Личный психолог

Размах и, следующий за ним, тяжелый удар чуть ниже виска. Звон в ушах, в глазах на секунду двоится и наконец окончательно темнеет. Пока не доносится следующий удар, выводящий из оцепенения. — Поднимайся! Давай! Хватит сопли разводить, отвечай! Пинок в живот, но достаточно легкий. Какаши сгинается пополам, зажмуривается и рвано выдыхает, если б не маска, должно быть, сейчас бы пол окрасили кровавые цветы, вырывающиеся изо рта. Слышится хруст ребер, напоминающий неприятный хриплый смешок. — Мудак, ты так просто не отделаешься! Думаешь, двигаться перестанешь, так я отстану? Нет. Давай хотя бы сделаем вид, что бой честный!— Обито срывается, кричит и энергично двигается. Все копошится вокруг, чего-то машет руками, ожесточенно жестикулируя, и все пытается донести какую-то отдаленную, ему одному понятную мысль. Какаши вновь поднимается, глядит в пустоту сквозь полуопущенные веки и все думает, как так вышло. Его друг сошел с ума, бьется в припадке то ли истерии, то ли шизофрении, Какаши не психиатр, откуда ж ему знать. Но помочь определенно нужно, только сначала дать ему выпустить пар, вот он и подставляется под град ударов, физические уже почти не приносят боли, тогда как техники очень даже, особенно катон. Вот наконец ноги заплетаются и уйти от последнего выпада не удается, светловолосый растягивается по полу, вырывая из себя протяжный болезненный стон. Колени теперь наверняка разбиты, небось по-любому останутся черно-желтые синяки, так что ходить не сможет нормально. Хотя ему не привыкать. Еще один пинок переворачивает его на спину. В руку на полу вонзается стержень, проводящий чакру. Ну откуда он вечно их достает? Какаши даже при смерти волнует этот вопрос. Вот голая рука, белесая, чистая и свободная, а вот из тонкой хрупкой кожи вырывается черное неизвестное вещество, принимающее твердую оболочку. На это неприятно смотреть, жаль только рука учиховская, родная, на нее не смотреть нельзя. Тонкие длинные пальцы искривляются, оголяя пустую ладонь, темнота разрывает кожу, сосуды, капилляры, еще один меч вонзается в его руку, приковывая ее к холодному полу. По телу мурашки от этого зрелища. И хочется лежать здесь целую вечность, вот так, только вдвоем. — Ну почему ты не реагируешь? Давай, кричи! Извивайся, ударь меня в ответ! Забыл, как райкири делать? — Обито хочет обменяться болью, почувствовать себя живым, сложить еще пару печатей, разорвать воздух ярким пламенем катона, но нарывается на мертвое спокойствие Хатаке, что принимает каждый удар, гордо возвращается на место и подставляет вторую щеку, — Придурок! Инстинкт самосохранения уходит на второй план, уступая странному чувству привязанности. Какаши чувствует, что не должен отвечать, только стоит и смотрит, выражая своими глазами всю немую тоску этого мира, всю горечь потерь и нестерпимую скорбь, нормальный человек бы точно не выдержал этого взгляда. — Бесишь! — выплевывает наконец Обито, наклоняясь над головой лежащего, еще чуть-чуть и носом коснется лба. Так еще лучше видно все безумие в его разноцветных глазах, впадинки каждого шрама, что останется навсегда напоминанием о его спасении и черные пряди спутавшихся, не изменившихся с тех пор, коротких волос. Пощечина, и искры снова летят из глаз, нежная кожа противоположной щеки касается леденящего пола, все тело содрогается. Низ спины уже ноет от льда этого мира. Хатаке возвращает голову в прежнее положение и смотрит в глаза бывшего друга. Этот мир — порождение его сознания, полное его отражение, темный и холодный, одинокий, пустой, не имеющий значения, как его товарищ, как и Какаши, в этом они втроем схожи. Забавно так искать сравнения, пока твою грудь разрывают сожаления, а живот ноет от рваных ран. Только вот раны Обито глубже, из них выливается тоска, боль застилает сознание, они гниют с каждым годом все больше разрастаясь, а лекарство только одно — передать ее другому. Какаши возомнил себя врачом и прямо сейчас проводит