Альтернатива

Хоть выбор и был сделан, для Аделин предстояла дорога назад, и она как раз вспомнила, про то, что опять придется пройти через весь этот грязный еврейский квартал. К слову, уже темнело за окном, и обступать хлюпающий снег, уже перемешавшийся с землей, не видя под ногами дороги, представлялось трудно возможным. Девушка громко вздохнула и невзначай тихо сказала: — Лучшего дня рождения не пожелаешь даже самому худшему своему врагу, — с досадой подумала Аделин, нервно улыбнувшись. Хотя её паршивое настроение сейчас скрашивала мысль о новоприобретенной рабыне. В руке Аделин крепко держала намотанный на руку поводок, который нелепо, как ей казалось, болтался из стороны в сторону и совершенно не гарантировал, что её подарочек не убежит при первой же возможности. Однако, девушка понимала, что случись даже что-то подобное, еврейку сразу же застрелят. И просто заменят на другую. На более кроткую и послушную. Астор заметил волнение на лице своей дочери и проговорил: -Путь назад один и только один, так что перестань кривиться лицом. Доставай своё оружие и пошли к машине, нас водитель уже заждался наверняка. Аделин послушно достала такой же именной револьвер, как и у её отца и передернула затвор. «Конечно, видя двух вооруженных немцев, еврейка не станет предпринимать попыток побега» — удовлетворенно думала Аделин — «так как это может окончиться в ту же секунду её смертью» Но еврейка, как ни в чем не бывало, уверенно шагала спереди, отчего лента поводка всякий раз натягивалась и несколько раз сбивала с шагу Аделин. При своём невысоком росте девушке было трудно успевать за быстрым шагом еврейки. При этом последняя держалась столь равнодушно и отстраненно, словно не её сейчас, как собаку, буквально держали на коротком поводке. Широкий, подобранный явно на несколько размеров больше, комбинезон свисал с идущей впереди девушки мешком. На её острых, чётко очерченных плечах он выглядел так, словно висел на вешалке — настолько худой была еврейка. Даже её изначально смуглый цвет кожи казался сейчас болезненно-бледным и отдавал почти зелёным оттенком. Аделин невольно засмотрелась на спину еврейки и в смущении отвела взгляд. Троица вышла за пределы здания, тогда как разводчик Бейзил с какой-то нерешительностью топтался на месте, словно хотел окликнуть отца с дочерью и о чем-то предупредить. Но он так и не двинулся, оставшись провожать взглядом спины троих людей. — Эх, отчаянные люди, — только вымолвил он, доставая из кармана папиросу, — Как бы, чего доброго, эта паршивка не доставила вам хлопот. Ненавижу браки в выводках, — говорил он это себе под нос, глядя уходящим вслед. Разумеется, слова Бейзила уже никто не слышал. Но рассудив, что теперь у него одной головной болью меньше, разводчик непринуждённо закурил. Вскоре два человека с еврейкой пропали из виду. Аделин старалась идти тихо, но ноги, всякий раз, с противным хлюпающим звуком погрязали в слякоти, тем самым звучно выдавая её присутствие. Девушке было некомфортно — так получилось, что она привыкла передвигаться тихо. Погода на улице сегодня выдалась холодная, хоть снега практически и не было видно. Порыв ветра в какой-то момент утих и мелкая частая морось перешла в плотную завесу влажного снегопада. Однако, как только бесчисленные снежинки касались земли, они тот час же таяли, смешиваясь с лужами и приумножая и без того вязкую грязь под ногами. — Гадство, мерзость, мрак! — Не выдержав угнетающей тишины проговорила Аделин Её негодование неподдельно радовало девушку в рабском комбинезоне, так как на лице еврейки появилась едва заметная презрительная улыбка. Не страшась возможных последствий она демонстративно усмехнулась, но заметив, каким взглядом одарил её мужчина — отец именинницы — еврейка тут же зашлась деланным кашлем. Под строгим взглядом голубых, почти прозрачных глаз, она съежилась от страха: умереть в этот же день ей все-таки не хотелось. В мыслях она искренне мечтала и надеялась, что кто-то из двоих немцев подскальзнувшись переломает себе кости. Или хотя бы вымажется полностью в этом дерьме — для аристократа, наверняка, так унизительно было бы замарать свою светлую чистую одежду. От презрения ей хотелось рассмеяться, но еврейка, осознавая, чем это может закончиться, сдерживала в себе весь яд и негатив, накопившийся за столько лет неволи. Астер прислушивался в эту глухую тишь и хоть по его внешнему виду нельзя было сказать, что он нервирован и напряжен, однако так оно и было — он не понаслышке знал, как опасны эти места ночью и какие существа, которых нельзя было назвать людьми, тут обитают. Хотя в его понимании все живущие тут — не больше, чем отребьё. Он осознавал, что они, эти нелюди, ненавидят их всем сердцем, за то, что его предки обрекли их на жалкое существование без права выйти в свет. За то, что их обрекли на жизнь в этой дыре, что сплошь заполнялась грязью и нищетой. Вдруг Аделин почувствовала, как её резко схватили за рукав и потянули назад. В потемках было не видно, кто это сделал. Не теряя минуты на размышления, девушка сняла револьвер с предохранителя и обернулась. Раздался громкий выстрел. Чья-то хватка резко ослабла и в конце концов пальцы, что прежде были сжаты на предплечье девушки, разжались и соскользнули. Где-то в сумерках на миг быстрой искрой сверкнуло лезвие ножа. На один миг Аделин поймала в зеркальной поверхности своё отражение. Послышался звон металла. Раздался ещё один выстрел: не дожидаясь, когда тело окончательно упадёт на землю, Аделин рефлекторно снова зажала спусковой крючок. Раздался последний звук — звук удара. После которого снова повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием девушки. Чьё-то безжизненное тело упало, шумно шлепнувшись о неровную поверхность земли. Из под туши полилась красная жидкость, ручейком стекаясь и соединяясь с грязной снежной водой. Аделин судорожно вздохнула: всё случилось слишком быстро. Она даже не успела осознать происходящее. Осторожно перевернув ногой дряблое мёртвое тело, она увидела белое, как мел, застывшее в немом крике и ужасе лицо с запекшимся пятном крови у рта. «Пронесло» — на выдохе прошептала Аделин. Её руки трясла мелкая дрожь. При свете фонаря удалось разглядеть тушу. То было тело, одетое в драные лохмотья, изувеченное язвами и струпьями и принадлежало оно какому-то больному старику. Рядом с худой рукой мертвеца валялся нож. Несмотря на дрожь в руках, Аделин не чувствовала вину, убив этого человека. «Пронесло, не придётся покупать новую» — уже про себя с облегчением подумала девушка. Еврейка же стояла рядом и взирала на происходящее с широко распахнутыми глазами. В её взгляде читался страх, смешанный с ненавистью. Но последнее чувство с каждой секундой все сильнее брало верх, заставляя дыхание сбиться. Она возмущенно глотала ртом воздух, не в силах вымолвить и слова. От эмоций становилось трудно дышать. — Т-тварь! — не сдержавшись прохрипела еврейка, глядя в сторону Аделин испепеляющим потемневшим взглядом — Убийца! Чтоб ты с… — но не успела она договорить, как кто-то сзади нанёс ей удар рукояткой пистолета по затылку. И девушка отключилась, проваливаясь в беспамятство. Еще одним телом на земле стало больше. Астер спокойно перезарядил револьвер и нацелил дуло в голову еврейки. — Ты поплатишься за свои слова. — Отец смотрел на неё с холодом в глазах. Но тут внезапно под дуло пистолета влезла Аделин, закрывая собой бессознательное тело девушки. Аделин, в первые преграждавшая путь своему отцу. — Прочь! Отойди в