По соседству

      Конец отпуска подкрался незаметно и как-то даже по-обидному быстро. Возвращаться в город не хотелось: недавно купленная дача легко вошла в душу, стала родной, во многом благодаря соседям. Но выбора не было, и Дима с Игорем собирали вещи, пока, впрочем, не готовя дом к зиме — рано ведь ещё, да и в планах было приезжать по возможности на выходные, и ближе к осени обязательно наведаться: собрать яблоки, сколько уродится, окончательно подготовить дом к зимовке...       Захваченный сборами, Дима даже дачные фотографии объединил и сложил в отдельную папку на телефоне. Не удержался, пролистал, увлекаясь: собственное фото в венке из полевых цветов, Игоря с Мухтаром на фоне просёлочной дороги, пейзажи — посёлок, дорогу, лес, болото, — фото смущённо улыбающегося Жилина рядом с будкой Мухтара, множество фотографий Грома, парочка — Катамаранова, который от камеры словно нарочно ускользал. Были и всяческие мелочи, вроде закатных облаков и полевых цветов, но и это Дима удалять не стал: красиво же.       — Что там у тебя? — Игорь заглянул ему через плечо.       — Фотографии смотрю... Даже уезжать не хочется.       — Мне тоже. Но надо...       — Ничего, — Дима обнял его. — Не навсегда же...              Выйдя из дома, Дима подошёл к забору и привычно облокотился на него, заглядывая к соседям. Глазам его предстала весьма романтическая и домашняя сцена.       Жилин сидел на крыльце своего дома, Катамаранов — прямо на земле, завалившись на него спиной и пристроив голову на груди Сергея. Тот рассеянно гладил его по голове, зарывался пальцами во взъерошенные волосы и отчитывал:       — Нет, Игорь, всё... тебя, голубчик, только тюрьма исправит, так что будешь у меня сидеть — лет десять, пятнадцать, семнадцать... будешь-будешь, обязательно. Но только потом. Потому что сейчас я ещё в отпуске, и посадить некуда тебя, но вот как вернёмся — это я тебя обязательно, на пятнашечку, а то и все двенадцать точно посажу!       Дима, не удержавшись, засмеялся. Тон у Сергея был серьёзный, но что-то подсказывало, что угрозы его не так уж и страшны.       — А ты чего, хороший мой, смеёшься-то? — Жилин обернулся. — У меня тут, между всем прочим, воспитательская... воспитательная работа, а ты тут... ухухуху...       — Ты ведь его не посадишь, — улыбнулся Дима, наблюдая за руками Жилина — тот по-прежнему ласково перебирал волосы Катамаранова.       — Как это не посажу? — Возмутился полковник. — Ты мне тут... не это, чтобы без возражений тут! Конечно, посажу! Я тут что, для мебели, что ли? Ухухуху... Не-ет, этого вот надо обязательно, бешеного моего... Ты же посмотри на него! Выпивает, знаете ли, буянит, хулиганит, гадости делает всякие... на меня вот, на сотрудника милиции, хорошего очень, покус- покушается. Это же, как его... натурально уголовный элемент!       "Уголовный элемент" слушал и млел. Дима был не уверен, что Катамаранов вообще вникает в то, что ему говорят — лишь бы Жилин не замолкал и не переставал его гладить. Глаза у него были полузакрыты, и весь вид выражал невероятное умиротворение.       — Чего ты, голубчик, пришёл-то? — Жилин продолжал поглаживать Катамаранова, как большого кота, но от лингвистических ласк отвлёкся.       — Прощаться, — вздохнул Дима. — Уезжаем сегодня, отпуск кончается. Может, ещё в выходные как-нибудь заедем, и перед зимой...       — Жлко, — Катамаранов всё-таки открыл глаза.       — Жалко, — эхом отозвался Жилин. — С вами тут как-то было повеселее. Вы осенью приезжайте обязательно, я вам редисочки дам, урожай будет...       — Приедем, — пообещал Дима.       Увлёкшись разговором, он остался ещё минут на двадцать, получил советы по подготовке дома к зиме — некоторые пункты, вроде "обязательно забей окна досками крест-накрест" и "повесь ключ на дерево, чтобы они не могли достать" его удивили, но он просто принял их к сведению, — рецепт салата с редисом и яблоками, и мешочек с какими-то травами "для чая", который Катамаранов принёс ему по просьбе Сергея.       Выходили они с участка под "Пора домой" всё того же "Сектора газа": Катамаранов, держа на плече проигрыватель, стоял у забора на своём участке и наблюдал за ними. В ответ на прощание он лениво помахал, зубасто улыбаясь. Жилина видно не было: попрощался он ещё до этого, почти насильно вручив Диме, в дополнение к травам, четыре завёрнутые в газету ватрушки, с чувством обнявшись с обоими и минут десять потискав радостно облизывающего ему лицо Мухтара. Пёс тоже был не слишком воодушевлён отъездом, но послушно шёл за Игорем, удерживаемый поводком. Вслед им, сменив "Пора домой", удивительно ясно и слышимо нёсся "Туман".       К платформе они подошли как раз тогда, когда донёсся близкий гудок электрички. В вагоне было почти пусто, а с платформы у посёлка садились в поезд только Дима и Игорь с Мухтаром.       Игорь задремал через две станции, привалившись плечом к стенке, а виском — к стеклу. Дима смотрел в окно, мимо которого скользили какие-то поля, посёлки с окружёнными деревьями и грядками домиками и лесополосы, гладил по голове смирно сидящего рядом пса. Скоро они приедут в город, и всё будет как обычно: работа, выезды, слежки и поимки; сойдёт приобретённый загар, который они приобрели, часами гуляя по солнцу, выветрится запах лета и свободы, и об отпуске будут напоминать только фото в телефоне, заполненные набросками странички скетчбука и компас, полученный Игорем в подарок от Катамаранова.       Было немного грустно, как всегда, когда приходится покидать место, ставшее привычным и почти родным: у Димы так бывало в детстве, когда он уезжал от родственников, к которым его отправляли на лето. Вздохнув, он положил голову на плечо дремлющего Игоря.       Когда-нибудь они всему научатся. Не плутать в лесу и находить дорогу, не ведущую к болоту, варить борщ с подболотниками и лепить пельмени при свечах, сажать редис и морковку, смотреть "Слёзы сентября" и "Загадку дыры". Они окончательно станут своими, может, не такими же, как Жилин и Катамаранов — да и кто, скажите, может стать совершенно такими же, как они? — но, определённо, в чём-то похожими.       Игорь глубоко вздохнул во сне. Электричка ускоряла бег, лихо, по-катамарановски, сглатывая километры.

Пусть месяц провоцирует нас на обман,

Пусть испарение земли бьёт, как дурман, Пусть каждый пень нам как капкан, Пусть хлещет кровь из наших ран, Но мы пройдём с тобою путь через туман.