Династия

«Дайте мне белые крылья, Я утопаю в омуте…» © Порнофильмы — Я так соскучился

      По прошествии нескольких дней, Лале вместе с Баязедом, Фатьмой, Сафие и Гюльбахар отправились в Эдирне. Лале обнимала детей, счастливо улыбаясь. Она возвращается домой. Ведь и вправду, османская столица стала ей тем местом, которое так хочется назвать домом. В нем ей всегда рады, как никогда не были рады в Ливерпуле. Если кто и радовался возвращению Лайи, так это Энни. После ее смерти жизнь девочки будто опустела. Ушла вся любовь и счастье. Даже отец, который должен был заботиться о ней, благополучно забыл о дочери, пока не пришло время выдать ее замуж. Зато сейчас вновь жизнь наполнилась яркими красками. Лайя потеряла все, однако Лале обрела то, чего ей так не хватало: семья, любящий человек, дом.       — Лале Султан, мне не представить, что Вы пережили в ту ночь, — начала Сафие. — Но знайте, что можете на меня рассчитывать. Я всегда буду на Вашей стороне.       — Благодарю, Сафие Султан. Да благословит Вас Аллах, — Лале провела по маленькой ручке новорожденной султанши — дочери Сафие.       В Эдирне султанш встретил полк янычар. Все они были одного роста и одного телосложения, что казались Лале совершенно одинаковыми. Наверняка они вернулись в столицу сразу же, как только нашли Фатьму.       Карета остановилась. Лале с Фатьмой на руках ступила на базальтовую дорожку, следом Баязед и Сафие с Гюльбахар. Словно стражи, янычары выстроились в две ровные линии по бокам дорожки. Безмолвные, в своей красной одежде, они смотрели себе в ноги, пока Лале шла ко дворцу. Глядя прямо перед собой, султанша плыла, величественная и сильная. На ее руках спала ее некогда похищенная дочь, к которой тоже питали уважение все без исключения. Она — фаворитка султана Мехмеда и мать его детей. Лале Султан.       — Лале Султан, ты стала уважаемой женщиной во дворце. Похоже, мое пророчество о том, что ты станешь великой султаншей сбывается. Я не зря звала тебя Лале Султан, — Сафие улыбнулась, но в улыбке этой была спрятана хитринка.       — Сказать по правде, я не думала, что Вы окажетесь правы, госпожа. Однако, не скрою, мне хотелось, чтобы все случилось именно так, — согласилась Лале.       Стены гарема встретили Лале веселым смехом. Гюль-ага, встретив султанш, вбежал в открытые двери:       — Дорогу! Лале Султан Хазрет Лери, — разговоры вмиг прекратились. Лишь изредка слышался восторженный шепот. Лале остановилась на пороге, оглядев рабынь.       — Сегодня будет праздник в честь Фатьмы Султан и Гюльбахар Султан. Каждая из вас получит по тысяче акче за то, что молилась о нас с Сафие Султан и наших детях. Гюль-ага, вели Шекеру-аге приготовить перепелов, а также другие вкусности. После заката накроем столы и начнем праздник, — глаза девушек загорелись, а евнух услужливо поклонился, убегая в кухню.       Лале кивнула девушкам, отправляясь вслед за Сафие в покои валиде. Она подумала, что женщина будет рада повидаться с сестрой своего сына и внуками, пусть даже Гюльбахар Султан не была таковой. С замиранием сердца Лале вошла в покои женщины, заменившей мать обеим султаншам. И пусть она не родила дочерей, османская принцесса и английская леди могли с гордостью назвать ее своей мамой. Конечно, Лале любила Энни. Была готова отдать все, лишь бы она была жива, но жизнь распорядилась иначе. Сафие же напротив — считала Филиз кем угодно, но не родным человеком. Для нее существовал только Хасан, потому что он был шехзаде. Сафие не могла ее ненавидеть, но временами щемящая тоска и грусть по светлым дням, когда ее родной брат был жив, заполняла ее всю, не давая шансов ни на что.       — Валиде, — в покои вошли Сафие и Лале, глядя на счастливого Баязеда, который со всех ног помчался к бабушке. Хюма крепко обняла его, приветствуя дочерей. Султанши по всем правилам поприветствовали ее, садясь рядом.       — Сафие, как твое здоровье? — начала Хюма, принимая на руки новорожденную внучку.       — Очень волновалась за Фатьму Султан, но сейчас все хорошо. Как повелитель? — Сафие будто знала, что Лале будет это интересно, и султанша была благодарна ей за этот вопрос.       — Не выходит из библиотеки с того самого дня, как вернулся в Эдирне… Все хочет найти идеальное решение для похода на Константинополь, — с грустью в голосе ответила Хюма. Она переживала за него не как валиде, а как мать. Он был ее единственным сыном. Последним напоминанием о султане Мураде, которого Хюма Султан любила больше, чем себя саму.       — Могу я оставить Вам детей, валиде? — Лале с надеждой подняла глаза, и Хюма сразу поняла, к чему был задан вопрос. Она видела, как Лале относится к Мехмеду, и была счастлива, что именно она смогла пусть и косвенно, но повлиять на его мировосприятие. Хюма знала, что только с Лале Мехмед сможет стать великим.       — Конечно, Лале Султан, — Лале передала Фатьму Сафие, и та с радостью оставила на маленьком носике поцелуй. — Проверь, как там Мехмед.       Лале кивнула и с улыбкой отправилась в библиотеку. Хюма не назвала его повелителем. Это могло значить лишь одно: она считала Лале членом своей семьи, а не простой наложницей.       Библиотека встретила ее тишиной. Не было слышно голосов, ветра, листьев. Лишь только глухое сердцебиение где-то в горле от быстрого шага. Легкие шажки нарушили эту странную идиллию полусонных книг и разрисованных голубым орнаментом стен. Лале пролетала мимо стеллажей, надеясь разглядеть в них знакомое до дрожи лицо.       По мере приближения она начинала слышать отчетливый шелест страниц и неясный шепот. Она наконец заметила черные волосы, выглядывающие из-за кипы книг по военной теории. Казалось, что Мехмед ее не замечал. Лале ни на миг не засомневалась в том, что это он. Султанша отодвинула несколько книг, чтобы видеть его глаза.       — Повелитель, — шепотом произнесла она, ожидая, что султан обратит на нее внимание. Непонимающий взгляд сменился блеском, как только тьма его глаз встретить с ее звездами.       — Лале Султан, — ответил он, поднимаясь из-за стола. Мехмед вышел из-за него, несмело касаясь щеки Лале, словно боялся отпугнуть. Еще семь лет назад его не волновали желания Лале, носившей тогда имя Лайя. Она прильнула к его ладони, стараясь вобрать всю ту нежность, которой ей так не хватало эти несколько недель. Внутри нее поднималась волна необъяснимого тепла, способного в любой момент вырваться и заполнить собой весь мир, сосредоточившийся в одном только Мехмеде. Он понизил голос до шепота. — Лале Султан…       — Повелитель, — ответила Лале прикасаясь нежными пальцами к его щеке. Его щетина начала превращаться в бороду, позволяя султану выглядеть еще более устрашающе и в то же время та нежность, с которой он относился к ней, то уважение, какое Мехмед оказывал Лале создавало ощущение той маски озлобленного на весь мир зверя. Когда Лале была рядом с ним, эта маска рушилась, открывая лик великого, справедливого и самого заботливого мужчины. Джулиан был полнейшей противоположностью Мехмеда: он никогда не заботился о дочери, иногда даже наказывал ни за что и уж точно не звался великим бароном.       Мехмед взял ее за руку, коснувшись губами пальцев. Этот извиняющийся жест разбил сердце Лале на миллионы осколков. Она никогда не злилась на него по-настоящему, в глубине души все же понимала, зачем он так поступает. Ему нельзя по-другому. Лале успела разглядеть в нем то, чего не сумел разглядеть ни один человек в окружении Мехмеда, даже Хюма Султан. Лале увидела в Мехмеде желание любить и дарить свою любовь, желание сделать страну лучше, повысить ее могущество, не прибегая к жертвам. Разве мог султан Мурад похвастаться этим? Лале так не считала. Султанша почувствовала, как на ее щеках появляются щиплющие дорожки. Шершавые пальцы Мехмеда мягко коснулись ее кожи под глазами, чем вызвали еще один поток дождевых капель.       — Повелитель, — беззвучно произнесла Лале. — Аллах услышал мои молитвы… Я благодарна ему за то, что послал мне Вас…       — Аллах милостив ко мне, он привел тебя в Османский дворец, в мои руки, — осторожно Мехмед заправил выбившиеся пшеничные пряди за ее ухо, очерчивая мягкий подбородок и чуть приподнимая его, чтобы взглянуть в бездну души Лале, увидев в ней себя. Одного лишь себя. Едва приоткрытые губы были готовы поймать его в любую секунду. Каждая клеточка ее тела истосковалась по нему, будущему завоевателю. С ним хотелось забыться, стать той четырнадцатилетней девочкой, впервые вошедшей в двери гарема, которая так страшилась идти в покои молодого султана… И которая так жаждала его прикосновений после похода… Та ночь принесла ей шехзаде. И в ту же ночь Лале поняла, что для нее значит мужчина, держащий ее в своих объятиях. Да, это похоже на любовь.       Султан нашел ее губы своими, аккуратно сминая их. Лале не успела вздохнуть, как жар Мехмеда передался ей, расцветая между ребрами неведомым цветком. Так долго она ждала этого, так долго мечтала о его прикосновениях.       Словно едва не застуканные влюбленные, они украдкой пробежали по коридорам дворца, прячась то от Нигяр, то от Сюмбюля. Казалось бы, они взрослые люди, члены правящей династии Османов, а ведут себя, как дети. Но разве им кто-то запретит? Пробегая мимо комнаты Пелин, они громко засмеялись, чем вызвали злой взгляд персиянки. Сейчас это никого не волновало. Ввалившись в его покои, Лале и Мехмед еще раз громко рассмеялись, вспоминая удивленные глаза евнухов и служанок.       Султанша прислонилась к холодной стене, радуясь холоду каменных стен. Затем улыбка на ее лице сменила тоска по родной Англии. Мехмед, заметив это, подошел к ней, наклоняя голову набок и пытаясь заглянуть в ее глаза.       — Лале Султан, что с тобой? Почему твоя улыбка так быстро исчезла?       — Повелитель… Все в порядке, думаю, Вам не нужно переживать. Мне стало грустно из-за холода стен, он напомнил мне о прежнем доме, — улыбка вышла вымученной.       — Но теперь твой дом — Османская Империя. Ты — моя будущая хасеки, — Мехмед ободряюще заключил ее плечи в свои руки.       — Хасеки? — Лале непонимающе нахмурила брови. Она никогда не слышала этого странного слова и уж тем более не знала, что оно означает.       — Это титул, носить который имеет право лишь одна женщина во всем мире. И эта женщина — ты, Лале Султан. Ты будешь моей законной женой, женой властелина всего мира, первой хасеки-султан, — произнес Мехмед с особенными торжественными нотами. Лале тяжело задышала. Как это? Она наложница-фаворитка, не имеющая воли, которая обязана подчиняться валиде и другим членам династии. Разве ей можно становиться женой великого османского султана? Вероятно, так нельзя делать, но, кажется, Мехмед решил отойти от традиций, созданных его предками.       — Разве женщина, которой был дан этот титул, имеет право быть рабыней? — логичный вопрос, первым пришедший в ее голову.       — Не имеет. И именно поэтому утром ты получишь распоряжение, которое не позволит никому называть тебя наложницей или рабыней. Ты будешь свободной, хасеки Лале Султан.       Лале не поверила своим ушам. Она станет свободной. Это то, к чему она стремилась эти несколько лет, будучи послушной и нежной, любимой наложницей султана Мехмеда. Зато теперь в ее руках будет сосредоточен кусок власти, какой она никогда не имела. Только бы это не вскружило ей голову. Только бы удержать все то, что ей было дано. Жена властелина мира. Хасеки Лале Султан.       Султанша расцеловала руки Мехмеда, до сих пор не осознавая собственного счастья.       — Хюма Султан уже начала готовиться к нашему никяху. Это будет пышное торжество в твою честь, — Мехмед заправил выбившиеся пряди за ее уши.       