Отмель затерянных мечтаний

      Невыносимый грохот содрогал всю квартиру, стёкла тихонько гудели, а в вентиляции завывал ветер, пока ветви старого клёна долбились о стены многоэтажного дома. Разъярённый ураган мазал листьями по окнам, словно белый шум по телевизору. Но звуки тех же помех были едва различимы на экране, а картинка так же плыла под ними:       «Застрахованное имущество будет рассмотрено в ближайший срок, вследствие чего пострадавшим оплатят полную медицинскую страховку и возврат средств за испорчен-».       Следом телевизор тухнет с характерным щелчком, а экран ещё пару секунд приятно потрескивает, словно поленья в камине.       Мальчик в испуге переводит взгляд на сестру, пока та с аскетичным лицом крутит в руках пульт от телевизора.       — Н-наши родители... Они...       — Я не знаю. Нет... Вряд ли, — её лицо сморщилось.       За окном непродуваемый ливень, раскаты грома и ужасающая тишина в квартире. Старые деревянные окна начинают протекать, а вода медленно струится по дешёвым обоям, наклеенным словно в позапрошлом веке. Внутри дома не слышно ни одного звука кроме жалких всхлипываний.       Миядера вздыхает, сокращая расстояние между ними.       — Всё будет хорошо, слышишь меня?       — Н-но-       — Никаких «но». Ты же веришь мне?       Он неуверенно кивает, впиваясь в рукава её блузки.       — Вот и славно. А родители разозлятся, если узнают, что мы ещё не спим. Половина двенадцатого, мы с тобой засиделись. Они придут в бешенство, когда узнают. Пойдём ложиться.       — А мы не можем подождать родителей? — неловко интересуется Корекиё, перехватив её руку.       — Нет. Они говорили не засиживаться допоздна, а мы их подвели.       — И т-ты... Расскажешь им об этом..?       — Делать мне нечего, — возмущённо произносит девочка, воспользовавшись положением, и поведя его за руку в комнату. — Хочешь чтобы нам влетело? Я не горю желанием. Договоримся на том, что легли, как и положено — в десять. Хорошо?       Брат кивает, послушно присев на кровать, куда та его направила. Сестра спускается на колени, и начинает расстёгивать пуговицы его рубашки. Переодев брата в пижаму, она укладывает его в кровать, садясь рядом. Укрыв тяжёлым одеялом, девочка целует Корекиё в лоб, разглаживая складки пододеяльника.       — Спокойной ночи, — нежно произносит девочка, собираясь покидать его.       Всё тело в трепете, в объятиях чёрного сумрака ночи он вновь переполняется рыданиями, а сестра обеспокоенно присаживается обратно, перепуганная не на шутку.       — Киё, что случилось? — вопрошает она, нависая над его беспомощным телом, пока и сама томится в противном неведении. — Скажи мне, что тебя беспокоит, милый.       Он захлёбывается в слезах, не в силах вымолвить ни слова, и казалось, словно он просто разучился дышать.       — Это из-за родителей? — непонимающе спрашивает Миядера, поднося руки к его лицу.       Он пару раз судорожно кивает, а лицо искривляется в паническую гримасу. Девочка ложится рядом с ним, позволяя ему прижаться к её телу, ища ласки и защиты. Ему было известно, что она никак не может повлиять на судьбу, но от одних мыслей о том, что сестра может успокоить хотя бы его, на душе становилось легче.       Брат утыкается лицом в её плечо, размазывая слёзы по одежде. Она тяжело вздыхает, нежно похлопывая по его спине, нашёптывая на ухо расслабляющие рассудок слова. Он расплывается в её тёплых объятиях, чувствуя сонливость, но без возможности уснуть. Мальчик занимает собственные мысли всем, чем угодно, лишь бы не чувствовать подступающей тревоги.       Корекиё разглядывает поверх её плеча до тошноты знакомую квартиру. Неловкие полоски на обоях цвета сушёного мха. Они переплетены с абстрактными геометрическими узорами, словно снизошедшими с картин Климта; все выдержаны в тёмной цветовой гамме, с просветами полустёртого золотого блеска. Слева от двери стоит старый шкаф, что не закрывается не столько из-за того, что дверка держится лишь на верхней петле, сколько из-за обилия вещей, возложенных в него. Казалось, если он и закроется окончательно, то уже через пару минут просто лопнет. Красный геометричный ковёр украшает дешёвый линолеум и держит на себе большинство предметов интерьера. Его ворс подсвечивается картонным абажуром старой лампы, что делает свет болезненно-жёлтым, а большое, необрамлённое зеркало отсвечивало на противоположную стену блики, озаряя картину авангарда.       «Я ненавижу геометрию в жизни», — твердила мать на постоянной основе, как только речь заходила про ковёр или те самые картины. И все были с ней согласны, кроме отца. И именно его мнение ценилось здесь сильнее всех остальных, и если бы не он, всё это, с позволения матери, полетело бы с хлипкого балкона в ту же секунду.       Но сейчас тот ковёр стал единственным успокоением, глядя на него хотелось разглядывать в ромбах странные узоры, успокаивать себя мыслями, что всё хорошо, несмотря на отвратительное предчувствие.       В пустоте стали слышны тихие, мелодичные напевания без слов, но ещё немного погодя сестра, нежно обхватив его, начала тихо петь. Её голос почти незаметен из-за бушующей погоды, едва ли можно было отыскать те ноты, вырывающиеся прямиком из дрожащей гортани.       — На море буря, Она всё злее. Бьются и бьются о берег волны, — голос её тихий, плавный, словно кто-то проводил смычком по скрипке. — Не бойся бури — Она утихнет, — продолжала она, нежно покачивая из стороны в сторону. — Ангелы море для нас успокоят...       Колыбельная в её исполнении стала именно тем, что помогло успокоить нервы, и он изнеможённо утыкается в её шею, чувствуя как дрожь проходит и по телу сестры, как самой ей страшно, но голос ни разу не дрогнул. Он ощущает её тёплые руки на своей спине, и от этого становилось спокойнее.       Дождь за окном продолжал барабанить, а ветки бились о стекло, словно мертвец стучал фалангами пальцев. Как зимой окна облепляет единый пласт льда и морозных узоров, так и сейчас стекло стало пристанищем нескончаемого водопада, что смешивался с пылью, казалось, оседавшей веками, и с комьями грязи, что летали по улицам. Дороги превратились в реки, а середину города постигла участь Венеции.       Часы пробили двенадцать, маятник заходил ходуном, лампа дважды моргнула и потухла. Квартира замерла в тишине и темноте. Корекиё прильнул к девочке ближе, перехватив её плечи.       В замочной скважине с резким грохотом появился ключ, отчего дети переполошились и вскочили с кровати. Сердце бешено забилось, страх обуял рассудок, невыносимая тошнота подступила к горлу. Дверь квартиры открылась. На пороге стояли родители, их силуэты освещались подъездным светильником, а сами они были чёрными, словно вылезли из болота. Для завершения картины не хватало лишь вуали из водорослей, и пары раков, зацепившихся за вполне сносную одежду, в которой они выходили, и ужасно неприемлемую прямо сейчас, после всего пережитого.       Дети кинулись к ним в объятия, крепко прижимаясь к мокрой одежде. Отец постарался разогнать их, а мать притянула к себе Миядеру и начала целовать её в макушку и щёки, прижимая к себе, словно последнее оставшееся сокровище.       — Ну всё-всё, отойдите, сейчас и вы будете все мокрые, как чёрт-те что, — продолжает озлобленно отец, скидывая с плеч грязную куртку.       — Вот видишь, всё хорошо. А ты переживал, — произносит сестра, хватая мальчика за руку, оттаскивая от родителей.       Вся одежда отправилась в ванну, ожидая момента, когда грязь отмоется в одной из стиральных машин дешёвой прачечной. Кухня же стала наполняться теплом от чайника, а его носик испускал крохотные клубы пара, растворяющиеся в тёплом свете единственной лампочки.       Дети с интересом разглядывали измятый и влажный листок, который спустя пару секунд оказался у матери в руках. Она радостно глядела на следы ручки, что протекла на другую сторону копии документа.       — А что это такое? — интересуется Миядера, придвинув ближе чашку только что вскипячённого чая.       — Узнаете всё несколько позже.       И самодовольно усмехнувшись, ушла в комнату к отцу. Вернулись они вдвоём уже без документа, и сели напротив детей.       — Скорее допивайте, и ложитесь спать. Время уже позднее.       — Можно немного посидеть с вами? — с присущей наивностью спрашивают дети, ожидающе смотря на родителей.       