со вкусом сахара

      Чан ненавидит ссоры.       Большего всего в жизни он не любит агрессию, не любит недопонимания, не любит упрёки и оскорбления. Чана до блевотной боли тянет рявкнуть что-то ненавистное самому себе, ударить кулаком о стену, оставив на светлых обоях памятное пятно, и заткнуть того, кто в его глазах говорит бессмысленные, дизморальные и, как он считает, неправильные и неуместные вещи.       И обычно он запихивает все свои желания себе в глотку, разгрызает на части все рвущиеся из этой глотки фразы и тихо покидает помещение, круг человеческого, и не только, общения и старается забыть о том, чему не дал совершиться.       Но с Чанбином такое не прокатывает. И Чан от этого хочет по-волчьи плакать — со скулежом, свернувшись калачиком и в гнетущем одиночестве.       Их утренний разговор не должен был быть болезненным, не должен был вылиться в ответные несдержанные оскорбления и бановы почти брызнувшие из глаз слёзы, которые Чанбин при всём желании не смог бы обнаружить за звонким хлопком закрывающейся за ним двери. Крис долго обдумывал их разговор, думал, что младший, как обычно уставши вздохнет, погладит его по плечу и позволит им попытаться ещё раз — попытаться Чанбину прокусить чужую вампирскую кожу, демонстративно открыть рот перед старшим и позволить ему с жадностью впитать то искусство, что перед ним предстало: кровавый склизкий блеск, ровный ряд окрашенных зубов, и сверкающее остриё того, что способно с лёгкостью уничтожить не столько его душу, сколько всю его так называемую жизнь.       У них уже была похожая практика. Чан десятки раз ловил себя на мысли о том, как чудесно клыки Чанбина смотрятся в чьей-то плоти и как невероятно — когда выходят из неё. Чанбин это замечал — не мог не замечать — и, когда старший честно признался и с таким смущённым упоением сообщил ему о своих увлечениях, Со не смог оттолкнуть, не смог отказаться от счастливого смеха, яркой влюбленной и благодарной улыбки и честно пообещал, что, когда Крис захочет, он не задумываясь исполнит его просьбу.       В первый раз это случилось совсем необдуманно и опрометчиво. Они оба — хотя возможно только Чан — были пьяны и взбудоражены после дня рождения Минхо и его нескончаемых запасов алкоголя. Чанбин в ту ночь покорно и с огромным желанием стоял перед Крисом на коленях, занимаясь очевидно ублажающими вещами, пока тот несдержанно стонал и цеплялся за светлую шевелюру младшего вампира. Когда Чанбин возбуждённо начал что-то рокотать, насаживаясь на Чана всей глоткой, тот дёрнулся и задел остриё клыка мягкой плотью. Чанбин отстранился и начал выцеловывать на дрожащих бёдрах свои извинения, но невнятные хныканья и прижимающие плотнее пальцы, просили о чём-то… Чан молил об укусе, смотрел с вожделением и не хотел принимать чужие сомнения. Со прекрасно знал чанову неприязнь к боли, но он так любил его, так хотел отчаянно потакать ему, что поддался.       И у них очевидно ничего не вышло. Вечер был сорван, а Чанбин ближайшие полчаса только и мог, что извиваться вокруг старшего, извиняясь и прижимая к себе теснее, пока Крис скулил о том, как это всё несправедливо и «какого хуя так больно». Чанбин не предполагал, что его яд подействует на Криса так. Он не думал, что вместо привычного успокоения, которое обычно дарят укусы Чана, Чанбин только больше раззадорит его нервные окончания. В любом случае, в таком они решили больше не практиковаться.       Однако Чан сломался и во второй раз.       