сеанс терапии. Еще удар и пыл Учихи потихоньку сходит на нет. — Ну почему ты так любишь меня раздражать?! — Обито разворачивается на пятках и хватается за голову, раскадывая руками в сторону, обходит тело по кругу. — Я тебя ненавижу! — это дуэль с самим собой, Учихе нравится так кидаться оскорблениями, к ним-то Какаши точно восприимчив. Что бы он не говорил, это именно он украл Какаши с поля боя к себе, спрятал у себя в голове, в измерении Камуи, в их измерении. Никто кроме него не должен принести этому человеку боль. Обито помешан на этом, Какаши тоже, только первый пока не знает, что они одинаковы. Учиха — синоним сумасшествию, больные на голову ублюдки, все они, но как же чертовски хочется им помочь, один раз Какаши уже не справился — как капитан Итачи — страшно напортачил, теперь время исправить ошибки. — О-би-то... — тихий выдох, рождающий разрывающий кашель, заставляющий содрогаться всем телом обоих. Грудная клетка рвется от каждого нового вдоха тут же выталкивая его обратно, заставляя втягивать живот и прогибаться в спине. Дико хочется свернуться, обняв себя руками, но они прикованы. — Обито? Обито?! Что такое, Какаши? — сумасшедшая ухмылка искривяет и так уродливое, испещренное рытвинами старых шрамов лицо, зрачки сужаются и раздается грохочущий низкий смех ненормального — это уже не мое имя, решил вспомнить детство? Тоже будешь давить на жалость и говорить, что не ожидал такого от милого мальчика вроде меня? Обито падает на колени рядом с холодным телом и прокручивает стержень в руке, на что хозяин руки морщится, но не отводит жалостливый взгляд. — Думаешь, это поможет? Ты выглядишь так жалко, мне это даже нравится — он наклоняется еще ближе, чтобы опалить кожу ледяным дыханием, все еще кривясь в улыбке, оголяющей клыки. — Обито, а мне ты нравишься, даже больше этого мира, мне не жаль его, но ради чего тебе это? Почему ты так хочешь страдать дальше, а? Погляди на меня и скажи, хочешь также? — каждое слово терзает легкие вибрациями, разрывая кашлем. — Нет, это не я буду как ты, это ты должен узнать, что значит быть мной. — Обито держит лицо Какаши в руке, сжимая щеки, от чего зубы начинают ныть и вжиматься в нежную кожу щек изнутри, напоминая, что он еще живой. Въедается взглядом и хохочет, так мерзко. — Мангеке Шаринган! Разум Какаши застилает гендзюцу. Тело разрывает тысячами игл, в груди красуется дыра, изливаясь черной кровью. Райкири поглощает плоть, замещая колкими электрическими разрядами бывшее биение сердца. Тело потихоньку холодеет, становясь таким же серым и мертвым, как этот мир. — Я превращу твою душу и тело в свое, — рука резко выходит из еще теплой плоти, совершает небольшое движение локтем за спину, будто стряхивая молнию, и ложится на горло, любимые пальцы по одному медленно обхватывают хрупкую шею и потихоньку давят все сильнее с каждой секундой. Если б не перчатка, Какаши готов поклясться, его бы прошиб разряд снова, — вот, что я чувствую, нравится, а? Скажи мне это! — Что если да? — голос хрипит, а воздуха неумолимо становится все меньше, —убьешь меня? — в глазах снова темнеет, мир плывет, и силуэт Учихи двоится, но Какаши не сведет с него пристальный взгяд, давя на то подобие души, что в нем должно было остаться. Такие дети как Обито никогда до конца не уходят из сознания, они сидят внутри и напоминают, что надежда умирает последней. — Это слишком просто, для такого отброса как ты. — улыбка растягивает шрамы в тонкие линии, что кажется вот-вот лопнут, оголяя черную плоть под бледной кожей. В глазах темно и тело совершает пару бросков к жизни, сокращая мышцы в судороге. Обито усаживается сверху на разорванный живот, мешая легким вздыматься совсем. — Нравится говоришь? — пальцы разжимаются, скользя вверх до края маски, срывая ее — Умрешь здесь, умрешь и в реальной жизни, а я еще не наигрался. Холодный, как и его обладатель, язык касается кровоподтеков на губах и подбородке. Открытые ранки пощипывают, но это