со вкусом сахара

      Когда Чан на пороге ночи после пары десятков рабочих часов решает заглянуть в бар к Минхо, он совершенно не ожидает, что тот будет рад его видеть. Не то чтобы прям рад конечно, но как минимум он разрешает себе улыбнуться ему, хихикнуть какую-то колкость в ответ на приветствие и даже шутливо уже так излюблено по-дружески ударить в плечо. Чан еще не до конца понимает случайно ли его удар так силен или в него просто была вложена вся его искренняя многолетняя обида.       Чан не заходил к нему больше двух лет.       — Как работа? — то ли по привычке, то ли специально давит на больное Минхо и в этот раз Чан верит ему: верит, что случайно, что не задумываясь, что не зная.       — Хочу уволиться и уехать домой, жрать что попало и заедать это все сладким, — слишком честно и тихо бурчит Чан. Он вроде смеется, а вроде лицом об стол удариться хочет, разбежаться и врезаться в стену, выбить из себя все ненужные эмоции, выплакать физическую и возможно душевную боль в крепкое плечо. Не важно кому. Чану просто хочется спокойно покричать, разорвать зубами собственные мышечные ткани, отвлечься от одной тяжести другой. Его зубы режутся каждый день, каждую голодовку он обкусывает себе руки, лишь бы поработать на часок больше, успеть сделать все дела за неделю, чтобы потом взять еще больше работы и утопить в ней свое одиночество. Он не знает зачем тратит свою бесконечную жизнь на спешку, зачем работает для тех, кто может умереть уже завтра. Эта клоунада ему правда надоела.       — Тебе же нельзя сладкое, коньки отбросишь, — Минхо очень осторожно старается вбросить глупый смешок в жизнь Чана, напомнить ему о их совместной глупости и ранее существующей простоте. Он прекрасно видит чужое состояние, но по давней, наверное, уже столетней просьбе, с грузом в легких игнорирует, отвлекает стуком стаканов и тупой совершенно невнятной мелодией под нос. К сожалению или к счастью, он не слышит как друг тяжело вздыхает и совсем шепотом произносит:       — А я и хочу…       Не то чтобы Чан правда выглядел болезненно — он вообще-то по жизни, если это можно так назвать, такой — просто для Минхо, который был для него единственным, какое-то время даже не только другом, Чан правда потускнел, насупился, будто уменьшился в два раза из-за своей сутулости, печали, из-за своего идиотизма, что сам же возложил себе на плечи. Минхо не удерживается и влепляет тому ободряющий подзатылок, когда обходит барную стойку и идет к одному из столиков забрать бокалы. Чан охает совсем по-дурацки, как раньше, и на его лице вместо печали уже старое-доброе придурошное выражение лица не свойственное и абсолютно неподходящее его элегантной рубашке и зачесанным к затылку волосам.       На чужой смех Чан отвечает тихим, но звонким хохотом.

***

      Со вторым опрокинутым в себя стаканом ледяного виски Крис думает о том, что кажется хватит. Он совершенно не пьян и вообще не уверен может ли опьянеть после кормёжки (он рад, что заставил себя поесть перед приходом), хотя долгожданная легкость все же приходит, расслабляя мышцы и позволяя мужчине немного успокоиться. Его руки даже не чешутся. Он наблюдает за тем, как Минхо монотонно работает, периодически поглядывает на парочку одиноких посетителей в зале и совсем-совсем редко бросает взгляд и на него, делится легкой улыбкой и вновь отворачивается, скрипя натертыми до приятного блеска сосудами. Чан правда скучал по нему. Чан правда скучал по отдыху…       По отдыху, которому не суждено продлиться и уж тем более лаконично закончиться — по ушам бьет слишком резко, без какого-либо предупреждения, просто громом в мозг. Мужчина дергается как и друг напротив. Он не хочет оборачиваться просто потому что словил элементарный шок, от которого отойти сложнее раз в сто, чем его получить. Если бы его сердце разгоняло кровь в том же темпе, в котором это обычно происходит у людей, есть великий шанс, что оно бы просто остановилось.       