Весь день они, сидя в покоях Мехмеда пытались понять, как отрезать Константинополь от Черного моря. Солнце уже начало клониться к закату, когда Лале распрямилась, ставя палец на самую узкую часть Босфора.       — Мы построим крепость. Она будет под нашим управлением, мы построим ее на месте византийской крепости Фонеус, прямо напротив Анатолийской. Мимо нее нельзя будет проплыть, таким образом Константинополь будет отрезан от Черного моря, и у Нового Рима не будет возможности принять помощь европейский государств. Ни Венгрия, ни Валахия, ли Болгария не смогут подступить, если мы возьмем город в кольцо, — изрекла Лале, убирая палец от пролива. Мехмед сначала непонимающе взглянул в ее глаза, затем в карту. Он чуть потер подбородок, ставя фигурку домика на то место, где минуту назад был палец Лале.       — Решено. Поступим, как ты сказала. В твоих словах есть смысл, и я уверен, что мы сможем завоевать Константинополь. А если нет, твоя голова падет с твоих плеч, — Мехмед дал ясно понять, что намерен захватить столицу Византии, а также что ждет его и Лале в случае провала. — Ты голодна?       Лале покачала головой, стараясь заглушить ладонью урчание. Она наивно полагала, что Мехмед этого не услышит, но он зачем-то встал, подошел к двери и попросил принести поесть.       Когда с вечерней трапезой было покончено, Мехмед помог Лале подняться с подушек. Затекшие ноги никак не хотели держать сытое тело, а потому султанша, испуганно пискнув, ввалилась в его руки. Щека ее царапнулась об ограненный рубин, оставляя на лице вертикальную полоску такого же алого цвета. Она испуганно подняла голову к Мехмеду, пытаясь читать в его глазах эмоции. Он поудобнее перехватил ее талию, ставя перед собой, но не спешил отпускать, ведя тыльной стороной ладони по царапине, из которой выступали гранатовые бусинки. Было в этом жесте столько беспокойства, сколько Джулиан не испытывал по отношению к Лайе за всю ее недолгую жизнь в Англии. Это очередное доказательство того, что дом Лале — Османская Империя.       Сердце вдруг начала отбивать сумасшедший ритм. Влажные от шербета губы раскрылись в поисках губ султана. Темные глаза Лале смотрели в самую глубину души Мехмеда, ища в нем ответ на неозвученный вопрос. Вновь он прильнул к ней, стараясь показать, как много она значит для него, что Лале — не просто наложница, что Лале — его верный соратник, друг и возлюбленная.       Ложе встретило их приятным холодом простыней. Султанша, сидя на коленях, абсолютно обнаженная, повинуясь его пальцам, коснулась губами его солнечного сплетения. В это время его ладони зарывались в копну ее пшеничных волос. Сейчас Лале знала, что ей делать. Она видела, как Мехмед хотел, чтобы она оказалась в его объятиях, снова. Лале желала этого не меньше…       Как показать всю свою душу? Как не сломать крылья? Как доказать чистоту своих намерений? Что сделать, чтобы эта ночь, которую они оба ждали сильнее, чем появления Баязеда и Фатьмы, длилась как можно дольше? Как не замерзнуть холодной ноябрьской ночью? Что может спасти замерзшие души?       Только сами души… Сейчас два сердца стучали в унисон друг другу, надеясь выкроить у времени еще сутки. Они так сильно скучали друг по другу, что не было сил держаться. Грудь Лале вздымалась от тяжелого дыхания, пока горячие губы и пальцы султана купали нежный цветок в пламени Преисподней. Ее ладони искали его позвоночник, бегая по чуть проступающим ребрам вверх-вниз. Когда его губы коснулись внутренней стороны ее бедра, Лале запрокинула голову, зацепляясь за простынь. Ее колени поджались, следуя совету подсознания: сейчас именно оно диктовало телам, как действовать дальше. Голос разума покинул их, оставляя Лале и Мехмеда наедине друг с другом. Лишь только души трепетали где-то между лопаток, грозясь вырваться наружу и засыпать весь Эдирне белыми хлопьями перьев.       