампира сможет, а вампир без человека нет».       Столько тысячелетий — эксплуатации. Столько пролитой-выпитой крови — и вдруг у человечества сначала гуманизм и «люди — не продукт», а потом — экономически невыгодно. Чтобы теперь какой-нибудь вампир, который преданно служил хозяевам, словно цепной пес, сказал: «Нам редко поставляют».       Потому что не залает, не вгрызется в глотку. Потому что кто-нибудь расскажет: «Многие вампиры сдерживают свои инстинкты, как и человек». Ну а если вдруг не сдержит, всегда найдется другое мнение: «Мы для них не более, чем еда».       Наверное, Тай молчит слишком долго, потому что Аш чистосердечно сознается — про человеческую кровь:       — Можно купить на черном рынке. Но это дорого… и никаких гарантий…       — И ты покупаешь печенье?       — Нет… Да… Тай, я без умысла…       Таю не жаль немного крови.       — Ничего…       Даже если и с умыслом.       — Нет, я не затем… — говорит Аш — о встрече.       — А зачем?       Аш опускает взгляд на их сцепленные руки, словно ищет в них подсказку.       — Я подумал… может… ты захочешь прийти…       Захотел.       И теперь уточняет, чуть наклоняясь, чтобы всмотреться в глаза:       — Просто прийти?       Аш вдруг не знает, куда деться. Он сел ужасно не предусмотрительно: ветер дует в его сторону, доносит запах. Тай не представляет, какого рода эта жажда и с чем ее сравнить. С наркотической ломкой — можно? Или только с ужасным голодом?       Аш говорит ему — почти беззвучно, потому что воздуха в его легких уже не осталось совсем:       — Все, что захочешь…       Тай подхватывает подбородок Аша пальцами. Едва касаясь. Аш послушно поднимает голову, но, увидев, как Тай тянется навстречу, удерживает за плечо.       Все-таки коротко вдыхает, чтобы сказать, и шепчет:       — Тай… Тебе не понравится.       — Почему?..       Аш молчит долго и напряженно. «Все онемеет»? Словно после анестезии у дантиста.       — Слюну вампиров используют как анестетик, ты же знаешь?       — Без слюны.       Тай накрывает холодные губы Аша своими — теплыми. Прижимается мягким касанием, обхватывает их в сухом и очень тихом поцелуе.       Аш сидит, прикрыв глаза, и не шевелится. А когда Тай отстраняется, Аш делает вдох и запускает пальцы ему в волосы. Волосы, которые светятся, как если бы состояли из солнечных нитей.