Резкий хлопок и звон дверных колокольчиков привлекает внимание кажется даже надоедливой мошкары. Чан не решается обернуться. Он понимает, что этот хлопок — два свалившихся на пол тела, что влетели в бар в разгаре драки.       Чан не любит драки. Он их ненавидит, терпеть не может. Он ненавидит слышать хруст чужих костей, скрип разрывающихся сухожилий, истошные крики и еще хуже плач — он на этот плач хочет ответить собственными слезами. С одной стороны Чан прекрасно понимает, что его происходящее совершенно не касается, что его чужой запах совершенно не интересует, но с другой — у него на глазах все равно слезы наворачиваются от отвращения, от нежелания слышать и слушать. Хочется встать, оторвать незнакомцев друг от друга и выпнуть куда подальше из бара лишь бы не портили его только сложившийся вечер.       Чан верит, что Минхо вмешается, сам разберется, и Крису даже не придётся оборачиваться, встречаться взглядом с чужими пьяными и ошалевшими. Но Минхо лишь бросает резкий смешок, смотрит в сторону разборки словно мать на дурачащееся дитя, бурчит какие-то безобидные гадости и ждет чего-то неопределенного, сложив руки на груди. И где-то в этот момент, в момент полного чанового непонимания, что-то невнятное тянет обернуться, и Крис, как дурак, поддается. Он оборачивается в момент чужого крика. Чан бросает удивленный и слегка недовольный взгляд на орущего почти рычащего мужчину, но видит совершенно не то, что ожидает, не то, что привык — в краснеющих глазах пылает огонь озорства и детского лепета, рот открыт в невероятно широкой улыбке, а звонкий голос, что ревом разлетается в воздухе, выбивает мелодичные вздохи. Чан не понимает его ли это дыхание было вообще или он только что придумал это в своей голове. Он видит каким привлекательным ручьем течет кровь из чужого носа, как этот самый ручей мажется по пухлым, но таким крошечным губам, огибает аккуратные зубы, перетекая на язык, хлещет вниз к подбородку и воротнику, кажется даже невзначай смазывается по щеке о чужой наверняка не в первый раз прилетевший кулак. Чан совершенно не замечает второго мужчину. Чан совершенно не замечает собственного отвращения.       — Эти трое опять за свое… — подает голос Минхо и аккуратно обходит ошарашенного Криса.       Ладно, Чан даже не заметил, что их трое. И сейчас он очень старается переварить эту информацию, пока его друг хоть и слишком вежливо, как ему кажется, но все-таки разнимает мужчин. Тот незнакомец все так же счастливо улыбается, блестя своей радостью, своей кровью и каким-то своим личным сумасшествием. Чан иначе это назвать ну никак не может. Ему тяжело это признать, но он категорично так засматривается: засматривается на улыбку, на ровный ряд испачканных в окрашенной слюне зубов, Чан засматривается на слишком дружеский говор, на будто родной смех, он словно видит и может касаться чужого настроения. Его слишком привлекают чужие, спрятанные под двумя слоями рубашек руки (кто вообще носит рубашку под рубашкой?), его слишком привлекает крепкая и такая мясистая шея, переходящая в мощные плечи, тяжелые ключицы и слишком пленяющую грудь. И пусть мужчина ниже него, скорее даже меньше, но от него все равно исходит аура человека, который одним своим существом отвлечёт от мира и спровоцирует на совсем дурные вещи. От вампира у него, кажется, только клыки и яркий взгляд.       Крис смотрит на то, как незнакомец — весьма привлекательный мужчина, как он подметил для себя ранее — хлопает Минхо по плечу, извиняясь за испачканный чужой — хотя возможно и своей — кровью пиджак, и жмет руки двум другим мужчинам то ли извиняясь, то ли благодаря.       