Проникая под самую кожу, Мехмед чувствовал Лале так, как не чувствовал никогда: вся соль ее любви будто бы была сосредоточена в одном месте. Это плод, который Мехмед уже сорвал и сейчас наслаждался им, не думая о том, что, скорее всего, погибнет, сгорит в инфернальном пламени. Лале звала его, пытаясь найти выход из темноты, но сердцем понимала, что Мехмед здесь, рядом.       Она рядом с ним… И они оба позволяли друг другу дарить то, чего никто никогда и никому не дарил. Невероятно близкое дыхание граничило с безумством. Столь нежно и уверенно Лале шла к своей цели: нарушить все правила и обеты, когда-либо данные ей, сбросить оковы стеснения, уничтожить здравый рассудок Мехмеда, чтобы снова возродить его. Сам султан мнил себя властелином мира. И всем миром для него была та рабыня с тюльпанами. Мехмед завоеватель. Его главным трофеем стала Лале. И он имел над ней власть. Единственная власть, которую она была способна признать.        Сильные пальцы стиснули ее бедра, провоцируя вскрик. Лале беспомощно пыталась ухватиться за Мехмеда, пока он не накрыл ее своим телом, будто хотел спрятать от всего внешнего мира. Ее губы действовали сами по себе, то и дело касаясь его шеи, ключиц и плеч, покрывшихся испариной…       Лики менялись так быстро, будто в театре, не позволяя привыкнуть ни к одному из них. Мехмед умел играть разные роли столь ярко и естественно, оставаясь при этом самим собой. Он не был похож ни на кого и в то же время оказывался ровно всеми людьми на свете. Султан сжал оба запястья Лале за ее спиной, не давая возможности пошевелиться. Мехмед целовал так, как не мог никто. И хотя сравнить было не с чем, Лале была уверена, что мягче и чувственнее губ не найти во всей Империи или Альбионе. Султанша отдавала всю себя, брала всего Мехмеда.       Рывком поднимая ее с ложа, султан забросил ее руки на собственные плечи, крепко обнимая, будто боясь потерять. Он и на самом деле боялся, что она вдруг исчезнет, но Лале и не думала исчезать.       В глазах сверкнуло рассветное солнце. Мягкие лучи ноябрьского утра окутали их эфемерным ореолом. Мехмед назвал ее по имени, чувствуя, как мышцы внутри Лале начали стремительно сокращаться. Взрывом белых снежинок за ее спиной раскрылись крылья, которые нельзя было увидеть. О них можно было лишь знать.       Хриплым шепотом Лале позвала Мехмеда, роняя свою спину на все еще горячую простынь. Жарко. Душно. Но разве это имело значение, пока Мехмед лежал рядом с ней, слушая биение ее жаркого сердца. Оно хотело только его. Билось только ради него. И оно будет продолжать биться ради него. В огне Преисподней. В битве за Константинополь. В сражении за его душу. Даже с самим шайтаном. Лале не отступила в борьбе за свободу. И она не отступит в борьбе за Мехмеда. Если он среди тысячи девушек из гарема выбрал ее, значит она будет бороться. За него, с ним бок о бок, спина к спине. Даже сама смерть не встанет на ее дороге. Никто и никогда не посмеет отнять властелина мира у женщины с английской кровью.       Сейчас, лежа рядом с ним, целуя его пальцы, Лале начала понимать важность своей идеи постройки крепости. Все ради Империи. Она подумала, что форт в самой узкой части Босфора не может называться крепостью Мехмеда. И даже крепостью султана Мехмеда.       — Румелихисар… — произнесла она, рассматривая балдахин.       — Румелихисар? — эхом отозвался Мехмед, следя за ее взглядом. — Перерезающая горло?       — Верно. Крепость, которую мы построим, будет называться так. И ее навечно впишут в историю всего мира. Вы войдете в нее под именем Мехмеда Завоевателя. Константинополь будет принадлежать священной Османской Империи. Шехзаде Баязед, Фатьма Султан и Гюльбахар Султан будут гордиться Вами… — сказала Лале, все также глядя на балдахин. Что-то ей в нем определенно казалось странным, но что именно, султанша пока не понимала.