сторону! — повысил голос Астер, возмущенный поступком дочери и её неповиновением. — Не порти мне пожалуйста день рождения до конца, отец, — тихо попросила она, но её голос не дрогнул. Тогда Аделин посмотрела ему в глаза. Астер не двинулся с места. — Я увидела сегодня достаточно, чтобы до конца этого чертового года мучиться от кошмаров! Меня только, что чуть не убил безумный дед! И в его руке был нож! Нож мать его! — срывалась на крик Аделин, — Он нанес бы мне тысячу ударов этим гребанным ножом! А сейчас ещё ты хочешь убить моего раба просто за сквернословие! Ты решил просто загубить мой подарок!? — девушка уже хрипела от крика. Каждое её слово недоумением отражалось в растерянном взгляде отца. Взглянув на труп, он действительно рассмотрел лезвие рядом с дряблой рукой этого старика. Еще некоторое время они находились в давлении звенящей тишины, глядя друг на друга, не смея промолвить и слова. В какой-то момент, упущенный Аделин, еврейская девушка начала приходить в сознание — видимо, удар пришёлся не слишком сильный. В некотором помутнении она раскрыла глаза и обнаружила перед собой Аделин, что в стороны раскинула руки, преграждая тем самым путь к еврейке. На лице девушки отобразилось недоумение — неужели за неё заступился представитель высшего общества? Уму непостижимо. — Прости меня, — начал Астор, — Мне следовало отреагировать на того бродягу быстрее тебя, Аделин. Как отец и как человек, наученный жизнью, я должен был это предвидеть. Но вместо этого я проявил неосторожность и повёл тебя в подобное грязное место. Он не надолго замолк, словно о чем-то подумав, а затем сказал: — Я не стану убивать еврейку, но и ты впредь пообещай мне, что будешь хорошо за ней следить. Ведь может случиться так, что когда ты одумаешься, станет слишком поздно. Аделин не поняла по отношению к чему была сказана последняя фраза, но облегченно выдохнула. Из её полураскрытого рта вырвались клубы пара. Она повернулась к лежащей на земле еврейке и с негодованием в голосе воскликнула: — Эй, ты! Поднимайся давай! Я понимаю, конечно, что для вашего вида принимать грязевые ванны уже является чем-то привычным, но знаешь, я не пущу тебя домой, если ты вымажешься в дерьме, — еврейка хотела было что-то сказать, но Аделин не позволила ей это сделать, потянув вверх за поводок, из-за чего еврейка сразу же удушающе закашлялась, но тем не менее быстро поднялась на ноги. — Немецкое отродье… — едва слышно пробормотала себе под нос еврейка, отряхивая ноги от грязи. Но всё же, эти слова были услышаны Аделин. Блондинка заливисто рассмеялась. Видимо, отсутствие инстинкта самосохранения у еврейки её не мало позабавило. — Как ты сразу заговорила! – отсмеявшись сказала девушка, — Ещё минуту назад ты рисковала валяться в грязи с простреленной головой, а уже набралась смелости языком чесать! Смотри, как бы я твой болтливый язык не выдернула за такие слова. Астер, наверняка, уловивший их разговор, уже просто решил не вмешиваться, а потому обогнал девушек на несколько шагов и продолжил идти впереди. Еврейка стиснула зубы, но ничего не сказала в ответ. — Так-то лучше, — улыбнулась Аделин, — Кстати, у тебя есть имя? Надеюсь, мне не придётся придумывать новое, как собаке. Наконец высокая красивая девушка выпрямилась во весь рост и взглянула на Аделин сверху вниз. Такая разница в росте ей определённо льстила. — Моё имя Миррэ, — гордо сказала она. — Почти как Мирра, да? Упорство, решительность и твёрдость. Что ж, по тебе видно, — язвительно ответила Аделин и прошла вперёд, грубо утягивая за собой поводок, — что ж, моё имя ты уже слышала. Миррэ ничего не сказала. Еврейка только думала о том, как это унизительно чувствовать себя собачкой, которую подарили на день рождения ребёнку. К