Чан ни черта не понимает.       Он замечает, как мужчина оборачивается в его сторону, когда Минхо направляется обратно к стойке. Чан замечает, как тот идет вслед за ним, замечает, как лаконично смотрятся его покрасневшие от адреналина глаза на фоне его светлых волос, и замечает, как эти самые глаза заглядывают глубоко в его, ища за что зацепиться и, кажется, что сказать. Чан многое замечает на самом деле и это вовсе не потому что он пялится. Нет, Чан не пялится… Чан правда не пялится.       — Перестань пялиться, — совсем тихо бурчит Минхо перед тем, как незнакомец успевает дойти до них.       Чан сглатывает и тут же отворачивается, возможно слишком резко для существа, которое хочет показаться незаинтересованным. Его уши сейчас фантомно горят, буквально полыхают лесным пожаром, и он честно пытается отлечь себя каплями алкоголя в стакане, перекатывая их с одной стенки на другую. Минхо бы сказал, что со стороны он выглядит как ребенок, который в этом стакане хочет спрятаться. Чан этим ребенком себя чувствует.       — Томатный сок, — хрипят справа от Чана, а тот зачем-то выпрямляется, разводя плечи и поправляя собственную рубашку у воротника. Он даже хочет немного прокашляться, но вовремя останавливается. Краем глаза Чан замечает, как мужчина берет у Минхо полотенце и начинает обтирать им сначала лицо, совсем сумбурно мажа по коже, под носом, по уголкам губ, только сильнее размазывая кровь. Крис прыскает смехом от такой картины, пока незнакомец обтирает шею и грудь. Он понимает свою ошибку, но решает сделать вид будто смеялся совсем не он, а та самая надоедливая мошкара у уха.       Абсурдность данного решения очевидна для всего бара и наверняка даже для мошкары.       — Неужели я так глупо выгляжу? — откладывая полотенце, спрашивает вампир. Он смотрит прямо на Чана и даже слегка поворачивается в его сторону, поудобнее укладывая локоть на дубовую столешницу. На его губках легкая совершенно безопасная ухмылка, а во взгляде сплошное ожидание. Его дыхание стабилизировалось, а радужка чуть потемнела — мужчина начал выглядеть совсем не глупее, а, наверное, даже как-то статнее что ли, несмотря на очевидно тупые пятна крови на коже.       — Нет, но пытаться дочиста смыть с лица то, что ты не видишь, вот это правда глупо, — все же решает ответить ему Чан, поворачивая голову и уже прямолинейно заглядывая вглубь зрачков. Странно, но он даже не хочет отворачиваться.       Мужчина честно смотрит в ответ и, вновь взяв полотенце, кидает его перед Крисом.       — Тогда помоги мне, ты же у нас все видишь, — с мнимым вызовом выдает вампир, а Чан от такого нахальства приоткрывает рот, выпуская весьма саркастичный вздох.       — Не хочу касаться твоей грязной крови, драчун, — и Чан отворачивается, прося у Минхо повторно наполнить стакан, лишь бы занять себя чем-нибудь, но он не успевает сделать и вздоха перед глотком, когда чужая рука касается бедра и несильно сжимает. Чан сглатывает не алкоголь, а собственную успевшую стать вязкой слюну и с вопросом смотрит на бледную руку.       — Мое имя Чанбин, и я честно прошу у тебя помощи, — когда мужчина поднимает взгляд, уже не незнакомец Чанбин кажется ему непривычно маленьким и беззащитным. Вся его статность пропадает, когда его брови склоняются в просьбе, когда глаза становятся совсем человечными и когда ухмылка превращается в извиняющуюся за беспокойство улыбку. Чан на это может только моргать. Моргать и взять злосчастное полотенце, повернуться всем телом, аккуратно придержать за испачканный воротник и провести махровой тканью по коже.       — Крис, — представляется вампир и продолжает легкие махинации, невесомо пробегаясь по ключицам и вздутым венам, поднимаясь выше к челюсти и щекам. Коснуться тканью губ он не решается.       В какой-то совершенно неопределенный момент Чан слишком сосредотачивается на отчистке чужой кожи: он наклоняется чуть ближе, перекидывает свою руку через крепкое плечо и хватается за мягкий затылок для большего контроля чужих движений, он неосознанно хмурит брови, когда присохшую кровь не удается оттереть простым полотенцем, единожды он даже хочет смочить палец собственной слюной, чтобы спокойно размягчить субстанцию.       Отвлечься ему позволяет лишь слегка учащенное холодное дыхание, блеск чужой вновь появившейся улыбки и язык, бегущий по верхнему ряду зубов.       Чан тормозит, очень жестко тупит. Он смотрит не на губы, а меж них, смотрит и следит до собачьего покорно. Он не ждет ничего особенного, у него нет каких-либо мотивов или чего-то такого, но когда чужой рот приоткрывается в готовности выпустить слова, Чан совсем чуть-чуть отмирает и поднимает возможно немного испуганный взгляд.       Чан никогда не хотел признавать, что его привлекают клыки. Чан никогда не хотел признавать, что его привлекают клыки вампиров.       Самое противоречивое в его нынешней жизни то, что Чанбин не особо-то и похож на вампира — он слишком мясистый, слишком сытный и сытый. От него исходит фантомное тепло, а глаза без огня до жгучего желания в пятках как у человеческого дитя. Не то чтобы Чан не выглядел, как нечто схожее с таким описанием, но Чанбин правда кажется ему слишком… Сладким.       — Нравлюсь? — отвлекает от душевных осознаний густой голос.       Чан внезапного вопроса пугается и отводит взгляд, убирая руки и чуть отстраняясь, но Чанбин наклоняется вслед и, заметив растерянность, очень громко смеется, аккуратно беря Криса за ту руку, из которой пару секунд назад выпустили полотенце. Чанбин слишком бережно проводит большим пальцем по обкусанным кутикулам, он исследовательски задевает сломавшийся ноготь и ловит чанов ойк своим слухом. Его пальцы поднимаются выше к запястью, а потом еще выше стремятся к локтю под рукав рубашки и замирают на предплечье, оглаживая всей ладонью вечные шрамы.       Чан хочет плакать от мыслей о том, что с ним прямо сейчас заигрывают.       — Ты голодаешь? — делает предположение Чанбин, но не заметив нужных изменений в лице, меняет свой вопрос, — не нравится кровь?       — Что? — Чан по-прежнему застревает в негодовании и собственных жидких умозаключениях. Он теряется во всех вариантах ответов и не может решить какой из них истинно-верный. — Нравится конечно… Просто работа не позволяет, — в конечном счёте решает ответить вампир и даже не додумывается выпутаться из чужой хватки.       — Работа не позволяет поесть? — кажется, мужчина искренне удивляется, но оглаживать руку все равно продолжает. Он щурит и так узкие глаза, наклоняется чуть ближе, хотя казалось бы ближе — это уже перебор для секундно-знакомых, и пытается разгадать чанов ход мыслей. — Только не говори, что не хватает времени, а то я точно со смеху описаюсь, — и в подтверждении своих слов заливисто смеется.       Чан молчит, не говорит, как и просили. Но на клыки засматривается еще больше, любуется как с тех не хочет сходить кровавый оттенок и невольно облизывает губы.       — Значит все же нравлюсь, — делает вывод Чанбин и встает с барного стула, когда замечает мимолетные совершенно не скрываемые микродвижения чужого лица. Он подходит впритык к крепкому боку и кладет свою левую руку на чуть изогнувшуюся от касания поясницу, а правой осторожно касается бедра, но не как раньше — осторожнее, мягче и ласковее. Это же называется флирт, да?.. Чан не уверен.       