Мать с доброй улыбкой взглянула на них и нежно покачала головой в разные стороны. Выговор дети не получили. Единственное, что в тот вечер им ещё удалось услышать — это просьбу идти спать прямо сейчас, и разговоры родителей на кухне. Лёжа в кроватях, они не переглядывались и не произнесли ни слова, не вставали и не притворялись. Они старались различить что-то из буйных разговоров на кухне.       — Будь проклят этот день! — озлобленно буркнул отец, себе под нос.       — Ага. Думала, прямо там с жизнью и простимся. Одному Богу известно, почему мы концы не отбросили. Но зато, — многозначительно протянула женщина на кухне. А что «зато» было непонятно.       Их голоса становились всё тише, а сознание детей всё туманнее, тело охватывала мягкая пелена спокойствия, а безрассудность покинула черепную коробку, отчего до разума добрался долгожданный сон.       Следующий же день начался гораздо спокойнее. Прежнего буйства погоды уже не было, зато миру открылись все последствия той страшной ночи. Вырванные с корнем деревья, свалившиеся на черепичные крыши, поломанные провода проводки, ужасный мусор на дорогах. Казалось, асфальт скоро просто всплывёт, а песочные дороги превратились в кашу, из которой на берегу пляжей дети лепят красивые замки, но между ними было единое отличие: в дорожной каше вода не была связующим, она преобладала.       Плохие погодные условия повлияли так же и на распорядок дня, ведь машина, прибитая на трассе старым деревом оказалась вкрай непригодна для поездок, отчего родителям пришлось добираться до работы окольными путями, а детям тащиться на другой конец города пешком. Миядера же должна была сопроводить брата до младшего звена, отчего выходить нужно было ещё раньше.       — Как ты думаешь, что это была за бумага? — с интересом начинает мальчик, поглядывая по сторонам, в поиске других живых душ.       — Завещание.       Корекиё едва заметно замычал вдумываясь.       — А мне кажется это-       — Можешь не думать. Это завещание. Им перепадает наследство.       Крекиё удивлённо переводит на неё взгляд, несколько недоверчивый и напуганный:       — Т-ты знаешь об этом?       — Они просто не умеют прятать нужные предметы. Это досталось им после смерти дедушки, поэтому они с такой радостью и поехали на похороны.       Голова мальчика опустилась, словно в обиде на родителей. Они всегда боятся сболтнуть лишнего, поэтому по возможности стараются молчать. Это было единственным разочаровывающим моментом, который преследовал его в отношении родителей, а большего он и думать себе не позволял.       — А о каком наследстве речь? — внезапно спрашивает брат, поправив лямку сумки.       — Я думаю, мы скоро переедем в новый дом, — её голос приобрёл мечтательный оттенок, и она задумалась, глядя на тяжёлый купол серых облаков, засоривший небо. — Там было сказано про недвижимость, поэтому... Помнишь ведь, как папа рассказывал про своё детство, проведённое в замке графа Дракулы? — подавив смешок спрашивает девочка. Корекиё смущённо кивнул. — Мне кажется, он имел в виду именно это место. В любом случае нам нужно ждать ещё полгода, чтобы окончательно в этом удостовериться.       Все мысли забились поместьем, что было вырвано словно из далёкого туманного Альбиона, с высокими пиками, устремляющимися прямиком к небу, а водосточные желоба крыши венчали фигуры мифических персонажей. Настолько ярким был тот образ, возводимый в мечтах, что ещё буквально пара минут раздумий, и он вот-вот появится перед глазами.       Незаметно для самих себя, они уже подошли к воротам младшей школы, и оглядевшись по сторонам, Корекиё почувствовал себя дурно. Он со страхом посмотрел на сестру. Вид у девочки сделался грозным, а сама она помрачнела:       — Только чур никому не говорить про то, что ты знаешь, и уж особенно родителям! Мальчик понимающе кивает, наблюдая за мгновенной переменой её эмоций в спокойное русло. Она наклоняется к нему и целует в макушку.       — Вот и славно. Удачного дня.       