ней, наверняка, так сейчас и относятся — как к собаке. Собаке, которая по глупости испачкалась в грязи. Хотя даже к собакам отношение лучше, чем к евреям. Девушка тяжело вздохнула: часть жизни она уже прожила в клетке, но там не было угрозы для жизни. Пока что не было. А сейчас она перешла в рабство, где в любой момент от неё могут избавиться, как только надоест. Пересекая многочисленные покошенные дома, еврейка не могла унять мысли о побеге, но она понимала, что в таком случае её быстро прикончат. Ей оставалось только вести себя смирно. В этот момент босая нога по щиколотки неприятно увязла в грязи. Девушка брезгливо поморщилась, хотя ей было не привыкать. Аделин заметила это и слышно усмехнулась. Осталось преодолеть ещё приличное расстояние, прежде, чем они смогут сесть в машину. Местные пейзажи в темноте вырисовывались ещё более устрашающими чёрными силуэтами, нежели при дневном свете. Словно, как в другом мире, отделенном от роскоши и богатства провинции, здесь царила только мгла и разруха. Даже бесформенные тёмные тучи клубились над этим местом, казалось так низко к земле. Разумеется, подобные кварталы с трущобами всегда располагались на окраинах города и были ограждены высокими металлическими заборами или же отделялись от цивилизации множество километров и пустой равниной. За такими районами никто не следил, да и правительству они были неинтересны. Просто не допускалось, чтобы жители этих мест по своей воле их покидали. Зачастую именно в подобных кварталах строились все так называемые еврейские приюты — дома, в которых содержались и продавались люди. Даже не всегда именно бывшие жители Израиля. Туда мог попасть любой сброд или любой представитель низшей расы, за жизнь которого никто не хватится. Или, как часто случилось, семьи, изведенные бедностью, сами добровольно отдавали в рабство или же публичные дома своих дочерей, получая за это некоторую сумму денег. Спустя некоторое время на горизонте наконец показались очертания белого мерседеса, который так неуместно смотрелся на фоне бедного захолустья. Астер нащупал в кармане пульт от машины, нажал на кнопку, и автомобиль несколько раз моргнул тусклым светом фар. Аделин удовлетворительно вздохнула — наконец-то они скоро вернутся домой. — Как же мы посадим в автомобиль твою еврейку, если она с ног до головы в грязи вымазана? — вопросил осуждающе отец. — Если ты не забыл, пап, она в таком состоянии по твоей милости, — саркастически ответила Аделин, предупредительно дернув за ленту. — Какая разница? Она запачкает весь салон, который, между прочим, стоит в десять раз дороже твоего подарка! — возмущенно ответил Астер, — Я бы даже в багажник не посмел её посадить. — Пап, пусть она поедет хотя бы в багажнике! — возгласила Аделин. Миррэ не на шутку разволновала эта информация, ей не хотелось ехать в багажнике, словно какой-то мешок с картошкой. — Тем более у нас не один такой автомобиль! — продолжила Аделин и невозмутимо подняла взгляд на отца. У неё не было настроения на конфликты, но отмалчиваться спокойно сейчас она тоже не могла. Эмоции отобразились на её лице, её рот нервно скривился, — Мы сейчас с тобой оба тоже испачканы, хоть и меньше, чем она. А раз мы все равно будем сидеть в машине и замараем сидения так, что придётся менять весь салон, почему бы не впустить её!? Не дожидаясь ответа отца, Аделин небрежно дернула за ручку и распахнула переднюю дверь авто, как бы указывая отцу, что разговор окончен. Астер спорить не стал, он только негодуя устроился на водительское сидение, также громко захлопнув несчастную дверь, что, казалось, вот-вот отлетит с шарниров от столь сильного удара. Миррэ, хоть и ненавидела весь немецкий род, однако она была поражена дерзостью и упорством немецкой