Чанбин наклоняется к плечу, вдыхает вампирский аромат сквозь ткань и будто обожающе трется носом. Чан бы сказал, что такие действия — нахальство, что это все нарушение личного пространства и вообще за такое получить по носу — меньшее наказание… Но он не говорит этого. Он не возражает и не отталкивает — он дышит загнанно, почти скулит от внезапной и уже забывшейся близости. Крис теряется во всех своих решениях, во всех устоях и правилах. Он уже не понимает, что ему нравится, а что нет, не понимает, в том ли он вообще мире находится или это все проказни морфея. Чанбин не похож на того ворвавшегося в драке в бар себя, не похож на того шального ребенка, не похож на статного мужчину и провинившегося пса — нынешний Чанбин слишком чуток, слишком осторожен, он двигается аккуратно, кажется, правда хочет понравится, смотрит спрашивая и предлагая. Предлагая себя всего.       Чан по-прежнему думает, что Чанбин сладкий. Наверное, даже сочный.       — Знаешь, я давал тебе целых два шанса на отрицание моих слов, но, кажется, ты не особо хочешь мне возражать, — вампир отстраняется немного, заглядывает, кажется, в душу и смеётся совсем неловко. Он уже позволил Крису услышать столько своих звуков и пока что ни один из них Чану не показался неприятным. Чанбин, каким бы он не был на первый взгляд, совсем не такой и даже его слова всегда какие-то правдивые.       — Ты слишком странный, я совсем не могу тебя разгадать, — признается мужчина и накрывает ладонь на бедре собственной. Он на пробу проходится пальцами по чужим, с нажимом оглаживает, а когда проявляются вены, вторит их узорам. — Я тебе понравился? — в гордом вопросе заявляет Чан и немного выпячивает губы, как уточка, хотя скорее, как ребенок, но взгляд от рук не отводит — смотрит как от его слов чанбинова ладонь сжимает легонько, ведет чуть глубже и выше.       — Ты слишком в моем вкусе, Крис, — Чан, не ожидая такой честности, дергается, бросает взгляд на довольное лицо и прикусывает язык, когда ладонь Чанбина давит на поясницу, а тот опять вампирски ухмыляется и продолжает, — твои пальцы сейчас так крепко сжимают мою руку, — и мужчина мнет мягкие мышцы в непозволительной близости к паху, трет пальцами внутреннюю часть бедра, дышит куда-то в плечо, наблюдая, как Чан стремится сжать свои ноги и достать наглую ладонь. — Знаешь, Крис, твое дыхание такое осторожное, когда ты поворачиваешься в мою сторону, а то, как отчаянно ты пытаешься не засматриваться на меня и отрицать свой интерес, но при этом так желаешь его показать… С одной стороны, я так хочу съесть тебя, но с другой хочу позволить сделать тебе обратное.       Чан не замечает, как вампир встает совсем впритык, как наклоняется к шее и мажет вздохом по линии челюсти. Он очевидно ждет разрешения или ответного касания. Но Чан может только слезно выдыхать, пытаться определиться чего он от Чанбина хочет, чего он хочет конкретно от себя. С одной стороны каждое произнесенное им слово утопило в Чане последние остатки разума и адекватности, с другой — он вообще-то серьезный деловой человек, чья икона жизни — это работа и ему не нужны какие-то рандомные муси-пуси.       Но с третьей стороны Чан очень сильно хочет Чанбина.       Не в том смысле, о котором обычно в таких случаях идет речь, а скорее в том, что Чанбин выглядит как само собой разумеющееся существо, чье вселенское предназначение оберегать от самих себя таких как Чан. Он не знает каким образом Чанбин мог бы его уберечь, как бы он вообще относился к обычному загнанному работой Чану, к Чану, который питается через раз и который кусает себя уже по привычке… Но смотря на клыки Чанбина он хочет, чтобы его кусал именно он.       Крис никогда бы в жизни не подумал, что однажды придет к таким выводам.       — Ты случайно не каннибал? — бросает смешок Чан, когда наконец-то умудряется выпутаться из плена мыслей, и отодвигает от себя мужчину, поворачиваясь к нему, позволяя встать аккурат между ног. Но даже в такой на первый взгляд приглашающей позе Чанбин не позволяет себе подойти, прижаться и окутать такую славную талию руками — он просто стоит, бережно касается колен и смотрит, смотрит, смотрит.       — А если да, то ты позволишь себя съесть? — до сумасшествия искренне шепчет Чанбин, а Чан не понимает, что он вообще хочет услышать и что хочет ответить. Он просто надеется, что вампир сейчас не серьезно.       Но Чанбин видит эти откровенные переживания в чановых глазах и спешит исправится, объяснить, но слова на языке путаются, а клыки от чанбиновой взбудораженности начинают расти, и он хочет прикрыть их рукой, но не успевает.       — Пожалуйста, не закрывайся, — зачем-то тоже шепчет Чан и переплетает свои пальцы с чужими. — Мне очень нравятся твои клыки… — смущение от признанной откровенности жрет изнутри.       — Крис, — слегка шепелявя зовет мужчина. — Ты когда-нибудь пил вампирскую кровь?       Чан опять тормозит. Неужели Чанбин и вправду… Не такой как все.       — Нет конечно. В этом нет смысла, — начинает издалека вампир, пытаясь найти ответы в поведении, во вздохах и взгляде. — Ей нельзя насытиться, от нее может быть несварение, а еще она на вкус совершенно не как человеческая и горчит, и вообще-       — Но ты ведь кроме своей не пробовал, — рискуя, перебивает его Чанбин и выглядит он как провинившийся зверек. Вампир склоняет голову, слишком заметно начиная вырисовывать незамысловатые узоры на чановом колене, и чуть сжимает его ладонь в своей.       — К чему ты ведешь? — Крис просто хочет получить ответы, хоть и старается Чанбина сейчас не обижать.       — Хочешь? — слишком долгая пауза, заполненная никуда не девшимся непониманием. — Хочешь попробовать? — вязко выдыхает Чанбин и подходит чуточку ближе, наклоняясь к лицу и ожидая разрешения.       Чан моргает. Он физически ощущает собственную растерянность и неготовность, но чужое вампирское желание и блестящие матовым светом клыки плавят его мозг и туманят и так надломившийся рассудок. Он думает, что в целом это все звучит не так ужасно, как он мог себе напридумывать, тем более он может быть и мнимо, но уверен, что Чанбин не обидит.       И Крис, дурак, кивает.       Чанбин несдержанно дергает уголки вверх, немного неловко прокусывая собственный язык, и в одно мгновение, не позволяя опомниться, касается своими губами чужих. Вампир с легкой улыбкой несколько мнется — Чан может почувствовать, как неожиданно дрожат его губы — но сразу же спешит протолкнуть свою кровь в чужой рот. Он тут же отстраняется на пару сантиметров, проверяя Криса и его готовность к происходящему, хотя очевидно, что тот совершенно на такие приколы не рассчитывал.       Глаза напротив смотрят прозрачно и честно, возможно с неким вызовом и Чан позволяет себе этот вызов принять. Мужчина облизывает свои зубы, по которым мгновение назад мазнули кровью, принимает, смакует непривычный вампирский вкус и не понимает от крови это или от выпитого алкоголя.       Когда Чан говорил о сладости Чанбина, он и не подозревал, что так чертовски угадал — Чанбин сладкий в прямом, мать его, смысле.       