Это был обычный пятничный вечер, простой «семейный» просмотр комедий в гостиной и откровенно-хохочущий Чанбин у плеча. В такие вечера у Чана была привычка невольно бросать взгляд на чанбиновы зубы, придвигаться к нему совсем близко, а иногда в порыве смеха щекотать его шею своим носом. Но тогда он затормозил уже на первом пункте. В ногу отдались неприятные воспоминания о боли и мужчина подумал, вдруг это просто не то место, вдруг это всё было из-за их не совсем адекватного состояния или усталости? Может быть это просто было неуместно?.. И он опять попросил.       — Хён, тебе опять будет больно, — тут же погрустнел младший, не столько понимая серьёзность просьбы, сколько видя её. Он честно не хотел, но тот уверенный и понимающий взор напротив, те руки, что гладили его мочку так аккуратно и любимо… Со поддался. Поддался, даже несмотря на скрежет в груди и далеко не самый чудесный вкус, поддался, потому что почувствовал искреннюю просьбу и родные губы на своих. Со спустился поцелуями к шее совсем осторожно и непривычно робко. Чан от этой неловкости захохотал и придавил ближе, впиваясь пальцами в мягкую шею. Он улыбнулся, прикусив губу, и прикрыл глаза, осторожно выдыхая теплый воздух из ноздрей. Но через мгновение его глаза наполнили слёзы, губа под натиском зубов лопнула, а он, грубо пропищав, оттолкнул не успевшего зализать рану Чанбина. После этого Чан извинялся перед Со каждый день. Каждый день он молил не корить себя и утверждал, что был уверен, что получится.       Но очевидно, что ничего у них никогда не получится.       Однако сейчас Чан опять предательски желал. После этих тупых неудач он днями обдумывал свои желания, десятки раз ловил себя на мысли, что не может уступить, что очень хочет отдаться и почувствовать, даже если кроме боли и желания сдохнуть не будет чувствовать ничего. Как только его голову наполняют воспоминания о клыках Со, ему становится совсем дурно. Они у Чанбина мощные, крупные, шире, чем у него, хоть и короче. Он представляет, как эти клыки протыкают хрупкую кожу, как вонзаются в мясо и с каким звоном покидают жертву, окрашиваясь в потоке. Когда Чан представляет, что на месте жертвы он, в паху начинает предательски гореть, почти жечь.       А потом Крис вспоминает утро и взгляд полный влажной обиды. Этим утром он правда перегнул. Он устал, стрессует из-за работы и такого тупого недопонимания. Чан Чанбина чувствует в собственной душе и без него существует совсем одиноко и горько. Ему не столько важны красота его клыков и сладость его крови, сколько сладость смеха, грохочущий хохот и яркость горящих глаз. И тот факт, что он своими эгоистичными желаниями гасит такого прекрасного мужчину, уничтожает Чана изнутри.       Он больше не позволит себе начать этот разговор — не тогда, когда этот разговор обижает его супруга.

***

      Чанбин приходит с клановой встречи значительно раньше положенного. Чан лежит на диване в гостиной, когда слышит звон открывающихся замков. Он не успевает осознать собственный порыв, как уже стоит напротив входной двери, сложив руки перед собой и перебирая пальцами на ногах от внезапного фантомного холода — он так торопился, что совсем позабыл о тапочках.       Чан почти скулит, когда Чанбин смотрит на него пристально, с немым удивлением, но так светло и осознанно — он тоже думал о случившемся. Крис прикусывает потрескавшуюся губу, его дыхание сбивается до прерывностей, а в пятках чувствуется дрожь и ярое желание сделать шаг навстречу, броситься на плечи и вдохнуть аромат тела и по-прежнему любимого парфюма. Чанбин выглядит так хорошо в своей чёрной рубашке и со слегка растрепанными после тяжёлого дня волосами, открывающими вид на его такой чудесный лоб, о который хочется упереться своим собственным в перерывах между поцелуями.       Чан стоит, ждёт и правда вот-вот заскулит. Ему впервые некомфортно стоять перед своим мужчиной в глупых домашних шортах, когда Чанбин такой… Такой.       — Иди сюда, — видя желание и нерешимость, басит хриплым голосом Со. И делает пару шагов навстречу, раскрываясь и готовясь ловить.       И старший так тупо срывается: он бежит как ребенок, бросается совсем несдержанно, обнимает за плечи желанно и отчаянно, прижимается всем своим домашним телом и ловит талией крепкие руки — сжимающие, горящие, возбуждающие своими объемами. В такие моменты, он обожает чувствовать себя маленьким рядом с Чанбином, обожает получать столько внимания от него, от его взаимных чувств и касаний. Возможно он от этого всего стал зависим, но его совсем не напрягает это неоправданное осознание — всё что ему важно сейчас, завтра и вчера — взаимная симпатия, влюбленность и вероятнее всего любовь.       — Прости меня, — честно шепчет Бан и трётся своей щекой об ухо, волосы и висок, лишь бы тактильно запечатлеть это мгновение в своей памяти. Старший мнёт пальцами затылок и поясницу, упивается мягкостью кожи и мышц, касается зубами где-то под ухом и рокочет с желанием и позволительной похотью. — Я больше не буду просить тебя об этом, прости, правда, прости меня.       Чанбин в ответ неожиданно хохочет, трётся щекой о кожу и волосы и сжимает пальцами ягодицы, но делает он это совсем мягко, конкретно так, как любит Чан.       — Давай попробуем, — шёпот откуда-то из глотки в самый мозг. Крис смотрит с недоверием и очень напугано, но как только его губ касаются чужие, он только и может, что хныкать и трясти головой.       А потом его подхватывают на руки, несут в комнату и укладывают совсем осторожно. Со не ленится подарить старшему небольшой стриптиз, тянущийся не больше минуты — Чан бы больше всё равно не выдержал, особенно с такого ракурса. А потом Чанбин забирается сверху, привычно медленно подминает под себя и останавливается. Чан не может понять, почему его взгляд меняется на взволнованный, пальцы начинают тереть его щеки, а брови в сопереживании надламываются. Чанбину грустно? Он передумал?       — Хён, ты чего? — тихий хрип касается лба, а руки стекают на талию и обнимают. Что происходит? — Почему ты плачешь?       А… Крис совсем не заметил. Он в отрицании качает головой и просто целует, просит без вопросов продолжить, а сам отпускает себя и всхлипывает, завершая всё неловким смехом. Он любит Чанбина и благодарит, за то, что тот слушается, продолжает и принимает как должное, а не как причину для переживаний.       Чанбин всегда ублажает покорно и долго, часто дразнит до мурашек и хныканья, но ещё чаще доводит до сумасшествия и несдержанной истерики. И Чана, кажется, просто переполнили эмоции и всё то, что он копил с самого утра, а может и с самой первой неудачной попытки укуса. Чан под младшим совсем теряет разум и тонет в тумане. Он хватается за всё что может, судорожно ищет ладонями то что успокоит, расслабит, хотя по факту мужчина только бегает ладонями по простыням и выгибается под совершенно разными углами, пока Со раздевает, выцеловывает и растягивает в бережной прелюдии. Чанбин чувствуется в нём восхитительно, идеально подходит ему и касается всего, что требует касаний.       Старший дышит загнанно от медленных тактичных толчков, хочет дернуться бёдрами в ответ, но его строго контролируют и насаживают почти мучительно сладко и влажно — Чан клянется, он чувствует всё происходящее на вкус.       Когда он поднимает свой взор, то видит ответный, а под ним широкую улыбку и чуть раскрытые зубы. Глаза бегают по лицу младшего, а потом чужой рот раскрывается ещё шире, и мужчина видит блеск слюны — Чанбин откровенно демонстрирует, насмехается над ним и зовёт, хотя дотянуться не позволяет.       — Ты ведь хочешь да? — вызов это, манипуляция или предложение Чану абсолютно не важно. Он хочет. Он чертовски сильно хочет эти клыки в своей коже, в своей крови, и в ответ Чан выпускает гортанный стон, сжимая чужие цепкие пальцы на своей талии и бесполезно выгибаясь. — Попроси, хён…       — Блять, Чанбин, Бинни, малыш, пожалуйста, хочу видеть, я очень хочу это видеть, — мужчина тонет в просьбах и в том желании, которое счёл эгоистичным. Чанбин не выглядит обиженным, не выглядит уставшим или оскорблённым — он выглядит очень воодушевлённым, словно осознавшим и принявшим, он выглядит сейчас так хорошо и сексуально, так горячо.       — Хочешь видеть, как мои клыки впиваются в плоть, да? — Крис со стоном кивает. — Хочешь услышать хлюпанье крови? — старший прикусывает губу. — Хочешь почувствовать эту боль? — мужчина тормозит с ответом, но только и может что горячо выдохнуть. Чанбин опускается ниже, подносит предплечье Чана к губам и широко лижет.       Бан уверен, что ему неприятно, потому что он не может наблюдать за процессом проникновения клыков, потому что он не способен видеть красоту чужого лица, блеск кричащих глаз и сытные чуть влажные щеки. Все прошлые разы Чан не наслаждался самым прекрасным, скулил от боли и тяжело переносил не потому что они не совместимы, а потому что он не видел то, что всё это время хотел увидеть. Пусть ему будет больно до воя, пусть Чанбин хоть раздерёт всю его кожу, выплюнет совсем обычную не совсем привлекательную на вкус вампирскую кровь, но он хочет видеть, смотреть в этот момент в глаза, наблюдая за чистым откровением.       И это наконец-то происходит. Со прокусывает мягкую плоть и, единожды лизнув раненую кожу, вытаскивает зубы. Чан видит красное, склизкое, почти чёрное. Он видит искру, слышит хлюп и почему-то не чувствует боли. А зачем он опускает взгляд на прокушенную руку и понимает, что она не его — Чанбин укусил себя же, но сделал это с такой незаметной прелюдией, что Крис честно поверил и фантомно ощутил эту ложь на себе.       — Чтобы я ещё раз сделал тебе больно, даже по твоей просьбе, — ухмылка блестит красным, а Чан почему-то чувствует стыд, но еще больше — возбуждение. — Я больше никогда не куплюсь на твои просьбы, даже не думай.       Старший очень хочет ударить Чанбина по лбу, пока тот заливается смехом и игриво щекочет ему бедра, но может только скулить под Со и его темпом ускорившихся толчков. Младший наклоняется, легонько целует и позволяет увидеть всё то искусство, которое Крис столько времени желал лицезреть.       Чанбин щёлкает зубами перед лицом старшего и плавно смыкает его возбуждение в своей ладони, ускоряя темп, и Чан клянётся, что мужчина специально не смыкает рта, позволяет слюне в кровавом месиве стекать по подбородку, капать на чанову грудь и отпечатком прожигать его кожу.       Чан бесконечно и отвратительно влюблён. Невероятно верно и бездумно. До самого последнего толчка, до крика в чужие губы и до удушающих объятий во время оргазма.       — То есть ты всё-таки никогда больше не укусишь меня? — скорее в шутку кряхтит старший, когда Со лениво и очень грязно размазывает свою же кроваво-слюнявую смесь по груди.       — Если ты всё-таки хочешь почувствовать боль, то я готовь врезать тебе прямо сейчас, — и Чанбин неприятно и очень по-предательски шлёпает ладонью по коже, от чего красные брызги ударяются о чанов подбородок.       — Спасибо, Чанбин… Правда спасибо.       — Не благодари за такое, — младший, понимая о чём речь, смотрит с извинением и неким принятием, на что Чан может ответить только подбадривающим касанием. — Это не только о твоём желании, но и о моих принципах.       — Тогда извини.       И Чанбин кивает, целуя в ладонь и осматривая весь тот беспорядок, которой им предстоит убрать после сегодняшнего вечера.       — Блин, хён, у меня тут что-то рука болит, поменяешь постельное?