Династия

«The venom works, it's like a curse. A Trojan horse, when will we learn? The wheel embodies all, that keeps returning…» © Within Temptation — Paradise (What about Us?)

      По прошествии четырех месяцев работа над крепостью была почти закончена. Синан, инженер, который славился своими разработками мощнейших сооружений. На его счету было немало мечетей, начальных школ, акведуков, а также Синан-ага приложил руку к проектировке дворца Эдирне. У Мехмеда не было других вариантов для инженера крепости Румелихисар. Синан-ага и его ученик-преемник Седефкар-ага были самыми талантливыми инженерами во всей Империи. Их слава шла далеко впереди них. Султан поручил им очень серьезную задачу, дав им в помощники около двух тысяч строителей и тысячи мастеров.       Несмотря на сроки, установленные Синаном-агой, крепость выросла меньше, чем за полгода, что не могло не радовать. Мехмед обещал выплатить большое жалованье каждому, кто приложил руку к постройке крепости, и это побудило строителей и мастеров работать еще усерднее. На кону стояло завоевание Константинополя. Нельзя было, чтобы все полетело в Преисподнюю.       Ветер раздувал светлые волосы, выбивая их из-под синей вуали. Синее платье — подарок Сафие Султан, — колыхалось, повинуясь дыханию природы. Теплое предзакатное солнце золотило воду Босфора и ее глаза. Лале смотрела прямо через пролив, на Анатолийскую крепость, стоя на вершине самой высокой башни, которую Мехмед назвал в честь великого визиря при султане Мураде Заганос-паши. Она прислонила ладонь к заметно округлившемуся животу, который был уже заметно больше, чем в предыдущие два раза, хотя прошло не больше полугода. От мартовских холодов защищала меховая дубленка и теплые перчатки, а также сам Мехмед, который сейчас обнимал будущую хасеки со спины. Широкие ладони удобно лежали на ее животе, ощущая внутри жизнь.       — Совсем скоро крепость будет готова. Осталось подождать две недели. Османская армия будет непобедима в завоевании Константинополя. Мы внедрим свою веру на эти земли, и они станут нашими до скончания веков. Наши дети будут гордиться нами с тобой, мой сладкий лукум.       — Мы обязательно победим. Румелихисар нам в этом поможет. Эта часть Босфора стала непроходимой с появлением сестры Анатолийской крепости. Синан-ага и Седефкар-ага отлично справились со своей задачей, — Лале прижалась спиной к груди султана, слушая шелест ветра. Она вспомнила Энни, которая тоже любила наблюдать за водой, пусть и такой холодной. Конечно, Босфор не мог заменить Ирландское море, но и он очень наводил на Лале тоску по герцогине Нортфлэйм-Бернелл. — Так жаль, что госпожа Бернелл не сможет увидеть того, чего добилась мать ее внуков. Говорила, что баронам необходимо быть скромными, чтобы не лишили привилегий, но я здесь, свободная женщина, стою рядом с властелином всего мира. Я ношу его ребенка… И я чувствую, что я дома.       — Ты дома, Лале Султан. Ты часть правящей династии. Однако сейчас холодно, ты заболеешь, если мы и дальше продолжим здесь стоять, — Мехмед увел ее прочь с башни, сажая в карету. — В Эдирне поедешь внутри.       — Не смейте запирать меня в карете. Я свободная женщина, я поеду там, где захочу. А сейчас я хочу ехать верхом на Ливерпуле, — Лале выскочила из кареты и захлопнула двери. Нигяр отшатнулась. — Нигяр, поезжай внутри.       Лале не с первого раза взобралась в седло своего скакуна, пыхтя и переваливаясь с боку набок. Она пропустила мысль о том, что Мехмед оказался прав, и была готова отругать себя за это, но раз уж султанша теперь в седле, она осторожно ударила коня по бокам пятками, направляя поводья в сторону дороги.       — Милостивая госпожа, с возвращением, — Гюль-ага учтиво поклонился вошедшей Лале. — Валиде-султан очень волнуется. Просила Вас зайти.       — Раз так, то не буду заставлять ее ждать. Помоги Нигяр, — кивнула Лале, отправляясь в покои Хюмы Султан.       Евнух же, повинуясь приказу своей госпожи, открыл двери кареты, подавая руку Нигяр. Женщина с благодарностью схватилась за нее, хотя и была удивлена.       — Нигяр-хатун, душа моя. Какая ты красивая в этом платье. Почему же ты раньше не надевала его? Хочешь поесть? Я тебе пирожков испек, — прощебетал Гюль-ага, идя рядом с Нигяр. Калфа и вправду выглядела лучше, чем в тот день, когда Лайя попала во дворец. Новое более дорогое зеленое платье шло ей намного больше, чем то грязно-розовое из дешевой ткани. — Сафие Султан велела отложить ткани. Сказала, чтобы ты выбрала себе несколько, сошьем тебе платья.       — Что же ты, Гюль-ага такой обходительный стал? Не случилось чего? А вот от пирожков не откажусь. У Шекера-аги на кухне так тепло всегда, я вся замерзла около этой крепости. Госпожа наша любит на море смотреть. Как бы не заболела.       — Лале Султан родом из очень холодной страны, Нигяр-хатун. Что ей босфорский холод, она закаленная, — Гюль подал калфе пирожок, и та с благодарностью съела его. Сам же евнух утащил из тарелки отвернувшегося Сюмбюля ножку маленькой птички, страсть к которым не так давно проснулась у Сафие Султан.       — Лале Султан, как погуляли? — валиде сидела на диване, закутавшись в соболью шубу. Несмотря на то что во дворце было заметно теплее, чем на улице, ходить в обычном платье было очень холодно. — Как продвигается работа?       — Госпожа, работа продвигается быстрее, чем мы предполагали. Босфор в свете лучше выглядит просто великолепно. Я очень надеюсь, что скоро Константинополь будет принадлежать священной Османской Империи. Шехзаде Баязед, Фатьма Султан и Гюльбахар Султан будут гордиться повелителем, как будет гордиться и тот, кто находится под моим сердцем. Я заметила, что шехзаде делает большие успехи в изучении английского и османского языков, я думаю, ему стоит нанять учителя итальянского и греческого.       — Сообщи об этом повелителю, Лале Султан. Я попросила Сафие оставить несколько рулонов ткани. Сошьем тебе красивое платье. Того цвета, какого ты захочешь, — Хюма махнула рукой, и служанки раскрыли сундук с дорогим шелком и парчой. Лале выбрала тяжелую парчу глубокого лилового цвета. Такого же, каким когда-то было ее платье, в котором она сражалась с разбойниками.       — Я хочу, чтобы его украсили аметистами и изумрудами. А еще я бы хотела, чтобы Пелин-хатун тоже сшили красивое платье. Отнесите ей несколько образцов, пусть решит, что она хочет. И как будет ответ — начинайте шить, — Лале хотелось порадовать подругу. Тем более, что она почти не попадается на глаза. Ни она, ни Филиз. Правда, последнюю Лале не видела вот уже больше полугода.       — Как прикажете, госпожа, — услужливая девушка взяла ткани и унесла к Пелин.       — Хюма Султан, а где же Филиз Султан? С ней все в порядке? Я очень волнуюсь.       — Она покинула Эдирне. Уехала в Старый дворец и, вероятно, сюда больше не вернется. Повелитель пожелал, чтобы она оставалась там. Сафие не была против.       — Как это так? Почему? Неужели Филиз Султан сделала что-то плохое? — Лале не на шутку испугалась. Хоть женщина и не была к ней сильно дружелюбна, султанша все равно относилась к ней с добрым сердцем. Филиз ведь не пыталась ее убить, в отличие от Сессилии и Айше, от которой тоже ни слуху ни духу.       — Не знаю, отвечу честно. Стоит спросить об этом Сафие Султан. Она сейчас в Бурсе, вместе с султаншами и шехзаде. Давай поедем к ней…       В Бурсе дела шли довольно неплохо. Молодая мать уже довольно умело обращалась в тремя детьми. Они сходили погулять, поесть и сейчас сидели, забравшись с ногами в кровать Сафие и читали легенду о Ферхате и Аслы. Фатьме такая история, очевидно, не понравилась, судя по тому, что она сейчас мирно спала между Баязедом и Сафие. А вот Гюльбахар и ее брат слушали султаншу очень внимательно. Баязед все время держал сестренку за руку, чтобы просто быть рядом с ней. Все-таки они не были чужими детьми, и сама Сафие была не против.       — Так и погибли они, никогда не узнав правды, — грустно закончила Сафие, вглядываясь в лица детей. Она словно бы только теперь поняла, что легенда о Ферхате и Аслы была не предназначена для детских ушек. Гюльбахар заплакала, а Баязед, чуть сжав ее ручку, заглянул в большие карие глаза и ободряюще произнес.       — Не бойся, Гюльбахар. Мы с тобой всегда вместе будем. Никто меня не обманет, как Ферхата Бану.Я с тобой буду, Гюльбахар.       — Умница, Баязед, — Сафие поцеловала племянника в лоб, откладывая книгу и укачивая дочь. На удивление маленькая султанша сразу уснула. — Баязед, свет мой, тебе тоже нужно отдохнуть. Ложись рядом, я побуду здесь, с вами.       Баязед послушно коснулся головой подушки, засыпая. Султанша аккуратно накрыла детей одеялом, принимаясь за чтение другой книги. Время шло быстро, дети спали, как убитые, но вот Сафие услышала возню: кажется, шехзаде снится кошмар. Он дрыгал ножками и ручками, которые проходили в опасной близости от Фатьмы. В очередной раз, когда его кулачок взлетел над личиком сестры, Сафие перехватила его и начала будить.       — Баязед, проснись. Баязед, свет мой, просыпайся… — Сафие увидела темные глаза племянника и улыбнулась. — Ты не голоден? Что тебе снилось?       — Снилось, что Фатьму и Гюльбахар пытались украсть… Пелин-хатун, — имя рыжей персиянки заставило Сафие насторожиться. Не мог ребенку так просто присниться кошмар, связанный с наложницей султана Мурада.       — Не волнуйся, Баязед. Это всего лишь сон. Смотри, Фатьма и Гюльбахар здесь, а завтра вернемся в Эдирне. Думаю, Лале Султан будет очень рада видеть тебя и твою сестренку, — улыбнулась Сафие.       Спустя еще около полугода Лале разговаривала с валиде-султан о предстоящем завоевании, но Хюма ничего не хотела слышать, поворачивая разговор к никяху.       — Хюма Султан, разве могу я думать о свадьбе, когда не сегодня-завтра рожать, когда на носу великое сражение за Константинополь? — Лале понимала беспокойство женщины, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось внести свою лепту в подчинении Нового Рима, хотелось, чтобы ее дети гордились собственной матерью.       — Верно, но война — это неподходящее дело для женщины. Тем более такой хрупкой. Я очень переживаю за тебя и своих внуков, Лале Султан. Что будет, если ты не вернешься?       — Я прошу Вас не говорить такие ужасные вещи. Я обещаю, что я вернусь. Мы основательно подготовимся к этому походу. Вы слышали, как меня называют люди Эдирне? Они зовут меня Балой-хатун. Я думаю, Вам известно, кто это.       — Разумеется, Лале Султан, — Хюма вспомнила страницы из летописи о походах первого султана Священной Османской Империи, от которого и пошел величайший род османов. Бала-хатун была первой женой Османа Гази. Она шла за ним в огонь и в воду, по болотам и тонкому льду. Бала-хатун неизменно следовала за своим возлюбленным. Она верила ему. Знала, что он понимает, что делать дальше. Лале Султан мечтала следовать за Мехмедом. Шаг за шагом, в бездну.       — Хюма Султан, я пойду за ним куда-угодно. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь. А Баязед и Фатьма поймут меня, когда станут достаточно взрослыми. И мой третий ребенок тоже однажды поймет это, — Лале коснулась ладонью собственного живота, ощущая, как намокает подол платья. Она не могла ошибиться. В третий раз в ее жизни происходит подобное события, не было смысла сомневаться: скоро в Эдирне появится еще один шехзаде или еще одна маленькая султанша…       Лекарь. Крики. Испарина на лбу… Кажется, Лале несколько раз теряла сознание, но когда все закончилось, Нигяр погладила султаншу по мокрым волосам.       — Нигяр, где мой ребенок? — Лале попыталась встать, но Нигяр ее остановила.       — Не вставайте, госпожа. Ваши дети в полном порядке. Они Вас ждут. — словно в ответ на удивленный взгляд султанши, в покои вошла Хюма Султан и компании Дайе. Они несли двух очаровательных младенцев. Лале подтянулась, протягивая руки к ребенку.       — Это девочка, — и на руки Лале отдали второго. — А это мальчик.       Лале не поверила собственным глазам. Двойняшки. Мальчик и девочка. Она с восторженной радостью заглянула в лица своих новорожденных детей, узнавая в них Мехмеда. Конечно, они ведь были его детьми. Бережно сжимая драгоценные свертки, Лале оставила на их лобиках поцелуи. Такие мягкие, на какие способна только мать.       — Мои милые… Маленькие… Доченька, сынок. Я вас не брошу. Да не оставит вас Аллах, моя султанша и мой шехзаде, — в покоях показался Мехмед, за которым семенил Гюль-ага и другие служанки Лале. Не обошлось и без Пелин-хатун, которая умело скрыла за добродушной улыбкой желание задушить новорожденных. Они отдалили ее от плана по уничтожению Лале, об освобождении и скором никяхе которой Пелин пока не знала. Одному лишь Аллаху ведомо, как она отреагирует на столь важное событие.       — Аллах да не оставит Вас, госпожа, — по-доброму начала персиянка.       — Аминь, Пелин-хатун, — с улыбкой ответила Лале, накидывая на голову вуаль. Мехмед взял на руки сына, заглядывая в черные глаза, замечая черный пушок на голове. Это точно его сын. Он выглядел, как точная уменьшенная копия султана. Мехмед прочел молитву, тихо говоря на ухо сыну его имя.       — Твое имя Ахмед. Твое имя Ахмед. Твое имя Ахмед… Иди к маме, — он отдал сына в руки Лале, принимая дочь. — Твое имя Бахарназ. Твое имя Бахарназ. Твое имя Бахарназ. Валиде, возьмите ее. Бисмилляхи Рахмани Рахим… Да пошлет Аллах нашей Бахарназ и нашему Ахмеду свое благословение. Пусть Аллах дарует им счастье. И да благословит Аллах Османское государство.       — Аминь, — отозвались женщины, глядя в лица новоявленных членов правящей династии Османов.       Со дня их рождения время полетело с невероятной скоростью. Баязед не мог нарадоваться на своих брата и сестер, все время рвался защищать их, быть рядом. Однако больше всего он любил Фатьму, хотя и не говорил об этом. Каждое утро мальчик просыпался со словами «где моя Фатьма?». Он не уходил на занятия, не оставив на лбу той братский поцелуй. Что таить, и сама Фатьма улыбалась, когда Баязед держал ее на руках. Лале это очень радовало. Это действительно семья, где каждый друг о друге заботился. Такого не было у Лайи, когда она еще жила в Англии. Лилиан отказалась от внучки. Джулиан — от дочери, хотя и не объявил об этом в слух. Двумя людьми, которые любили и принимали маленькую леди Бернелл, были Энни и Бенедикт… А теперь… Она почти хасеки. Хасеки Лале Султан. Она свободная женщина, в ее руках сосредоточена вся Османская Империя, если не сказать весь мир. Ее уважают в гареме, ее принял полк янычар. Она сражалась с шестью разбойниками, пережила похищение дочери и бунт. И теперь Лале жаждет отправиться на войну за Константинополь. Султанша уверена, ей это удастся.       Шло время. Вся династия готовилась к никяху. Лале изготовили корону из белого золота, украсили ее сапфирами и изумрудами, подстать ее статусу. Она — законная и единственная жена султана. Его верный друг, соратник и мать его четверых детей, один из которых станет следующим султаном… И ему придется убить своего брата. Закон Мехмеда таков. Нарушить его — значит пойти на измену.       Засыпая, Лале думала о том, как пройдет никях. Все ли пойдет по плану? Примет ли ее новый титул Империя?