Крис с охом выдыхает, стремиться заглянуть в омут и, не удержав сознание, сам поддается. Он жаждет сладости, как ничего другого в этой вечной жизни, он обожает жидкий сахар и топлёный шоколад, но, черт. Чанбин слаще чего угодно в этом мире… И Чан, следуя за блеском клыков, первый проталкивает свой язык в чужой рот, первый хватается за шею, первый притягивает, просит невнятными совсем-совсем тихими звуками. Крис мажет языком по языку, отбирая, проглатывая. Холодная кровь заполняет его рот, и вампир не совсем понимает откуда ее так много от такого маленького прокола, но он покорно принимает, пока Чанбин не менее покорно ластится и все-таки прижимается своим телом к его. Он просачивается ладонью меж светлых чановых прядей, сжимает приятно-легонько и случайно прокусывает губу в жадном порыве отдать больше своей багряной жидкости, увидеть, как Чан этой жидкостью наслаждается, просит больше, глотает. Пьет.       Крис не замечает прокусанной губы, не замечает собственного вкуса, не замечает очевидного давления в своих и чужих брюках, он больше не замечает мошкару у уха, не замечает недавно отошедшего и вновь пришедшего Минхо, который от такой картины почему-то даже не ахает — Чан не замечает ничего кроме сладости, ничего кроме движений собственных слез. Он отчётливо чувствует, как эти слезы с его щек стирают мягкие пальцы, как Чанбин медленно отстраняется и заглядывает во влажный блеск чужих глаз, спрашивает одним только существованием все ли хорошо и не перегнул ли он палку, но Чану это не важно, потому что слезы его беспричинные, если только совсем чуть-чуть счастливые.       Крис смотрит на чужие припухшие губы и чувствует, как его затылок мелодично массируют и почесывают совсем короткими ногтями.       — Знаешь почему я дерусь? — в отдышке спрашивает Чанбин и жмется носом в изгиб шеи, ведет к уху, по волосам и в итоге совсем незаметно тесно обнимает, честно стараясь успокоить. Чан отрицательно машет головой, насколько ему позволяет поза, и обнимает за талию в ответ, прижимаясь к немного грязной груди. — Потому что собственная кровь нравится. Тупость, правда? — и мужчина делает пару восстанавливающих вздохов и сглатывает остатки смешанной крови. — У меня ее слишком много и часто адреналин бурлит. Я питаюсь всем чем хочу, а порой и не питаюсь вовсе, а ее все равно дофига. Я как бесполезная бочка с бесполезной кровью, которая слишком сыро пахнет и… — Мужчина опускается рукой к шейным позвонкам и начинает невзначай массировать их, обдумывая любые слова, кроме нужных.       Чан не хочет перебивать чужой поток раздумий — вместо этого он желает стабилизировать свой. Чужая талия слишком хорошо вмещается в его объятиях, и вампир лишь ответно сжимает еще не успевшие расслабиться после драки мышцы. Грудь Чанбина, к которой он покорно прижимается то щекой, то носом так приятно чувствуется у уха, у губ, и Крис буквально слышит, как где-то там бурлит и шуршит такой привычный, но такой другой организм.       — Ты никогда не сможешь наесться моей кровью, скорее всего будешь хотеть есть еще больше, но… Я могу быть твоим десертом, — аккуратно смеется Чанбин и боится отпускать, боится увидеть недовольство. Чан слишком сильно ему понравился.       Крис хочет ответить, что и без его крови желает. Но он молчит, перемещает ладони на поясницу к неглубоким ямочкам, оглаживает их и давит ощутимо, прислушиваясь. Чанбин решает молчать, но, не ожидая откровенных прикосновений, непозволительно громко выдыхает — Чан чувствует, как чанбиновы ладони с треском мнут его рубашку на спине и воротнике. Пальцы бегут ниже к ягодицам, касаясь где-то под ними, сжимая кожу и ткань, придавливая, ища точки наслаждения — все это превращается в очень сумбурную публичную игру, где показывать нельзя, но происходящее до смущения очевидно.       