И после этого продолжила свой путь уже в одиночестве, пару раз ладонью помахав ему вслед. Волосы развивались от мягкого ветра, а юбка вздымалась, оголяя худые бёдра, виднеющиеся из-под тёмных чулок. Именно в тот момент он осознал, что всегда чувствовал к ней нечто большее, чем мог себе представить.       Нужные шесть месяцев проходили слишком долго, каждый день был мучительнее предыдущего. Когда за два месяца до переезда родители всё же раскололись, детям пришлось выражать ненаигранное удивление и радость, хотя радость и впрямь была искренней. Все вещи медленно перекочёвывали в коробки, которыми была заставлена вся прихожая и немного кухни. Жить в голых стенах последние месяцы казалось очень тоскливо, на полу не было мягкого, но раздражающего ковра, зеркало не отсвечивало солнце, а авангард не раздражал своим присутствием, но всё же жизнь казалась разочаровывающей.       Родители решили переехать в дом с началом каникул в школе, что детям было лишь на руку, больше времени, чтобы разведать все закутки «готического поместья». И лишь покупка машины помешала всем планам, отчего все ожидания пошли крахом. Фургон с коробками уехал к новому дому, а отец осваивал старый Бьюик, чувственно ощупывая рулевое колесо.       Всю дорогу по пути в новый дом, Корекиё не мог оставить мысли о школе. Всего через пару дней ему придётся вновь ступить за её порог после долгожданных каникул, что пролетели излишне быстро. Как только он вспоминал одноклассников, у него перехватывало дыхание от несправедливости, обрушившейся, считай, с первого дня присутствия в новом коллективе. Он не считался красивым, а скорее пугающим, постоянно сидел в стороне, писал что-то в блокноте, пускай и коряво, но всяко лучше, чем остальные, ведь выводить иероглифы его учила сестра. Именно о ней он думал каждый урок и перемену, ощущая, как время медленно тянется, оставляя после себя неприятный шлейф безделья.       Когда к нему подходили одноклассники, он растерянно смотрел на них, не в силах понять, что они хотят от него. Социализация вскоре была завершена, класс разбился по группам, а он был один, окончательно упустив своё счастье освоится в человеческом обществе. Сестра была разочарована, что у него так и не получилось завести друзей, или хотя бы приятелей, но поддерживала его в трудные минуты, помогая с домашними заданиями и поделками. Она понимала его, ведь когда-то и сама через подобное проходила. Она тоже считалась изгоем, но не допускала, чтобы кто-то покушался на её здоровье сильнее, чем это сделала природа. По причине болезненности, девочка большую часть времени отсутствовала, но обучение давалось ей гораздо легче, чем сверстникам. Осознавая, что они находятся в одинаковом положении, по возвращении домой они большее время проводили вместе.       Корекиё сам не до конца разобрался, что сделал не так: ни с кем не вступал в полемики, никого толком не трогал, но кому-то показалось мало того, что Шингуджи ни с кем не общался, и этот кто-то решил отомстить. Так мальчик и нашёл в своём блокноте чей-то смачный плевок, а ручка в пенале была обёрнута склизкой липкой жвачкой, так что наклеила поверх себя ещё и цветные карандаши. Получился большой комок канцелярии, что была визуально испорчена. Он никому ни о чём не сказал, и впредь всегда убирал вещи, перед тем, как выйти из класса.       А теперь, когда одноклассники начинали прилюдно шутить насчёт его внешнего вида, застенчивости и странного поведения, он окончательно замкнулся в себе, не в силах противостоять их действиям. Он продолжал хранить молчание, накапливая всё это в себе, боясь показаться слабым перед сестрой и издать малейший писк перед одноклассниками.       Думы о школе не приносили ничего хорошего, и он лишь сильнее вжался головой в стекло пыльной машины. Всё оставшееся время он смотрел за сменяющимися деревьями и столбами электропередач.       Ехать до того места было не столь долго, как рассказывали родители, то ли они солгали из-за нежелания слышать вопросы в духе «долго ещё?» и «мы скоро приедем?», то ли свободное время странно распределилось.       Машина заехала на холм, где дальше простиралась большая равнина. По её бокам было большое количество деревьев, а сам дом, выполненный по всем канонам готической архитектуры, и был словно окаймлён не только в золочёный забор и небольшой, погнивший сад, но ещё в обрамление деревьев близкого к дому парка.       