незаметно на фоне тяжести прижимающего его к ледяному полу тела. Пару движений и кожа белеет снова лишаясь покрова из полузастывшей крови. Дышать без маски тяжело, холод наполняет легкие, а тело начинает содрогаться, напоминая, что человек довольно хрупок в отношении низких температур. Какаши показательно кривится, оголяя белые, острые словно собачьи, зубы и отводя голову назад, подальше от живого дыхания. Вытягивает шею, прячась. Жмурится, только бы не видеть во что превратился его друг. Обито достает из-за спины кунай и мастерски, как хирург, начинает вырисовывать на лице бывшего товарища шрамы, подобные собственным. Кожа податливо трескается под холодом лезвия, выпуская жаркую жидкость на волю. Теперь вся правая сторона лица украшена тонкими линиями, на которых красуются капельки крови, что этот больной сразу же забирает кончиком языка. Затем касается этим ненавистным Какаши предметом и своего лица, медленно ведет вертикально по лбу, брови, левому веку и, наконец, размашисто обрывает на середине щеки, откуда сразу стремятся наружу ручейки жизненно важной жидкости. А сам ерзает сидя на животе, отползая назад, чем вызывает неоднозначную реакцию со стороны физического тела и психики здорового человека. — Почти все, — Обито рассекает лист на протекторе, любуется, но через секунду срывает всю повязку вовсе и отбрасывает в сторону — без нее все же намного лучше. Немного отдаляется, держит чужой подбородок в свободной от оружия руке и аккуратно поворачивает, наслаждаясь своим творением. — Не точная копия, конечно, — ухмыляется, так безумно, но на удивление по-доброму, как может только он,— но за отражение сойдет. Наконец красивый. — врет, себя-то красивым никогда не считал, он уже и не помнит, когда в последний раз снимал маску, конечно, все подумают, что это была конспирация, негоже главе преступной организации разгуливать таким... приметным. Но себе не соврешь, он прячется от прошлого, боится своего отражения, шарахается всех зеркальных поверхностей и старается лишний раз не открывать глаза, иначе его самый страшный кошмар — он сам — поглядит на него в ответ. Аккуратно срезает ткань рукава на правой руке, отчего Какаши вжимается в пол еще сильнее, стараясь упрятать кожу подальше. Но Обито осторожен, и вскоре голая рука в одной перчатке красуется на сером полу, выставляя напоказ десятки синяков — результат их битвы. — Ну как тебе? Теперь нравится? — заливистый хохот наполняет пустое помещение, отражаясь от каждой поверхности, и возвращаясь в три раза громче, от этого больная голова, кажется, вот-вот расколется. Какаши жмурится, пытаясь укрыться от всего этого. Кажется, он начинает проваливаться в сон, все тело трясет от холода, зубы стучат и волны боли не дают покинуть этот мир. Тело отчаянно кричит о повреждениях, ждет, что его залечат, но руки владельца прикованы к странной горизонтальной поверхности. — Извини, я больше не могу, — последнее слово было проглочено в подобии всхлипа. Сознание уже покинуло холодное тело. — Стой, стой! Ты не можешь отключиться! Эй, Какаши! Очнись же, ну, — Обито кричит, понимая, что натворил. Нет, он, конечно, ожидал этого, но теперь в сердце закралось чувство вины, не только не уберег — лично убил. Ненависть к себе заполняет тело, он трясется в агонии, нервно смеется, захлебывается в горячих слезах. Встает и бродит кругами, сжимая свои плечи руками. Наконец, обойдя тело в последний раз, резко опускается рядом, выдергивает штырь из холодной руки, отбрасывая в сторону, и утыкается в нее собственным лбом, заливая пол солоноватой водой. Содрогается на каждом вздохе и прогибается на выдохах. Поднимается, чтобы вынуть и второй черный инородный предмет, что со звоном откатывается в сторону после удара о землю. Складывает печати, развевая гендзюцу, избавляя его от дыры в груди и шрамов на пол-лица. Поднимает безжизненное тело на руки, аккуратно удерживая его, укладывая голову себе на грудь, и растворяется в вихре воздуха.