девчонки, что так кинулась её защищать. Она ведь могла просто промолчать или же усадить Миррэ в багажник, но не сделала этого. «Почему?» — это вопрос будоражил и терзал девушку. Задумавшись, еврейка в ступоре застыла перед машиной. — Чего стоишь? — негодовала Аделин, — Садись давай, а то действительно будешь всю дорогу ехать в багажнике. Голос из салона рассеял все раздумья девушки. Аделин выглядела уставшей и напряжённой, её брови свелись к переносице. Миррэ, осторожно села у другого окна. стараясь не занимать много места и чуть теснее вжавшись в дверь. Ей мерзко было ехать с теми, кого она ненавидела и презирала. Астер нажал на газ и автомобиль тронулся с места. Миррэ отвернулась в сторону окна, чувствуя на себе обжигающий взгляд немки. Ей не хотелось разговаривать или отвечать на бессмысленные вопросы. Аделин же спустя некоторое время последовала примеру еврейки и тоже отвернула голову, когда убедилась что еврейка решила её демонстративно игнорировать. И даже не посмотрела в её сторону. Что ж, у них ещё будет время — это не сильно удручало именинницу. «Почти все животные ведут себя апатично, стоит им попасть в новый дом. Вот и эта такая же» — подумала про себя девушка. За окном мелькали и быстро смеялись тёмные пейзажи, складываясь в одну размытую картинку, снег с дождём каплями скатывались по стеклу. Дорогу было плохо видно. А гробовая тишина в машине нагоняла на Аделин тоску и грусть. Всё трое ехали грязные, уставшие и нервные, каждый думал о чем-то своём и никто не стремился нарушить пожирающую тишину. Было только слышно, рёв двигателя да треск льда под колесами да плач снежинок, умирающих на стёклах автомобиля, от включённого внутреннего обогревателя. В контрасте температур плавился воздух, пронизывал и согревал промерзшие тела троих людей. Дорога показалась Аделин ещё длиннее, чем в прошлый раз, девушкой начала овладевать дремота. И она не заметила, как плавно провалилась в сон. Однако на третьем часу поездки двигатель затих, оповещая тем самым о прибытии. Не проснувшись полностью, Аделин слишком резко встала и ударилась головой о потолок машины. Грязно выругавшись под нос, она зло дернула за поводок. Еврейка успела среагировать на движение и вышла быстрее, чем ошейник успел бы сдавить её горло. Все трое вышли из машины. Взору Аделин предстала уже знакомая ей до боли картина её родного особняка. В отличие от еврейки, столько лет жившей в стенах клетки, для Аделин вся эта роскошь являлась привычной и даже изрядно надоевшей. Взору Миррэ, напротив, предстал совершенно иной мир, недоступный ей раньше. Хоть богатство и вызывало у неё ассоциацию с гнилой аристократией, она не могла не восхититься про себя внешним убранством здания, его строгим и холодным великолепием да возвышающимися острыми крышами, что устремлялись к небу. У девушки перехватило дыхание и забилось сердце — несмотря на свою жизнь, ей было близко чувство прекрасного и, возможно, в самых скрытых уголках подсознания, её посещали мысли о лёгкости подобной жизни. Нельзя было остаться равнодушным к позолоченной, вьющейся узорами, калитке с вставками драгоценных камней, к этим вымощенным полированным мрамором дорогам, что глаже льда и чище снега, даже при такой темноте переливающихся серебряными искрами, к высаженным на равномерном расстоянии клумбам изящных цветов. Затаив дыхание, Миррэ на минуту остановилась, не в силах вымолвить и слова. Но одна возвышающаяся над массивной дверью забора таблица с гравированными буквами заставила девушку поднять взгляд. Её сердце пропустило несколько ударов, но на сей раз от охватившего её ужаса. Она оцепенела. Витиеватым красивым почерком, как на старых письменах, в каллиграфическом росчерке чётко читалось: «Усадьба семейства Гитлер».