Как только автомобиль остановился, дети сорвались с места и ринулись к воротам. Взглядом оба впивались в архитектуру, лепнину, большие бетонные колонны и небольшой искусственный пруд, едва ли его можно было заметить в проблесках сушёных листьев сада.       — Это выглядит как Версальский Кафедральный собор, — удивлённо произносит Корекиё, ладонью отыскивая руку старшей сестры.       Она сцепляет их руки вместе, повелительно притянув ближе.       — Даже лучше. Жить в месте, похожем на Нотр-Дам — возможность, которая предоставляется лишь в мечтах.       — Вам нравится? — с усмешкой интересуется женщина, укоризненно оглядывая здание, скрестив руки на уровне грудной клетки.       Дети восхищённо кивают. Всё их воображение было полно готических историй, и казалось, если отец прямо сейчас не отыщет ключи — они перелезут через калитку и проберутся в дом через окно, но порывы эти сдерживались волей старшей сестры, которой, несомненно, хотелось сделать это, но совесть и возраст не позволяли омрачать собственный статус умного, рассудительного ребёнка.       Все они ждут отца, что продолжает копошиться в машине выискивая связку ключей.       — Только не говори, что забыл их дома, — с упрёком отзывается мать, закатив глаза.       — Да я помню, что брал их.       Женщина цокает языком, отвернувшись от главы семейства, после чего подошла к детям. Положив руки на плечи девочке, она наклоняется, а на лице можно было с лёгкостью прочесть усталость. Глазницы впали, очерчены синим контуром, что так старательно был замазан уже стёршимся тональником.       — Как вы думаете, что внутри?       Дети задумываются, пару секунд мечтательно размышляя:       — Картины, люди с которых будут оживать по ночам, — с загадочностью произносит девочка. — И отдельная комната, — тут же шёпотом подхватывает она, с улыбкой смотря на женщину.       Корекиё расстроенно сжимает её руку, а брови поползли вверх. Нижняя челюсть задрожала, а он сдержался, чтобы не заплакать.       — Киё, а ты как думаешь? — переспрашивает женщина, глядя на сына.       — Б-большой буфет... Как из книжек и стихов... С красивой посудой и не только...       — Дубовый, сумрачный и весь резьбой увитый, Похож на старика объёмистый буфет, — улыбается девочка, притянув его ближе к себе. — Он настежь растворён, и сумрак духовитый Струится из него вином далёких лет.       Мальчик кивает, словно именно это и желал услышать.       — А ещё огромный страшный чердак, — продолжает с усмешкой девочка, похлопав брата по голове. — И граммофон с виниловыми пластинками.       — Чердак там точно будет, — отзывается отец из машины.       — А на чердаке можно попробовать отыскать и всё остальное. Давай быстрее, — ворчит мать, отходя от детей.       Дождавшись, когда она отойдёт дальше, Корекиё с разочарованием поднимает взгляд на сестру, и тихо спрашивает:       — М-мия, ты хочешь раздельные комнаты?       — Так будет лучше для нас двоих. Нам требуется место, чтобы мы могли отдыхать друг от друга, и проводить время наедине со своими мыслями. Личное пространство, проще говоря.       — Н-но... — он вновь потерянно сжимает её ладонь, из-за чего девочка отнимает свою руку из его хватки и мягко притягивает мальчика к себе, обнимая за плечи. — Мне страшно одному. Этот дом красивый, но он пугает...       Он прижимается к девочке ближе, а она успокаивающе поглаживает его по голове.       — Ты даже не был внутри. Может там всё в розовом, и милых ангелочках. Тоже страшно?       Уткнувшись лицом в её грудную клетку, он кивает. Девочка устало выдохнула.       — Я буду приходить к тебе перед сном.       В надежде он поднимает на неё глаза, что стали выглядеть гораздо ярче и больше из-за подступивших слёз. Миядера пару раз аккуратно похлопывает по его макушке рукой.       — Обещаешь?       — Конечно обещаю.       