Крису эти все шалости нравятся: тяжелые вздохи и ахи куда-то в волосы, легкие подергивания и незаметное трение о чужое тело — Чанбин честно старается не показывать, не реагировать, но тело само себя отпускает, сокращая мышцы, заставляя дрожать и выпускать тонны воздуха из бесполезных легких. Чан чувствует возбуждение, чествует как Чанбин в просьбе и с извинениями прижимается к груди, протискивает свою, что не греет затылок, руку меж тел и касается паха. Касается чанового паха, спускается чуть ниже, глубже, мнет, пробует определить степень ужаса произошедшего и, Чан уверен, с ухмылкой улыбается.       Самое убогое в этом всем, что рядом по-прежнему стоит Минхо, трет свои злосчастные бокалы и все так же напевает тупую детскую песенку. Но больше спасибо, что ему плевать на все эти прелюдии и наверняка перешедшие цензуру заведения ласки.       Чанбина словно не смущает присутствие как минимум Минхо. Он все также гладит, ловит своей задницей чановы руки и не понимает хочет он прижаться передом или задом. Криса данная игра забавляет и раздражает одновременно — слишком хочется увидеть чужое тело и позволить увидеть свое. Он ловко проводит пальцами по межягодичному шву на брюках, нацелено дразня и слегка надавливая, от чего вампир — насколько это возможно в данной ситуации и в данном месте — расставляет свои ноги, желая почувствовать больше, хоть и знает, что здесь большего показывать и чувствовать нельзя.       — Нам нужно остановиться, — все же хрипит Чанбин и хватается за чанову руку, что успела нырнуть по шву куда-то вниз, заставляя невольно простонать и прикусить щеку. — Крис, прошу…       — Кажется, я и вправду хочу съесть тебя, — и рука плавно возвращается обратно к пояснице, поправляя рубашку и ремень, ползет к бокам и осторожно отталкивает, а Чанбин очень старается свою взбудораженность скрыть — он забывает, что одни только глаза говорят за него всю правду.       Но Чана правда не интересует — он и так ее знает. Он любуется забавной взъерошенностью, хотя и знает, что со стороны выглядит еще хуже. Крис старательно укладывает чужую прическу в прежнее состояние, гладит по щеке и, не выдержав собственных хотелок, мнет мочку уха, любуясь и до сих пор ощущая ласки на своей шее, требовательные касания меж ног и ядерный кристально-чистый вкус. Мужчина облизывается, сглатывает и тянет для еще одного совсем легкого касания в уголок губ, наблюдая как тот ползет к уху, демонстрируя благодарную чуть-чуть смущенную ухмылку. Чанбин ответно поправляет выбившееся пряди и пытается восстановить уже окончательно погибший зачес в некое подобие аккуратности. Он бережно сглаживает рубашку на плечах и лопатках широкими ладонями, хочет двинуться вниз, видимо поправить штаны или что еще там можно поправить, но дергается и отводит взгляд в сторону зала, не замечая там абсолютно никого. Спасибо, Боже.       — Я все думал почему же мне так нравятся твои клыки, — прокашлявшись, говорит вампир и пробегается взглядом по ожидающему ответа лицу, по приоткрытым губам, по языку, что мимолетно высовывается лизнуть зудящие от клыков десна. — Потому что твоя улыбка делает их такими.       Чанбин атакует его уши звонким смехом, хохочет как совсем дурной человек, улыбается так широко и вкусно, а потом бурчит что-то про слащавость, про совсем не романтичную для такого атмосферу и бьёт с легким перебором кулаком в плечо — Чан чувствует, что кулаки у него и в правду тяжелые и грузные для драк. Возможно однажды он хочет попробовать с ним подраться.       — Так я сегодня получу свой десерт или нет? — с сохранившимся чувством незавершённости вспоминает Чан и смеется слегка застенчиво и тихо, дергает за край чужой штанины, стараясь активно не шевелить ногами.       — Смотри не слови горячку от таких десертов, Крис, — абсолютно не вовремя напоминает о своем присутствии Минхо, коварно хихича на рассерженный взгляд двух вампиров у стойки.       — Если только позволишь мне быть первым.       И Чан позволит. И первым, и вторым, и когда он только попросит.