А буквально через пару секунд машина захлопнулась, и отец со внутренней гордостью достаёт ключи и отпирает калитку. Дети пробегают по широкой мощёной дорожке, что из-за влаги дождя потемнела. Девочка восхищённо озирается по сторонам, уйдя вперёд, дальше родителей и брата. Когда она прокрутилась на одной ноге, подол её платья элегантно поднялся вверх, а волосы мягко приземлились на плечи. Она остановилась перед дверью, в ожидании остальных, разглядывая дикий палисадник и поросшие сорняком клумбы.       — Этот сад будет восстановлен, или так и останется заброшенным?       — Посмотрим. Сейчас ничего точно ответить нельзя.       — Зальём это всё цементом, получится красивый цементный сад. И мороки меньше, — добавляет устало мужчина к словам матери, отпирая массивную дверь.       Девочка в отвращении отвернулась от отца, а в голову полезли неприятные мысли, дополненные противным исходом.       «Не хватало только, чтобы ты упал в ту жижу, а мама умерла от болезни, и мы замуровали её труп в ящик, залив цементом», — и девочка тут же постаралась избавиться от этих мыслей, выгоняя дурные воспоминания.       Дверь отпирается, издав пронзительный скрип, от которого по спине прошлись мурашки. Из дома повеяло запахом мокрого дерева и шлейфом шалфея.       — Здесь прихожая больше, чем наша прошлая квартира! — восхищённо произносит девочка, озираясь.       — Можете пока пройтись, посмотреть, что внутри. Но если решите пойти на чердак — аккуратнее по лестницам! Там не было никого больше...       — Почти девяти лет, — добавляет мужчина за неё.       Дети кивнули и ринулись с места, вбегая в дом. Лёгкий ситец шторы пошёл волнами от мягкого ветра, что внутри дома был так редок, оттого и пыль с ткани вскружилась.       — Главное не сломайте ничего, здесь много дорогих вещей! — вслед детям кричит женщина, доставая из замка ключи, что с грохотом прилетают на подоконник. Но они её уже не слышали.       — Пойдём на чердак! Скорее, давай найдём чердак! Вдруг там мансарда? Чур это будет моя комната!       Она весело пролетела по лестнице, взвинтившись вверх по ступеням.       — Я тоже хочу комнату на мансарде, — жалобно протягивает брат, едва поспевая за ней.       Девочка хихикнула, приостановившись на лестнице. Она заглянула в зеркало, обрамлённое в бронзовую рамку, поправив растрепавшиеся пряди волос.       — Так и быть, поделюсь, — смиловалась она, лукаво взглянув на него. — Сможешь приходить ко мне в гости. Разрешаю.       Она сделала реверанс и слегка согнула колени.       — А теперь давай быстрее! Это ведь так интересно!       Миядера берёт его руки и пару раз прокручивается с ним на большой площадке, подходя ближе к другой, ведущей на второй этаж. Встав в самом конце, на последней ступени, они оглядываются по сторонам, жадно хватаясь взглядами за странные предметы интерьера, запоминая каждую мелкую деталь.       — Нам туда.       Страшная винтовая лестница вела на чердак, и была гораздо более хлипкой, чем главная, соединяющая пролёт первого и второго этажа. На этой же круговерти и чёрт, поднимаясь, переломал бы все ноги. Её ступени словно бы западали на пару сантиметров вниз, с каждым новым шагом, тело охватывал страх, словно именно сейчас, доска не выдержит и обломится, и он полетит вместе с той ступенькой, прямиком в преисподнюю.       — Да ты правда боишься? — недовольно спрашивает девочка, отстраняя его ближе к перилам.       Брат ухватился за них, словно спасаясь от сильного урагана, ноги затряслись, а всё тело пробил озноб. Локти запрыгали ходуном, а он напугано смотрит на ковёр, облепляющий лестницу.       — Заметь, родители сказали, что до нас этот чердак не посещали девять лет. Это значит, что мы будем первыми! Пошли скорей.       Она выхватывает его руку, и начинает с топаньем подниматься, ощущая лишь тягость в ладони. Корекиё крепко вцепился в неё и не сдвинулся с места. Он умоляюще смотрел на сестру потерянным взглядом.       — Ты чего? Что с тобой?       Мальчик не отвечает, лишь сильнее впиваясь в её ладонь, а вторая рука начала неистово трястись. Изнеможённо, Миядера отцепляет его от себя и поднимается выше, дойдя до самой двери. Развернувшись, она продолжила выжидательно глядеть на него, раскинув руки.       — Если она не сломалась подо мной, она не свалится и от твоего веса. Иди ко мне, Киё.       Сквозь страх, словно через ветви терновника, Корекиё попытался аккуратно пробраться выше, перецепляя руки по перилам. Ковёр на ступенях стал громоотводом от мыслей о досках, что безбожно скрипят под его ногами. Он почувствовал касание до своего плеча и взглянул на сестру. Та спокойно улыбнулась и выдала тихое: «Молодец. И совсем ведь нестрашно».       Она нажала на латунную ручку, из-за чего забытая почти десятилетием дверь приветственно проскрипела. В глаза прилетел столп пыли, и чуть не снёс их, словно снежный вихрь. Нос защекотало, появилось желание чихнуть, но даже поднявшейся пыли не хватило, чтобы и впрямь сделать это. Лишь напрасно заслезились глаза.       — Здесь темновато, — говорит Корекиё, заглядывая через её плечо.       — Но красиво.       Потолок низкий настолько, что антикварный сервант, забитый старыми тряпками и ненужной макулатурой едва ли не упирался в дряхлые доски. Розоватый свет окна впивался предзакатными лучами в разноцветные стёкла склянок, отсвечивая солнечными зайчиками не хуже коридорного витража.       Ненужные поломанные стулья, плетёные кресла, которые предназначались для отдельной мансарды, но её так и оставили лишь в планах. Шкаф с крохотными ящичками, коих было около двух десятков, словно в больничном отделении, или библиотеке. Под каждой ручкой была крохотная надпись, но лишь немногие сохранились под покровом времени.       Птичья клетка, до верха набитая соломой, венчала высокий старый стол, надломленная ножка которого упиралась в стопку бульварных романов. А на столе было ещё много разных вещей, в число которых входили и старые пластинки, некоторые из них были надломлены, в то время как другие – расплавлены.       — Здесь очень пыльно, — жалуется Корекиё, стараясь идти рядом с девочкой, ни на шаг не отставая от неё.       Она не обращает внимания на его слова, хватаясь взглядом за новые вещи, будоражащие внимание и воображение.       Миядера начала шёпотом читать названия приправ, спрятанных в старой шкатулке.       — Тмин, корица, анис, куркума, — она заострила внимание на баночке с жидким содержимым, в отличие от остальных. — Лаудан-       Глаза её сделались стеклянными и огромными от удивления. Она аккуратно поставила баночку на место, подхватив брата за руку. Тот непонимающе огляделся, прищуриваясь, но разглядеть так ничего и не смог, потому что она отвела его в сторону.       — Смотри, здесь учебник латыни!       В удивлении, он ринулся к ней, позабыв обо всём. Дальше взгляд перекинулся на старые книги, дневники, пару шахматных фигур, затем письма с сургучной печатью, кассеты, свечи, заточённые в смолу сухоцветы и насекомые привлекли спектр внимания. Глаза разбегались от обилия причудливых вещей, а руки были плотно прижаты к туловищу, чтобы ненароком ничего не сломать.       Выдохнув, Корекиё поворачивается в сторону сестры, что ушла в совершенно другой участок огромного помещения. Но по телу мгновенно разлилась волна оцепенения, и встав как вкопанный, он вытаращил глаза на противоположное солнцу, зашторенное лишь наполовину окно.       — Здесь столько всего, что и впрямь можно найти граммофон, забавно, правда? — со смешком произносит Миядера.       Ожидая ответа, она хватает из стопки тома старых журналов и перелистывает их мягкие страницы, заломанные по уголкам. Понимая, что уже его не услышит, она тихо вздыхает. Чердак опустел, и стало так тихо, что даже мыши перестали скрести зубами залежи старого мыла.       — Киё? — наконец зовёт его, обернувшись.       Увидев его, словно вкопанного в землю и проглотившего кол, она так же застыла на месте, удивлённо наблюдая за его испуганным выражением лица. Девочка всё же неловко сдвигается с места, и мелкими шажками приближается к нему, а тот не шелохнулся.       — Что случилось?       Она нахмурилась, когда не увидела и малейшей реакции на его лице. Недовольство снедало её, и она, перехватив мальчика за подбородок, подняла его голову, чтобы тот посмотрел ей в лицо.       — Почему ты такой напуганный?       — Т-там кто-то есть, — едва слышно произносит брат, взглядом указав на окно.       Всё ещё не до конца поверив брату, Миядера поворачивается в сторону окна, удивлённо отпустив его голову. В глаза бросилась тёмная фигура в чёрном фраке и фетровой федоре. Тело окунулось в мягкий тремор, а девочка вновь невольно нахмурилась, и ступила на шаг вперёд. Громкий грохот раздался по чердаку, бархатный гул остался звенеть в пустых склянках, отчего и у неё самой по телу прошлись мурашки. Несмотря на то, что ногой она топнула сильно, фигура ни на шаг не сдвинулась, не обернулась. Лишь задрожала и слегка пошатнулась, так и не остановившись.       Невзирая на риск, она решает подойти к окну, не оборачиваясь на Корекиё, не обращая внимания на его мольбы прекратить.       — Это... — недоверчиво начала девочка, — манекен, — разочарованно договаривает, коснувшись его деревянной руки. — Просто деревянный голем с обожжённой болванкой. Интересно, кто додумался спрятать его за портьерой...       Кукла и впрямь была как человек. Она задумчиво повёрнута к окну, меланхолично глядела на заброшенный сад. Рукой она примяла штору, так что мерзкие складки на пыльной ткани остались неразровненными волнами, как только девочка отодвинула его ладонь. Шарниры были большими и крепкими, сгибались нелегко, из-за чего манекен чуть не перевалился в сторону, когда Миядера хотела распрямить его руку.       — Пойдём отсюда, пожалуйста, — просит мальчик, так и не сдвинувшись с места.       — Ты правда боишься глупой куклы?       Тот кивает, а девочка хватает манекен за голову и разворачивает башку на мальчика, заинтересованно глядя за его реакцией. Тот лишь скривился, увидев обожжённый нос и впавший глаз, отчего "здоровый" выглядел как вылупленный из глазницы.       — Она конечно и вправду неприятная, но не настолько же.       Ответа не последовало. Чердак вновь затих, отчего на улице стали слышны голоса родителей. Они пытались разобраться с работниками службы перевозки, и похоже, получалось у них не особенно ладно.       Вздохнув, девочка подхватывает ладонь брата, и уводит с чердака. Быстро проскочив по ступеням вниз, она ждёт его, смотря за мучениями, которые он испытывает, пытаясь теперь спуститься по скрипящей лестнице. Как только у него получилось достигнуть ровного пола, сестра вновь перехватывает его и бежит исследовать остальной дом.       Мельком взглянув на всё, что находилось в этом поместье, дети и не заметили как потемнело. А ближе к вечеру всё обрело гораздо более устрашающий вид, отчего становилось не по себе.       Кровать была мягкая, и оттого ещё более неудобная. Водосточные желоба протекали, а капли мерзко постукивали о мокрую брусчатку, что было слышно даже через окно. Дом был погружён в полную темноту, отчего любые звуки казались ужасающими. Корекиё ворочался, с головой нырнув под одеяло. В памяти застрял образ того противного манекена, и казалось, теперь именно этот персонаж станет причиной плохого сна и кошмаров.       Подхалимски скрипнув, дверь в его комнату отварилась, и даже сквозь одеяло Шингуджи почувствовал прохладу, принесённую из коридора. И несмотря на возможности, он решил прикинуться спящим.       — Я знаю, что нас ждёт нечто гораздо большее, чем у нас есть сейчас.       Тихий смех разрезал звук капель. Корекиё дёрнулся, выползая из-под одеяла. Мягко присев на край кровати, девочка примяла простынь, её губы сложились в нежную улыбку.       — Я знаю, что ты боишься куклы, верно? А я её не боюсь. Я тебя успокою, чтобы тебе не было так страшно. Но взамен, прошу, успокой меня, когда мне будет плохо.       Сестра оплела его шею руками, изнеможённо уткнувшись в его плечо, словно пришла, чтобы почувствовать расслабление, а не подарить спокойствие брату. Дыхание перехватило, он почувствовал, как она дрожит, как часто бьётся её сердце, насколько холодными были её пальцы. В неуверенности, что следует отвечать, брат неловко кивнул, но было больше похоже, словно он дёрнулся.       Всё происходящее было настолько абстрактно, что верилось в реальность действий с огромным трудом. Они сидели так долго, пока усталость окончательно не вырвалась наружу, а глаза не слиплись от тяжести век. Девочка легла рядом с ним и от её присутствия действительно стало легче.